Спасай меня.

      На улицах Самары растекается бледно-розовый закат. Лето дарит природе искусственную красоту, пока квартиры небольшого города беспощадно гниют. Олег способен обращать внимание только на последнее явление, красивый заход солнца давно его не волнует. Эта звезда умирает и воскресает каждый день, а ещё каждый день по дороге домой молодой человек слушает музыку, как в последний раз. Он не сомневается в том, что дома этого делать не позволят часа два точно. На эти прекрасные сто двадцать минут своё расписание: крики, претензии, дешёвое недовольство.       Олег курит, стоя за два подъезда от своего. Так происходит потому, что быть увиденным матерью в окно и автоматически спалившимся не хочется. Взрослый мальчик уже слышал десятки полноценных лекций о вреде табачной продукции и, конечно же, алкогольной. Олегу не десять, а девятнадцать, и он знает, что вред — это необходимое слово для людей, привыкших контролировать других.       Табачный дым давно не приносит заезженного кайфа. Докурить побыстрее хочется, а вот возвращаться домой — не очень. Олег давно превратился в никотинового наркомана, который в пять утра нервно курит на лестничной клетке, трясущимися от страха руками выкидывает бычок и жует по целой пачке мятного дирола для того, чтобы скрыть последствия «приёма». Пачки, как закладки, спрятаны настолько мудрено, что самому закладчику тяжело вспомнить о существовании слишком хорошо скрытой доли сигарет. Такая изворотливость в этой семье — дело наследственное.       Второй наследник — законченный наркоман. Сашка — молодец, свалил из дома лет десять назад, приблизительно пять, и тоже назад, начал торчать. Олег слишком часто думает о том, что в определённый момент сорвётся и пойдёт по тому же пути. Сигареты ведь перестали откачивать, а дополнительная рюмка не мотивирует жить ради жизни. Да и помогало ли всё это когда-нибудь? Просто дар самоубеждения имеет свойство безвозвратно растрачиваться.       Смотреть охуенное кино, сформировавшееся из ярких глюков, уж точно лучше, чем доучиваться в колледже и совмещать две работы, а потом выслушать бесконечные монологи о собственной бездарности. Бездарный Олег ловко преодолевает десять лестничных пролётов, ещё на улице вместе с бычком растоптав заметную даже для посторонних глаз усталость. Когда ты последний ребёнок из пяти неудачных попыток, надо уметь быть идеальным. Боль, обида, да и вообще все эти страдальческие чувства лучше засунуть куда подальше — родители итак слишком долго растили тепличный цветок, заранее приняв решение засунуть взрослый организм в пыточную.       Олег снимает поношенные кроссовки только для того, чтобы отдать бате зарплату. Он давит из себя улыбку и выкладывает красные купюры, номинал которых пять косарей. Лживые эмоции, тяжелый труд — в ответ пустые глаза отца. Да, младший наследник слышал это всё сто раз. Девчонок в семье трое, им не на что жить… Олег боится вслух продолжать эти слова, но прекрасно знает о том, что мысленно их произнёс каждый член семьи: две идиотки умудрились найти себе несостоятельного мужика, третья додумалась такому нарожать детей. Родители мечтали о внуках? Заебись. Олег тоже мечтал стать настоящим медиумом, однако что-то не очень получилось.       — Это всё? — невнятно произносит мужчина, чьё лицо Олег мечтает просто не видеть. Хотя бы один вечер. У него невысокие требования. Да и когда к таковым сформируется привычка? В последний раз Олег требовал машинку на пульте управления в восемь лет. С тех пор все желания и даже выбор, простой человеческий выбор перетекли в пояснительные затрещины. Удивительный талант — понимать без слов. Олег его обладатель.       — Всё. У меня итак семь смен подряд в этом месяце было. Мне больше двадцати в целом не поставили.       Олег врёт лишь в одном — в слове из трёх букв. Из зарплаты он себе пару косарей оставил лишь потому, что всегда надо покурить и всегда надо это хорошо маскировать. Олегу кажется, что батя давно просёк: зарплата приносится в дом не полностью. Но он всё же молчит, и за это замученные глаза готовы искреннее благодарить.       — Ищи третью работу. — равнодушно заключает отец, когда складывает небольшую стопку купюр пополам и параллельно делает глоток из стоящей на столе бутылке пива.       — Даже не собираюсь.       Олегу кажется, что он просто отрубился где-то в маршрутке, и происходящее ему снится. Родители, кажется, на одной работе страдают, да ещё и в пятидневку. Для Олега такого графика не существует. Что мать, что отец в один голос заявляют, что у их единственного любимого сына выходных быть вообще не должно. Свободное время —начальная точка для того, чтобы начать торчать, а Олег же не хочет быть, как Саша.       Хочет. Иначе по-другому можно сойти с ума не от порошков и таблеточек, а от абсурда в собственной жизни. Ещё чуть-чуть, и Олег начнёт копить на снотворные. Нет, вырубается он без проблем. Просто если выпить больше положенного, то его растолкать даже не смогут, а значит наступит желанный покой.       — В смысле, блять, не собираешься? Значит, отец и мать должны…       Олег из последних сил подавляет в себе желание послать отца нахуй. Да, он бы поступил так без зазрения совести лишь потому, что родители лишили его человеческого облика. К почти двум десятилетиям Олег мечтает просто-напросто сдохнуть и не проснуться, однако как разъёбаная машина из последних сил продолжает делать всё для того, чтобы девчонки хоть как-то могли жить, справляться, а родители имели возможность не считать каждую копейку.       Олег мечтает, чтобы человечность в нём погибла.       Сейчас он просто не хочет драки, поэтому и покидает пределы ненавистной квартиры, которую когда-нибудь точно подожжёт. Показательно хлопает дверью, преодолевает один этаж наверх и оказывается на крыше. Здесь должно стать легче. Олег планирует утонуть в музыке, пожертвовать сигаретой, предназначенной для завтрашнего утра, но кривая исхудавшая спина решает добить его до конца.       Саша. От него осталось только имя и одна цифра — тридцать. Ему почти тридцать два, но в момент исполнения тридцати одного всё было также. Значит, когда он дойдёт до возраста ещё живого Иисуса, ничего не изменится. Да и дойдёт ли?       Олег не пересекался с братом месяца три. Теперь, нагло разглядывая его, не сомневается в том, что велика вероятность, что Саша уйдёт в мир иной вместе с живым Богом через годик, максимум второй.       Кости, пытающиеся вылезти наружу; трясущиеся тонкие пальцы, создающие тремор до предплечья; посиневшие губы, как у покойника и стеклянные, залитые бетоном глаза — всем этим обладает Саша. Тот родной Саша, когда-то смеющийся у реки и восхищающийся красотой неба.       У Саши ломка, и ему не свойственно ни одно чувство, кроме животного желания облегчения. Он испуганно вздрагивает и оборачивается, когда слышит скрипы недалеко от того места, где сидит. Подобие человека в нём стыдливо молчит, зверь закрывает лицо руками и протирает впавшие в лицо глаза. Саша давно всех близких избегает, даже их знакомых, но больше всего брата. Только перед ним ему стыдно, и только Олегу дозволено осудить.       — Хуёво? — Олег садится рядом и протягивает брату сигарету. — Покури.       — Спасибо. — благодарно хрипит раздавленный голос. Наркоману от любой подачки грех отказываться. Саша еле удерживает сигарету между пальцами, пытаясь поместить её между зубами. Трясущиеся руки не позволяют ему справиться даже с зажигалкой, которая всегда в кармане и всегда спутник для сгнившей души, которая становится чем-то единым с нагретой ложкой.       — Когда употреблял в последний раз? — отстранённо интересуется Олег, поджигая утреннюю Сашину сигарету ему и вечернюю себе на завтра.       — Вчера днём. — животное ищет силы даже для того, чтобы дышать и говорить. Оно кулаком вытирает лоб, пытаясь размазать и уменьшить боль, которая с каждым прикосновением обретает законную силу.       — Саш, неужели ты жить не хочешь? — почти что не ища смысла в собственных словах, спрашивает давно засыпанный землёй и съеденный червями Олег.       — Хочу. — тоже не думая, отвечает почти что настоящий Саша.       Олег слышит этот живой голос. Сейчас он почему-то даже не задумывается о том, что тяга к существованию у дядьки-наркомана, разменявшего всё и всех на заветную дозу, заключается в незнакомом здоровому человеку кайфе. Конечно, Сашка хочет жить. Хочет обдолбаться, желательно дозой побольше, чем обычно добывает, и остаться с самим собой наедине. В этом его жизнь.       Олег верит этому голосу и думает о том, что они с Сашей похожи. Оба одиноки, оба потерялись, и оба нуждаются в поддержке. Раньше Олег осуждал Сашу, а теперь почему-то не может. Впервые за месяц он по-настоящему улыбается и представляет, что Саша сможет влюбиться в чистоту естественного неба заново, а Олег сможет сделать это вместе с ним.       Надо спасти его. Он совсем один.