Валит, гад!

      Все лето длилась работа. Впервые в жизни Ирка с такой яростью выдирала сорняки и рыхлила землю на родненьком огороде. Даже бабка удивлялась ее прыти. Но с каждым ударом легче не становилось. Богатый урожай не спасал нервы.       От Навы не было ни звука. Молчала почта, которую бедная Хортица проверяла едва ли не каждый час. Писать дополнительно было бесполезно, но шел на убыль август, и где-то в районе желудка поселилось дерьмовое предчувствие.       Ирку ждал провинциальный университет, куда она подала документы (чтобы не пропало). В какой-то момент она уже готова была просто сесть среди этих чертовых грядок и зареветь как последняя дура.       Богдану ответили ещё в середине июля, у него уже была готова виза и собран чемодан. Его родители на радостях решили провести сентябрь в «среде», послушать как круто отпрыск балаболит по-польски. А Ирка продолжала копаться в грядках, изредка проклиная Судьбу, что не родилась в семье хотя бы среднего достатка.       Богдан, приходивший ежедневно и всегда помогавший в прополке, выглядел виноватым. Ирка не могла его винить, какая ж она была бы после этого подруга. Ему оплатили обучение, но не потому что сильно уж богаты, а потому что Богдан правда мог потянуть это. Он был умный, пускай и на полгода младше. В детстве это время казалось огромной пропастью, а сейчас… да и сейчас тоже.       Проснувшись одним утром, уже рутинно, перед чисткой зубов, Ирка открыла почту. Реклама, рассылка, реклама, письмо от языковой школы… И вот оно. Страшное, страшное письмо с ужасно нервным заголовком. Отправитель тот, все то, только щелкнуть мышью рука не поворачивается - онемела.       Ирка закрыла глаза. Глубоко вздохнула, кликнула по ссылке. Все ещё боялась открыть глаза, увидеть отказ…       Радостный вопль отвлек Елизавету Григорьевну от поливки огурцов. Но ничто не могло отвлечь ее от грядок (кроме сериала, но мы опустим). Она лишь кивнула со слабой улыбкой.

***

      — Да не нужно, бабушка! Меня с этим не пустят!       — Шо б детынка, да без бабкиной стряпни? Да ты ж на той границе с голоду памрэш, — причитала Елизавета Григорьевна, упаковывая уже пятый по счету контейнер с бутербродами.       Ирка лишь устало отмахнулась, заново открывая паспорт. Сумашедше-красивая виза красовалась первой на девственно чистых листах. Фотография, удивительно непаршивая, переливалась радужной вотермаркой, а рядом красовался срок.       Триста шестьдесят пять дней.       Сердце ещё раз сладко ударилось о ребра. Дрожащими пальцами, все ещё не веря в свою удачу, Хортица провела по надписи «Wiza». Черт возьми, она едет!       Бабка, словно чувствуя, что ещё год не увидит внучку, паковала целый дом. Ирка лишь слабо улыбалась, впервые в жизни ворчливая суетливость такого близкого человека практически обжигала нежностью.       — Ну а борщ-то можно?       — Бабушка!       Оставалось всего ещё целых пять часов до отъезда.

***

      Ирка опоздала. Даже не на занятие, на учебу в целом. Пока выдали визу, пока удалось выцепить автобус, пока… опоздала. Она нервно сжимала ручку единственного чемодана, хотя хотелось в нее вгрызться зубами. Всех уже даже расселили, все наверняка знакомы.       Быть новенькой… в новинку. Девчонка-из-балки, всю жизнь ходившая в одну школу, всю жизнь видевшая одних людей. Но тут - по-другому. Хотелось сесть прямо перед этой суровой комендантшей, которая так долго копалась в поисках ключей, и разрыдаться. Так хорошенько, чтобы утирать нос рукавом потрепанной джинсовки.       Но девчонки-из-балки не плачут. Они поджимают губы и смотрят исподлобья, как загнанные в угол волчата. Так, чтобы любой взрослый поспешил и посторонился.       Ключи в руке совсем легкие. Даже не ключи - один единственный ключик с пластиковым номерком. Лифт ужасно медленно тянет вверх, а вокруг - люди-люди. Болтают себе на своих языках, гомонят страшно. Даже наушники не помогают от этого шума спастись.       А перед дверью уже шумит в ушах кровь. Щеки краснеют, до малинового, Ирка совсем некрупная девчонка, а тут ещё тележку эту дали. Она неловко пытается открыть уже открытую дверь, толкает плечом. Пыхтит как паровоз, пытаясь просунуть все и сразу (хотя можно было бы по-очереди?).       — Помочь?       Дверь вежливо приоткрывают, за ней три любопытных лица с веселыми улыбками. Два с раскосым прищуром, а одно - лучащееся прямо радостным светом.       — Было бы славно.       И появляется абсолютно другой шум - славный шум маленькой толпы, отчаянно пытающейся втащить тележку в проход, который для нее не предназначен.

***

      Ирка не может сдержать смеха. Зажимает рукой рот, давится водкой с колой, а смех щекочет горло. Танька - ее соседка - все рассказывает и рассказывает все дурные истории, которые произошли в ее отсутствие. В груди растаяли последние комки болезненного страха перед новыми знакомствами.       Танька… светлая. Она улыбается со скромным достоинством, мешает в стакане водку с энергетиком, не проливая ни капли, а затем так же искусно мешает мат с цитатами из Довженко. От нее веет тем родным, что страшно было потерять здесь - на чужбине.       Ирка улыбается до самых ушей. Две соседки-кореянки - замечательные, но Танька переплюнула их всех. Даже непонятно, то ли, как водится заграницей, душа к душе соотечественника потянулась, то ли просто менталитет ближе. Но Танька словно бы всю эту пропущенную неделю была с Иркой, а не два вечера. Словно прожили сто лет рядом, один юмор, одно направление. И плевать, что Ирка из Днепра, а Танька из Львова.       — И вот я ему говорю, чтоб шел этот казак на Восток, то бишь нахуй!       Ирке не удается сдержать смех, алкоголь идет носом и страшно обжигает слизистые. Она смеется, кашляет и плачет от жгучих соплей. И Танька, теряя все интеллигентское достоинство, хохочет во все горло.       Уже далеко за полночь (а завтра на пары!), укрываясь дерьмовым общажным одеялом, Ирка засыпает со сладкой улыбкой на губах. Ничего, прорвемся!

***

      Секция студента долго роется в бумажках. Звонит кому-то. Руки подрагивают, бумага с пальцах неопрятно мнется. За неделю ее одногруппники, наверное, уже далековато ушли.       В кабинет ее ведет аж сам замдиректора. Улыбчивый мужик, как и все поляки, неопределенного возраста. То ли тридцать, то ли тринадцать - это про них. Если бы не костюм, за студента приняла бы.       Все группа смотрит с легким интересом. Улыбаются беззлобно, но Ирке везде нужно найти подвох. Она так зацикливается на этом в моменте, что делает две ошибки в предложении из трёх слов. Но профессор - некрупная женщина с теплой улыбкой - даже не ругает. Поправляет, мягко и ненавязчиво. Группа не смеется, только улыбается все так же беззубо. И даже без вопросов ей выделяют место.       Правда подвох все таки есть. Место на первой, блядь, парте.