Венец Царицы

Уж наступил последний месяц осени, промерзла пожухлая, уставшая от многотравного лета земля, а снег все не укрывал ее своим одеялом. Ежевечерне в окна стучался тоскливый ветер, давно уж оборвавший и унесший бурую листву, оставив деревья голыми и темными. Утиные семейства, почуяв первый хрупкий ледок, отправились в более благодатные для зимовья дали. Небеса при том бывали чаще серы и низки, изредка проливаясь тут же смерзающимся дождем. Мир казался бесцветным, самое унылое время — не пестрая осень уже, но еще и не белоснежная зима. В такие дни желается укрыться в теплой горнице, да не казать за порог даже носа: пить теплые ароматные взвары из высушенных жарким летним солнцем яблок и ягод, рассказывать и слушать сказки, да ласкаться на пуховых перинах, отрицая существование мира вне одеяльного плена. В жарко натопленной опочивальне государя Ивана Васильевича, укутавшись по самый подбородок, возился на кровати Феденька Басманов — он никак не мог устроиться и оттого вертелся беспрестанно и вздыхал пречасто. Спать в государевой постели в рубахе, как то было прилично православному человеку, Федька так и не привык, а потому из-под одеяла показывалась то голая нога его, то рука, а то и что поинтереснее. Он в очередной раз перевернулся, особенно громко вздохнув, при том встряхивая высоко одеяло, являя взору белое, полностью обнаженное тело — лишь золотая цепочка с подвеской в форме буквы ферть, что совсем недавно была подарена ему государем, ярко блеснула на шее, отражая огни множества свечей, что не были еще погашены. — Ну что ж ты все не устроишься, Феденька? — государь, сидевший недалече за столом и писавший что-то, оторвался от бумаги, едва не улетевшей от поднятого Федей ветра, и поглядел ласково на полюбовника юного. Знал он, отчего Федор все крутится и крутится — разнеженному любовными утехами мальчику хотелось его внимания, но дела срочные требовали его вмешательства, а потому, оставив Федю в плену постепенно ускользающего блаженства да набросив рубаху и шальвары, он вернулся к документам. — Закрывай уж оченьки да засыпай, ангел мой. — Я хочу с тобою, — добившийся наконец того, что Иван обратил на него внимание, Федька состроил самый жалобный свой вид, невинно хлопая ресницами. — Дела государственные важнее желаний твоих, Федя, — качнул головой царь, не гневаясь, но явно не собираясь менять своего решения. — Спи, а то к себе отправлю почивать. Федька надулся и засопел обиженно — менее всего ему хотелось вылезать из теплой постели, чтобы студеными коридорами в смятых одеждах идти в свою опочивальню. — Нельзя меня к себе, там нетоплено, — соврал он, прекрасно зная, что Иван Васильевич ни за что не отправит его спать в холодную горницу. — И вообще! Уж ночь на дворе, царе! Опосля вечерни не трудится уже никто! — добавил он капризно и, высвободив руку, протянул ее к государю. — Иди же ко мне! — Господь да царь всякий час трудятся, Федюша, — отвечал Иван Васильевич, поглядев в хитрые Федины глазки. — Коли спать не желаешь, полежи тихонечко, не отвлекай меня своей возней. Приду к тебе скоро, цветик мой вешний, — и государь продолжил писать, на Федю более не глядя. Федька бросил на царя полный обиды взгляд — не мог он смириться, что государь ему дела Руси предпочитает — и отвернулся, уставившись в окно темное. Не то чтобы он не хотел спать, но сон никак не шел — ему мечталось прижаться спиной к груди Ивана и так уже уснуть, окруженному его теплом и заботой. Прошло с полчаса, но Иван Васильевич, увлеченный заботами о народе своем, не спешил в постель. Федя уж почти уснул, убаюканный мерным и тихим скрипом пера да теплом одеяла, как белые долгожданные хлопья замелькали за окном, слетаясь к оконной раме, как летняя мошкара. — Государь! — воскликнул Федька, вскакивая с кровати и подбегая к окну как был — абсолютно обнаженным. — Погляди, свет мой ясный, снег пошел! Наконец-то! — он обернулся к Ивану с по-детски радостной улыбкой, глаза его залучились счастьем. — Федька, ну что ты, снега не видал, — усмехнулся царь, поглядев на юношу. — Оденься, застудишься, морозно у окна. — Ай, ну ты прям как моя матушка, — отмахнулся Федька, прижимаясь носом к стеклу, глядя как за окном медленно вращаются и белым тонким кружевным платком ложатся на землю первые снежинки. — Тепло мне, государь! — Терпения моего не испытывай, Федор, — нахмурившись, молвил Иван строго, малейшее неповиновение выводило его из себя. — Тебе царь приказывает одеться, а не матушка твоя просит. Ну! — Тиран, — проворчал Федька негромко, с обиженным видом отлипая от оконца. Нарочито медленно и плавно он прошел по горнице, дразня государя соблазнительными изгибами молодого тела, привлекая его внимание бесстыдным звоном длинных серег, но Иван Васильевич нынче на уловки его не поддавался. Федька нахмурился, меняя вдруг траекторию, подхватывая с лавки царскую шубу из багряной узорной парчи да подбитую темными пышными соболями. Набросив одежу на плечи и не застегивая пуговиц, он подошел к высокому зеркалу, что давно уж поставили в опочивальне царя специально для Федьки — Иван Васильевич любоваться собою не привык — длинное царское облачение тащилось за ним по полу, словно шлейф. Повертевшись пред зеркалом и так, и эдак, Федька даже повеселел и спать ему расхотелось: — Государь-батюшка, мне идет? — лукаво оглядываясь через обнаженное плечо, спросил он игриво. — Ну и охальник… Снимай немедля! Ишь чего удумал, — государь откинулся на золоченую спинку кресла, окидывая Федьку жадным взглядом, — шапку Мономаха тебе не принести ль? — усмехнулся он. — Мне бы лучше… — внезапный стук в дверь оборвал Федьку на полуслове, он нахмурился и поглядел на Ивана вопросительно — час и правда был поздний. — Запахнись хоть, бесстыдник, — бросил Иван, подходя к двери. Федя, раздосадованный новым препятствием, едва прикрылся, так и оставшись стоять пред зеркалом в царской шубе. Государь отворил дверь и встретился со взглядом серьезных серых глаз — на пороге его стоял юный совсем сын Григория Лукьяныча, несший нынче службу у его покоев. — Государь, — Максим низко и почтительно склонился, — прости, что смею тревожить тебя в такой час, донесение срочное из Москвы, — он выпрямился и протянул царю свиток, который тот тут же развернул, читая прямо на пороге. Взгляд Максима меж тем привлекло мельтешение за спиной царя — то Федька в любопытстве сделал пару шагов навстречу — и не смог отвести взора — полы длинной шубы разошлись, являя Федины белые коленки и стройные ноги. От движения, расстегнутая шуба снова сползла с его плеча, открывая линию ключицы. Взъерошенный и любопытный, Федька похож был на ребенка, веселого и довольного жизнью, но никак ни на того человека, каким знал его Максим. Не подозревая, что у него есть наблюдатель, полностью сосредоточенный на реакции царя на письмо — все ж от того зависел его вечер — он не обращал на Максима никакого внимания, а потому выражение его личика было нежным и приятным, он в нетерпении прикусил губу и чуть нахмурился. — Ступай, Максим Григорьич, скажи отцу, чтоб отъезд готовил, заутра ж в Москву поскачу и его возьму, — он с удивлением увидел, что молодой опричник перед ним совершенно покраснел. Сам Максим же смущенно низил очи, и только кивнул да поклонился, уходя. — Что ж ты мальчонку-то смущаешь? — усмехнулся царь, закрыв за Максимкой дверь. — Полуголый шастаешь по опочивальне государевой, а опосля плачешься мне, что все тебя забижают, — он подошел к Федьке, обхватил ладонями его лицо. — Неужто ль не совестно тебе вовсе? — по голосу Ивана отчетливо слышалось, что сам он мук стыда не испытывает. — Совестно, царе, — покаянно молвил Федька, но глазки его бесстыжие да улыбка лукавая кричали об обратном. Государь лишь усмехнулся, целуя Федю в приоткрытые губы, сминая в крепком объятии, притягивая и прижимая, исследуя ладонями его спину, проскользнув руками в распахнутую шубу. Федька застонал, обнимая царя за талию, нащупывая узел его опояски, но Иван оборвал поцелуй. — Давай уж спать ложиться, — хитро молвил он, отходя чтоб затушить лишние свечи — звать слуг сейчас не хотелось вовсе, раскрасневшийся и очевидно возбужденный боярин Басманов был зрелищем не для их любопытных очей. — Спать?! — воскликнул Федя. — Я не усну теперича вовсе! — капризно молвил он, сбрасывая шубу и бесстыдно укладываясь на постели, глядя лукаво на Ивана и протягивая к нему рученьки. — Ладно же, — царь и сам не прочь был повторить недавнее. Опустившись на перину рядом, он легко огладил Федин живот, срывая тихий вздох. — Ты в седле-то завтра усидишь? — усмехнулся Иван Васильевич. — В Москву поедешь со мною. — Усижу, — Федька расплылся в хитрой улыбке, но щеки его порозовели от смущения. — А в Москву зачем так скоро? — он потянул государя за ворот. — С митрополитом потолковать надобно, — очень холодно проговорил Иван, скоро, впрочем, отвлекаясь на ластящегося к нему Федю.