Мой ноябрьский гость

— Были голы деревья в миг разлуки с тобой, — сладко пропел Лютик, водя левой рукой по сбросившим листья ивовым ветвям. Правая рука безвольно свисала вдоль тела и сама была похожа на мёртвую ветку. Стоял серый ноябрьский день. Морозы ещё не ударили, и земля не запушилась снегом. Утренний дождь остался на тропинках храмового сада печальными лужицами, но Лютика, казалось, не заботило, что холод медленно пробирается под одежду и сквозь тонкие подмётки сапог. Хмурился он не из-за погоды — его снова подвела ослабевшая память. — Как же голы деревья в час разлуки с тобой, — попытался он ещё раз. Стоя в дверном проёме и следя за Лютиком взглядом, Геральт тоже хмурился. Мало того что текст был неверен, так ещё и выбор автора вызывал вопросы. Он повернулся к Нэннеке, не скрывая злости: — Почему он поёт песни Вальдо Маркса? Жрицу его недовольство, как водится, не испугало. Она скрестила руки на груди и надменно выгнула бровь. — Ты сказал петь ему каждый день, и хотя в обычный уход за инвалидами здесь, в Элландере, это не входит, и моим девочкам и без того есть, чем заняться, я сумела удовлетворить твою просьбу. — Геральт не ответил, сердито сверля Нэннеке взглядом, и она с нажимом добавила: — На это ты должен сказать: «Спасибо, Нэннеке». — А любую из его песен вы спеть не могли? Нэннеке фыркнула. — Ты думаешь, мои девочки, преданные служительницы Мелитэле, знают подобную грязь? Геральт хорошо помнил, какие мысли царят в голове у юных отроков, хотя с той поры, когда ему самому было шестнадцать вёсен, прошло немало десятилетий, а ещё он прекрасно знал, что преданные служительницы оказались здесь не по зову души, а по велению отца, не сумевшего наскрести на приданое третьей дочери. А потому не сомневался, что послушницам храма хватало ума не посвящать верховную жрицу в то, что они знают и чем в минуты отдыха наслаждаются. Мнение Нэннеке о Лютике и его творениях никогда не было высоким и никогда не держалось в секрете. И всё же она согласилась о нём позаботиться и даже без особого ропота потакала горячей просьбе Геральта. Наверное, ему и впрямь следовало выразить свою признательность. — Он ненавидит эту песню, — вместо благодарности сказал он. Нэннеке сняла с плеч платок, накинула на коротко стриженую голову. — Больше нет, — ответила она и, резко повернувшись, скрылась в храме. Гнев, не имея цели, быстро иссяк, оставив Геральту чувство неудовлетворённости. Было бы проще, имей он, на что обрушить своё смятение и ярость. Если бы болезнь Лютика была вызвана нападением, Геральт поймал бы злодеев и нашёл бы облегчение в том, чтобы заставить их пожалеть о содеянном. Если бы причиной этой непреходящей немощности стала небрежность лекаря или невнимание близких, Геральт имел бы право обвинить их, хлестнуть словами, успокоив свою душу. Но винить было некого. Восемь месяцев назад, когда зима была уже на исходе, у Лютика во время лекции случился апоплексический удар. Его речь вдруг стала невнятной и неразборчивой, он, казалось, потерял контроль над правой стороной тела и всем видом выражал крайнее волнение. Его студенты, сразу же заподозрив, что что-то не так, бросились на Кафедру медицины за помощью. Всего через несколько минут Лютик оказался в руках лучших медицинских умов Континента. Это не помогло. Шани потом рассказала Геральту, что, когда Лютик пришёл в себя, он не мог ни говорить, ни двигаться. Когда Геральт в начале июня наконец добрался до Оксенфурта — узнать, куда подевался его блудный бард, Лютик уже шёл на поправку. Он снова разговаривал и восстановил контроль над телом, за исключением правой руки, но сильнее всего пострадала память. Он не мог запомнить, какой стоял год, забывал, чем хотел заняться, и не помнил людей, которых знал всю свою жизнь. Он даже не смог подсказать им, где отыскать его родственников. В больнице Оксенфурта оказывалась неотложная помощь, а не длительный уход. Лютика нужно было с кем-то оставить, и Геральт отчего-то оказался единственным, кто вызвался с этим помочь. В тот первый день он метался по коридорам больницы, охваченный ужасом, и, как обычно, прикрывал его гневом. Вбежать к Лютику в палату и увидеть на его лице вежливую, но рассеянную улыбку, было сродни физическому удару. Такая улыбка приберегалась обычно для неловких ситуаций — когда Лютик не знал, с кем беседует, но подозревал, что собеседник с ним знаком. Лютик даже не успел поздороваться, как Геральт выскочил в коридор. С того дня Геральт больше не решился встретиться с Лютиком лицом к лицу, но попыток отыскать способ его исцелить не оставил. Он расспрашивал всех. Трисс с сочувствием сказала, что не в её силах справиться с болезнью, которую она именовала инсультом. Йеннифэр была прямолинейнее, объяснив, что ткани мозга у Лютика так пропитались кровью, что буквально утонули в ней и, как следствие, погибли. Весемир сказал, что с людьми так бывает, тем чаще, чем старше они становятся, а Шани лишь заверила, что кратковременная память у Лютика заметно улучшилась, хотя многие воспоминания исчезли навсегда. Но Геральт жаждал услышать другое, поэтому, в конце концов, оказался там, куда приходил в минуты самого страшного отчаяния, — у Нэннеке на пороге. Когда он закончил свой рассказ и спросил, что ему делать, Нэннеке коротко бросила: «Молиться». Такой ответ тоже пришёлся ему не по душе, но от жрицы храма Мелитэле он был ожидаемым. И она хоть не сказала, что ничего больше сделать нельзя. Поэтому Геральт договорился перевезти Лютика в храм в Элландере, где он с конца лета и поправлял здоровье. Геральт просил Нэннеке написать, если будет какое-то улучшение. Она написала, и Геральт впервые приехал их навестить. Насколько он мог судить, Нэннеке солгала. Лютик всё ещё не был Лютиком. — Ой, — тихо воскликнул Лютик, как будто только что увидел стоящего в дверях Геральта. — Доброго дня! — Он застыл на мгновение, а потом, кажется, вспомнил, что правая рука его не слушается, и взмахнул левой. — Я тебя не заметил! — добавил он непринуждённо, подходя ближе. Скорее всего, это было правдой; Геральт стоял от Лютика справа, правый глаз у него видел неплохо, но только когда Лютик сосредоточивался или смотрел прямо перед собой. Случайно заметить что-то по правую от себя руку он не мог. Оказавшись под навесом крыльца, он стряхнул с волос морось. — Я где-то тебя раньше видел, да? Прости. Я не очень хорошо запоминаю имена. — Больше нет, — пробормотал Геральт. Лютик вежливо улыбнулся. — Что, прости? — Больше нет, — повторил Геральт громче, чувствуя, как внутри снова вскипает гнев. — А. Ха, — Лютик заметно смутился. — Думаю, это вполне может быть правдой. Откуда мне знать, да? — Повисла тишина. Лютик явно ожидал, что Геральт представится, но когда тот угрюмо промолчал, бесстрашно попытался направить разговор на другой предмет. Он указал здоровой рукой на открывавшийся перед ними вид. — Я не могу вспомнить слова песни, которую пытался спеть, но деревья сегодня очень красивые, не правда ли? Я, конечно, знаю, что они голые, но всё равно. Есть в их силуэтах какая-то безмятежность, несмотря на холодный ноябрьский ветер. Серебристый туман висит на них, как тончайшая вуаль, а мерцающие капли словно пытаются заменить яркие зелёные листья. Ты согласен? — Нет, — буркнул Геральт и, резко развернувшись, ушёл в храм.

***

— Он начал писать, — сказала Нэннеке и грохнула поднос с едой прямо на книгу, которую Геральт читал. Подскочившая посуда и небрежно смятые страницы без слов намекали, что бегством Геральта в храмовую библиотеку Нэннеке недовольна. Уклончиво хмыкнув, Геральт вытащил книгу, разгладил залом на странице и, отложив её в сторону, быстро заработал ложкой в миске с супом. Еда в храме всегда была восхитительно вкусной. Нэннеке раздражённо прищёлкнула языком. — Не жди, что я тебе каждый день еду носить буду. Хочешь есть — спускайся в трапезную и обедай вместе со всеми. Ты не инвалид и уж точно здесь не заблудишься. Разумеется, он знал, где в храме располагалась трапезная — он туда и направлялся, но услышал громкий смех и подтрунивание. Лютик был правшой. Судя по смешкам его соседей по столу, на свете не было ничего веселее, чем наблюдать, как он пытается есть суп левой рукой. Лютик, разумеется, им подыгрывал — смеялся и отпускал на свой счёт шуточки. Послушав с минуту под дверью, Геральт решил, что не так уж и голоден. — Я не просил приносить мне обед. Затрещина, которой наградила его Нэннеке, была неожиданно сильной. — Ай! — Геральт отложил ложку и поднял сердитый взгляд. В ответ Нэннеке только брови вскинула. — Ты что-то сказал? В поле — две воли, но на этот раз победа, ожидаемо, осталась за Нэннеке. Геральт угрюмо опустил голову. — Спасибо за обед, Нэннеке. — Не за что. — Она шагнула к двери, и на короткое благословенное мгновение Геральт поверил, что ему дадут поесть в тишине и покое, но его надежды не оправдались: заметив беспорядок на одной из полок, Нэннеке начала переставлять книги. — Он начал писать. — Ты это уже говорила, — ответил Геральт, глотая суп и не поднимая глаз от миски. — Говорила, но в первый раз ты мне не ответил, и я решила, что ты меня не расслышал. — И что, по-твоему, я должен сказать? Она пожала плечами, сняла с полки каменную фигурку, служившую прессом для бумаги, и стёрла с неё пыль подолом платья. — Думала, тебе это покажется интересным. В конце концов, заметное улучшение. Она думала — Геральт был уверен — что это подарит ему надежду. Но он видел забытую на широком дубовом столе тетрадь, на кожаной обложке которой крупными, по-детски неровными буквами было нацарапано: «ЛЮТИК». — И что же он пишет, Нэннеке? Сонеты? Баллады? Политическую историю Керака? Пресс для бумаг с тяжёлым стуком вернулся на полку. Геральт знал, что если поднимет глаза, то встретит такой же тяжёлый взгляд. — Поумничай мне тут ещё, мальчишка. Когда его сюда привезли, он даже перо не мог держать. Учился писать заново вместе с детьми и преуспел, хоть и сорвал нам несколько уроков. Стул громко и неприятно проскрёб по каменному полу — Геральт вскочил. — И что? Может, мне вернуться лет так через десять в надежде найти здесь своего друга? Или лучше через пятнадцать, чтобы он ещё и Академию заново закончил? — Найти своего друга? — Нэннеке упёрла руки в бока. В притворном недоверии её голос взлетел, зазвенев, как натянутая струна. — Я и не знала, что ты его потерял. — Не надо! — Геральт ударил кулаком по столу с такой силой, что подскочила посуда. Подскочила, задребезжала и встала на место — чего только на своём веку не видели эти щербатые глиняные миски. — Просто… не надо, Нэннеке. Не пытайся убедить меня, что… что… — Он с трудом подбирал правильные слова. — Не пытайся убедить меня, что он не… — Сломан. Потерян. Ушёл навсегда. —…изменился. — Люди меняются. Такова их природа. — Нэннеке! — Я возражаю тебе не из упрямства! — бросила она резко, прежде чем Геральт успел её в этом обвинить. — Ты скорбишь, и не без причины. Потому что ты любил этого трутня и бездельника, хотя за что — знает одна богиня. Ты понёс невозвратимую потерю. Годы дружбы. Я не пытаюсь умалить твою боль. Вот только он потерял много больше, чем ты, Геральт, — она шагнула ближе, мягко опустила руку ему на предплечье. — Мы — это наш опыт. Бесконечное, безграничное сознание, которым все мы наделены с рождения. Не так ли рассуждают о человеке современные философы? Утратив его часть, Лютик потерял себя, а ты потерял того Лютика, которого знал, того Лютика, который знал тебя. Часть его ушла безвозвратно. И всё же. Богиня учит нас, что бытие человека не ограничивается одним лишь разумом, а я думаю, что сейчас ему правда не помешал бы друг. От ласкового прикосновения руки Геральт почувствовал себя неловко и нервно переступил на месте. — Он же тебе никогда не нравился. — Это и не нужно, чтобы пожелать человеку обрести друга. Я забочусь о нём, кормлю его, одеваю, помогаю мыться; ничего удивительного, что я к нему немного привязалась. Геральт сомневался, что верховная жрица храма Мелитэле всё это делала. Такие обязанности обычно возлагались на послушниц и послушников. — Я за всё это плачу, — угрюмо сказал он. Всего шаг отделял его от свободы, но он не мог заставить ноги двигаться. — И он всегда легко заводил друзей. — О да, — едко протянула Нэннеке и закатила глаза, — в храме прям ступить некуда, чтобы с ними не столкнуться, а? Куда взгляд ни кину — всюду натыкаюсь на бардов, корчмарей, подавальщиц, учёных мужей, лордов, бездельников и проходимцев! Угадаешь, скольких гостей он принял за месяцы, что здесь провёл? Ты не единственный, кто будет рад притвориться, что он умер прошлой весной. Он не тот Лютик, каким ты хочешь его видеть, но он таков, каков он есть. Может, кому-то когда-нибудь хватит смелости и сердца поговорить с ним и хотя бы попытаться узнать, что это значит. Неважно, сохранилось ли в нём то, что в своё время вас сблизило, его остроумие или обаяние… — Его настойчивость, — перебил Геральт. Нэннеке в гневе оттолкнула от себя его руку. — Вот значит как, да? Ваша дружба, которой ты, как всегда меня уверял, так дорожил, была основана исключительно на выгоде и удобстве? Потому что он всё делал за вас двоих? Что ж, тогда можно не удивляться, что ты больше не зовёшь его своим другом. — Я не… — начал Геральт, но его прервал тихий скрип — открылась старая дверь. — А, вот ты где! — весело сказал Лютик, войдя в комнату. Он схватил со стола свою тетрадь и помахал ею в воздухе. — Повсюду её ищу. В следующий раз, клянусь, я где-нибудь голову потеряю. Нужно поскорее вернуться на урок! — Уроки бывают только по утрам, Лютик, — мягко сказала Нэннеке. — Сейчас все девочки хлопочут по хозяйству, помнишь? — А, — взгляд у Лютика слегка потух, но на лице осталась улыбка. — Да, да, конечно. Вот я глупый, — заметив наконец царившее в комнате напряжение, он часто-часто заморгал, переводя взгляд с Геральта на Нэннеке и обратно. — Я вам помешал? — Нет, — ответила Нэннеке. — Я как раз собирался уходить, — она бросила на Геральта испепеляющий взгляд. — Доешь — принеси посуду на кухню. Когда за ней закрылась дверь, Лютик повернулся к Геральту: — Не возражаешь, если я немного здесь посижу? Боль была нестерпимой — вот в чём беда: этот человек выглядел, как Лютик, говорил, как Лютик, но попросту им не был. Геральту хотелось закричать, взвыть от несправедливости, но что толку — утешения в этом незнакомце он не найдёт. А Нэннеке, чёртова ведьма, оставила их здесь, как в клетке. Еда в мисках была едва тронута, и деликатно выпутаться из неловкой ситуации оказалось невозможным, поэтому Геральт сел за стол, решив про себя, что быстро доест и уйдёт. — Я — Лютик, к слову, — сказал Лютик, усевшись через стул от Геральта и открыв тетрадь. Он достал из кармана обломок свинцового карандаша и неуклюже зажал его в левой руке. — Я не уверен, что расслышал твоё имя, когда мы виделись в саду. Воспользовавшись тем, что рот набит хлебом, Геральт не стал отвечать. — Я-то думал, ты ведьмак, жёлтые глаза, мечи, медальон, а ты у нас, оказывается, из Дивного народа? И что же, я получу над тобой великую власть, если сорву с твоих губ имя? Ты поэтому так страшно скуп на слова? Он не мог — он не должен был — так сильно походить на Лютика, потому что он им не был. — Геральт. — Геральт! — повторил Лютик и, опустив взгляд на страницу, начал медленно выводить буквы. — Г—Е—Р—О… — А. — А—ЛЬ—Т, — закончив, Лютик развернул тетрадь к Геральту. Страница была исписана женскими именами, первой в едва читаемом списке стояла Нэннеке. Геральт узнал ещё несколько имён: Зофья, учительница самых юных послушниц храма; Йоханна, одна из поварих; Тереза — она ведала финансами. Остальные наверняка были именами послушниц и монахинь — короткий список тех, кого Лютик на этом свете знал. Увидев, что Нэннеке оказалась права, Геральт взъярился; похоже, Лютика здесь никто так и не навестил… уж точно не с той поры, когда он начал записывать имена в тетрадь. — Некрасиво, я знаю, — сказал Лютик и снова пододвинул тетрадь к себе. — Но раз уж правая рука решила отныне бездельничать, левой приходится учиться новому. Геральт хмыкнул и снова уткнулся в тарелку. — Я записываю сюда всех, чьё имя узнаю, потому что не очень хорошо запоминаю имена, — он помолчал мгновение, а потом вдруг добавил: — Больше нет. — Что? — Больше нет, — повторил Лютик, твёрдо встретив взгляд Геральта. — Думал, я не запомню, м-м? Мысль-то верная. Сейчас от меня многое ускользает, приходит и сразу уходит. Некоторым девочкам нравится подшучивать надо мной, пользуясь этим. Отчасти поэтому я так усердно учусь читать и писать. Они не смогут меня обмануть, если у меня всё будет записано. Но на этот раз это я посмеялся над тобой, мой бледный друг! Может, в моей черепушке и найдётся всего с десяток воспоминаний, но это оказалось одним из них. Геральт не знал, что сказать, и ограничился тихим: — Прости. Лютик криво пожал левым плечом. Он пролистнул несколько тонких страниц, нашёл чистую и начал снова и снова выводить имя Геральта. Кончик языка высунулся между зубов — Лютик всегда так делал, когда сосредоточивался. На мгновение он стал так похож на самого себя, что Геральту пришлось прикусить губу, чтобы не закричать. Он был уже на полпути к двери, даже толком не осознав, что пытается убежать. Смешно, но остановился он, лишь когда вспомнил строгий наказ Нэннеке вернуть миски на кухню. — Ты меня тоже прости! — крикнул Лютик ему вслед с ноткой отчаяния в голосе. Геральт обернулся и увидел, как тот уставился в стол, отчаянно сжимая обломок карандаша в левой руке. Правая безвольно лежала на коленях. — За что? — услышал Геральт собственный голос. — За то, что не помню. За то, что заставил тебя испытать неловкость. Я не… я не знаю, как быть кем-то другим. Я пытаюсь быть счастливым, изо всех сил пытаюсь. Толку сидеть и лить над собой слёзы? Тогда неловко будет всем вокруг. Лучше уж валять дурака, верно? И ведь я должен считать себя счастливчиком, так мне говорят, ведь апоплексический удар очень часто убивает людей и калечит, но… я чувствую себя опустошённым. Как будто у меня был целый мир, огромный, прекрасный, великий, а потом он взял и исчез в одночасье. Как будто от меня остались лишь косточки. Я всё думаю, а не будет ли лучше для всех, если я… — Лютик замолчал и наконец поднял глаза, встретился взглядом с Геральтом. — Ты знал меня, да? Геральт застыл в дверном проёме, как застывает олень, видя натянутый лук со стрелою или нацеленное в него копьё. Он не ответил, не дёрнул головой, он даже не дышал, но Лютик всегда был таким настойчивым, таким упрямым. — Скажи, каким я был? Геральт выбежал из библиотеки. Он нёсся по пустым коридорам храма, а в спину ему летел до боли знакомый звук безутешных рыданий.

***

На ужин Геральт не спустился, и Нэннеке, верная своему слову, на этот раз поесть ему не принесла. Не беда, повторял он себе; на большаке он обходился без еды и дольше, даже когда был ранен. Но время было уже за полночь, а он всё ворочался на соломенном тюфяке без сна. Что именно не давало уснуть — голод, горе или чувство вины, он и сам сказать не мог, но решив, что хоть с голодом он может справиться без особого труда, Геральт прокрался вниз по лестнице и прошмыгнул мимо молельни на кухню. Он провёл в стенах храма немало месяцев, оправляясь от ран, и хорошо знал, что в такой поздний час Нэннеке обычно запиралась у себя в покоях — спала ли она или бодрствовала, кто знает, но в сумрачных коридорах её было не встретить, и Геральт не опасался быть пойманным как мальчишка. В середине ночи в храме царила почти неземная безмятежность. Тощий, совсем истаявший месяц едва высвечивал каменные своды, но Геральту не нужен был свет, чтобы найти дорогу. В слабом серебристом сиянии всё казалось будто присыпанным инеем, а прохлада напоминала о близости зимы. Если он хочет добраться до Каэр Морхена до первого снега, то должен уехать завтра. Полчаса спустя, сытно поужинав простыми сухарями и сыром, он прихватил пару яблок и тихо пробрался мимо маленькой молельни к лестнице, ведущей к его комнате. Он не ожидал, что из темноты донесётся тихий шёпот чьей-то молитвы. В иные дни церемонии в храме проводились каждый час — того требовали от послушниц хитрые обряды поклонения, связанные с фазами луны, но не в эти вечер и ночь. Геральт остановился и, заглянув в щель между лёгкими дверями, увидел Лютика. Тот стоял на коленях перед алтарём и держал в здоровой руке одинокую свечку. От нависших теней его защищал тоненький, мечущийся язычок пламени. — Пожалуйста. Пожалуйста, дай мне исцелиться. Пожалуйста, дай мне вспомнить. Я потерян и одинок. Я так одинок. Великая Матерь, я не знаю, был ли я когда-то набожным человеком, но, я молю тебя. Пожалуйста. Пожалуйста. — Простенькая молитва повторилась несколько раз. Геральт молча стоял за дверями и слушал. «Молиться», — ответила ему Нэннеке на вопрос, что можно сделать, чтобы помочь Лютику. Он как будто снова слышал в ушах её твёрдый голос. Но такой совет никогда не был в устах Нэннеке пустым звуком. Мало было попросить у богини помощи: ты должен был дать обещание — приложить усилия, стать сосудом для божественной силы, помочь воле богини свершиться. Геральт знал: Лютик никогда не был особенно набожным, но когда нужда заставляла, с готовностью торговался с любым подходящим божеством. Геральт помнил. Когда от голода у них подводило животы, Лютик сыпал расплывчатыми обещаниями будущей верности и брался за любую, даже самую неприятную работу, чтобы заработать им обоим на ужин. Когда они мёрзли, Лютик громогласно клялся, что примет постриг, и уговаривал одинокого пастуха пустить их к костру. Когда им негде было спать, Лютик торжественно тянул священные гимны и шантажом заставлял стражу закрыть глаза на то, что они разложили лежанки в королевском парке. Молитвы у Лютика никогда не сводились к бездеятельному ожиданию. Он пытался, он правда пытался, делал всё, что в его силах, несмотря на то, что почти двадцать лет его жизни ушли, чтобы уже никогда не вернуться. Как опавшие листья, искрошенные под каблуком. Но так ли уместна была эта метафора? Так ли верна? Геральт ведь помнил каждый пропавший год. Оставив Лютика в тишине молельни, он незаметно добрался до библиотеки — забрать книгу, которую читал днём. Он не знал, существует ли триединая богиня, услышала ли она хоть одну обращённую к ней сейчас мольбу, и способна ли она помочь Лютику. Но от неё этого и не требовалось; потому что эти мольбы услышал Геральт. Чтобы справиться с горем, ему потребуется ещё немало времени, но, может быть, он сможет что-то сделать с чувством вины.

***

— Снова деревьями любуешься? — перед завтраком Геральт отыскал Лютика в храмовом саду. — Доброе утро! — радостно воскликнул Лютик. Улыбка так и застыла на его лице, но в ярко-синих глазах промелькнуло смятение. — Э-э… м-м… доброе, да… Этим утром вчерашняя острая боль уже не казалась невыносимой. — Геральт. — Точно! Геральт! — Лютик ткнул в его сторону пальцем. — Геральт, который не видит красоты в голых деревьях. Геральт кивнул, дав Лютику испытать мгновение гордости, что он это помнит. — Я не видел тебя вчера за ужином и решил, что ты уехал. Дорота мне объяснила, что вы, ведьмаки, обычно зимуете в Каэр Морхене, а до него отсюда много вёрст. Она сказала, что Элландер тебе даже не по пути. Это был явный вопрос о планах Геральта, но тот пропустил его мимо ушей. — Вчера я вёл себя не очень хорошо… если честно, вчера я был бессовестно груб, и Нэннеке отправила меня спать без ужина. — Ха! — Лютик улыбнулся. — Тогда ты, наверное, присоединишься к нам за завтраком? — Когда Геральт снова кивнул, Лютик продолжил: — Превосходно! Признаюсь, я немного на это надеялся. Я плохо спал прошлой ночью, потому что… ну, были причины. А некоторые послушницы могут быть прямо-таки садистски жестокими, и глупо как-то начинать день, безудержно рыдая над миской с кашей. Но ты! Мне нравится, как ты можешь просто сидеть в углу и, хмурясь, на всех позыркивать. Уверен, ты сумеешь приструнить их парочкой угрюмых взглядов, чтобы я сумел незаметно позавтракать. Укол вышел ненамеренным, продиктованным желанием посмотреть, не сбежит ли Геральт снова при первом намёке на трудности, а цели достиг едва ли не лучше, чем прицельный удар. Но Геральту надоело убегать. — Я сделаю всё, что в моих силах. Но от юных отроковиц тебя даже ведьмак не спасёт. Страшные бестии. Лютик трагически вздохнул. — Уплыла моя надежда, ушла в дальние дали и там легла на дно морское, — он провёл здоровой рукой по ветке ивы, собрал мелкие капли, оставив её совсем голой. — Раз тебе не нравится осенний вид сада, стало быть, ты вышел глотнуть свежего, холодного, бодрящего воздуха? — Если честно, я искал тебя. Я хотел… я принёс… — Геральт выставил перед собой книгу, как щит. — Я читал её вчера… хочешь послушать стихотворение? У Лютика взлетели вверх брови. — Ты серьёзно? Геральт кивнул. — Серьёзно. — Ну, ладно тогда. Декламируй, — он взмахнул рукой с преувеличенным великодушием. Несмотря на страшную неловкость, Геральт прочистил горло, открыл книгу на заложенной странице и начал читать: Моя Печаль всё шепчет мне О днях осеннего ненастья, Что краше не бывает дней — Деревья голые в окне, Луг, порыжевший в одночасье… Всё шепчет мне, что осень — рай. Всё хочет повести с собою: Как тихо после птичьих стай! Как славно стынет сонный край, Одетый звонкой сединою. Нагие сучья на ветру, Туманы, вязкая землица — И снова шепчет: всё к добру, И если я глаза протру, То не смогу не согласиться. Как объяснить, что не вчера Я полюбил ноябрь тоскливый. И стоит ли… Моя сестра, Печаль… Ненастная пора Со слов твоих — вдвойне красивей. Когда он закончил, воцарилась тишина. Только ветер вздохнул в голых ветвях старой ивы. Тишина всё тянулась, пока Лютик наконец не открыл глаза. — Это было прекрасно, спасибо. Девочки любезно разучили со мной несколько гимнов и простеньких песен, которые пели у них в деревне, но ничего подобного я не слышал. Мне кажется, я даже не понимал, чего мне не хватает. Кто его написал? Вместо ответа Геральт протянул ему книгу. Лютик неловко уставился на обложку, но Геральт терпеливо ждал, пока он прочитает выбитое на ней имя. — Лю… Лют… Люти… Ох. Ох, Геральт. — Он всегда сможет сказать, что это ноябрьская утренняя морось оставила капли на его щеках. Мелитэле знала — именно так Геральт и стал бы оправдываться, задай ему кто неудобный вопрос. — А я был неплох, да? — И был, и есть, — поправил Геральт. — Я едва писать могу… — Значит, был и будешь, — твёрдо сказал Геральт. — Завтра. У тебя их ещё много, этих завтра. Лютик прижал сборник стихов к груди, шагнул вперёд, уронив голову Геральту на грудь. Его голос звучал тихо и доносился как будто издалека, хотя они стояли так близко. — Ты останешься со мной? Хоть ненадолго? Пожалуйста? — До весны точно, — пообещал Геральт. — А потом мы обсудим, чем ты хочешь заняться. Вернуться в Оксенфурт, или попытаться найти кого-нибудь из семьи, или снова отправиться со мной. Мы всё решим. Вместе. Я обещаю. — Я не стану просить тебя остаться так надолго! Твои братья в этом вашем замке будут… — Я останусь до весны. Дольше, если потребуется. — Геральт… Я не могу обещать… Я не знаю… я забуду… — Дыхание у Лютика сбилось. — Иногда мне будет очень-очень грустно. — Мне тоже, — ответил Геральт, обнимая друга за плечи, — но только иногда. Они стояли так очень долго. Рано или поздно холод и чувство голода загонят их внутрь, но пока в этом не было нужды. — И потом, — наконец прошептал Геральт, уткнувшись носом в копну непослушных каштановых волос, — если ты думаешь, что эти деревья красивы сейчас, то тебе непременно стоит увидеть их в цвету.