Венец Царицы

На следующий день, едва отстояв службу церковную да наспех позавтракав, они конными выехали в Москву, избежав ненужных церемоний да взяв с собою человек сорок охраны и ближайшего окружения. Погода стояла ясная, выпавший ночью пушистый первый снег лег тонким ковром, радуя глаз после долгого уныния осени. Будто бы окрыленные переменой картины, вороные кони бежали резвой рысью, иногда переходя на шаг, и тогда Федя, ехавший подле государя, пересказывал царю таинственным полушепотом дворцовые сплетни, да рассказывал зимние сказки, да загадывал загадки и звонко при том хохотал — настроение у него было прекрасное, рад был Федька возможности выбраться наконец из Слободы, ибо встревоженный его недавним ранением государь не пускал его решительно никуда, чем доводил юношу до бессильного бешенства. Счастлив он был еще и тем, что ехали не куда-то, а в Москву: там были и купцы, посетить которых Федя вельми надеялся, и матушка, о которой он тосковал вопреки ворчанию своему и роптанию на ее заботы. Не в пример Федору, государь становился тем мрачнее, чем далее отъезжали от Слободы. Москвы Иван Васильевич не любил, в городе этом ему будто сам воздух был противен, дышалось труднее, думалось безнадежнее. Во дворце и вовсе все напоминало о друзьях, что нынче ворогами обернулись, да о жене покойной. Оттого уж к вечеру первого дня пути Иван Васильевич переменился: смотрел суровее, говорил холоднее, в думы погружался чаще, Федькины слова пропуская мимо. Знал Федя, что царь Москву не любит, и как мог старался скрасить ему неизбежное. Уже сгущались сумерки и в решете облаков мелькали розовые пятна, когда Федька выдал новый слух: — А слыхал, что боярыня Агафонова с братом мужа ейного прелюбодействует? — Федя хихикнул. — А еще мнит себя прили… — Сплетни перетолковывать греховно, Федор, — осадил его царь, вырванный из раздумий упоминанием прелюбодеяния. — Сам грешишь, и меня во грех вводишь. Помолись лучше, а то всё глупости болтаешь. От этой резкой отповеди Федька вздрогнул и опустил промокшие вмиг ресницы — всегда ему обидно было, что государь мнит его причиной своих прегрешений — сам он не понимал, чего дурного в невинной болтовне или в их любви. Впрочем, скрашенная до того Фединой болтовней, дорога пролетела быстро, и к вечеру они уж добрались до Лавры, где решено было остановиться для молитвы и отдыха. С Троице-Сергиевой Лаврой государя связывали особенно тесные и близкие отношения — то была верная ему обитель, благодарная за бессчетные милости, что были им ей оказаны, а потому для встречи царского поезда вышли все братья, обряженные в черные рясы и оттого сливавшиеся с опричным войском в сгустившихся уже сумерках. Единственным ярким пятном на монастырском дворе был одетый в изумрудный соболиный охабень да алый, шитый золотом кафтан, выглядывавший в проймы длинных рукавов, Федор. Сам государь хоть и был в мирском платье, да тоже такого темно-фиолетового оттенка, что в ночи казалось уже черным. Григорий Лукьяныч, верный клятве опричной, и вовсе ярких одежей обычно не носил. Потрапезничав далеко не скромным монастырским ужином — ибо пост еще не настал — расселились по кельям для ночлега, молчаливому весь вечер Федору отвели горницу подле государевой, что, впрочем, особых надежд ему не давало — фанатично религиозный Иван Васильевич в монастыре к нему бы не прикоснулся. От внимания царского не укрылось Федино настроение, а потому совсем уж вечером, премного смутив разбиравшего вещи Демьяна, холопа Басманова, тут же выскользнувшего с почтительным поклоном за дверь, государь вошел в Федину келью, окинув горницу быстрым взглядом: на пол уж постелен был привезенный с собою ковер, набитый сеном тюфяк заменен на пуховую перину, на маленький столик водружено небольшое зеркальце, подле которого стоял растворенный ларец с Федиными украсами, а сам он сидел на табурете перед ним. — Гляжу, устроился ты, Феденька, — начал государь примирительно, встречаясь с обиженным Фединым взглядом в отражении. — Зашел доброй ночи пожелать тебе, соколик мой. Федька молчал и нервно крутил на пальце перстень, губы у него дрогнули, и он отвел взгляд, уставившись куда-то в сторону, хотя глядеть там было не на что — одни голые, холодные стены. — Что ж, не ответишь мне даже? — спросил Иван ласково, глядя на очаровательного капризника. — Да я уж слово молвить тебе боюсь, государь-батюшка, того гляди во грех введу, — Федька хотел бы сказать зло, да получилось отчего-то жалобно. Он обернулся и поглядел на Ивана блестящими от слез глазами. — Ты всегда меня винишь, будто я источник всех прегрешений твоих, — Федька всхлипнул, утирая нос рукавом. — А я просто желал тебя отвлечь от дум мрачных! — Ты источник всех моих радостей, глупенький! — Иван утешающе погладил Федю по голове. — Ложись спать, ты устал дорогою, — он наклонился, стер слезы с Фединых щечек да поцеловал в лоб. — Отдыхай, Феденька. Федька всхлипнул и кивнул, взглядом провожая своего возлюбленного государя до двери. Вполне утешенный Ивановыми словами, Федька и правда скоро улегся и быстро заснул, накрывшись сразу тремя одеялами, ибо зябко было в монастыре — топили тут далеко не так жарко, как во дворце. На лавке вдоль стены, пожалованный ароматным от сена тюфяком, устроился Демка, готовый ежели чего тут же услужить хозяину. Ивану Васильевичу ж не спалось, он отправился в храм, где долго молился, кладя земные поклоны да перебирая четки — девять молитв к Господу, одна к Богородице и снова по кругу. Он терзался грубостью, проявленной давеча к Феденьке, мучался воспоминаниями о Настеньке, тревожился новой встречи с бывшим некогда другом его Федором Колычевым, ныне бывшим на Москве митрополитом Филиппом. В конец умаянный неспокойным своим умом, он решил прибегнуть к последней доступной ему мере — посетить старого монаха, что жил затворником в Лавре, да испросить его благословения. Старец этот, казалось, был в летах еще тогда, когда маленького Ивана лишь посадили на трон, а нынче и вовсе совсем одряхлел, не теряя при том ни доброго сердца, ни острого ума. Келья его была в отдалении, с братьями он практически связь не поддерживал и уж давно не покидал своего добровольного заточения. Сидя при свете одинокой свечи да красного огня лампадки перед резным киотом с золочеными иконами на низкой скамеечке, он казался почти игрушечным. — А, Иоанн Васильевич пожаловал ко мне, — не оборачиваясь проговорил старичок, и голос у него был ласковый, словно каждое слово его улыбалось. — По шагам узнаю тебя ужо, батюшка-государь, — он завозился, поднимаясь с лавки, — здрав буде, царе! — Не вставай, отче, — скоро промолвил государь, сам опускаясь перед монахом на колени. — Проездом нынче. За благословением твоим пришел, в Москву путь держу, митрополита Филиппа печалования принимать, сызнова за опальников заступается, — царь вздохнул. — Нечего дивиться, государь, он человек Божий, ему по чину полагается заступничество оказывать, — тихо молвил старец, глядя почти бесцветными внимательными глазами на Ивана. — Ему по чину полагается государю своему служить, о стране да церкви ее радеть, он же супротив воли моей идет, казни свершиться не дозволяет, — зло проговорил Иван — еще и полугода не прошло, как Филипп наречен был митрополитом, а уж Москва земская с облегчением вздохнула, находя в нем защитника. — Всякий человек прежде всего Богу служит, — улыбнулся монах, поглядев на государя ласково. — Воля твоя есть Его воля на земле, в том сомнения нету, а потому не терзайся заранее, выслушай митрополита да помолись усердно Господу, он один тебе решение верное откроет — казнить али миловать, — он перекрестил Ивана Васильевича. Они помолчали, царь уходить не спешил, да и старец его не торопил — иной раз чтоб о важном потолковать тишина нужна, а не слова. Государь на глазах становился все мрачнее, мысли тяжелые в голове его роились беспокойными осами. — Не печалования митрополистские тяжестью на сердце твоем лежат, — сказал монах, внимательно за государем наблюдавший. — Другая тоска тебя терзает, — от слов этих государь поглядел в лицо старцу, всегда он дивился тому, как тот в сердце его читает. — С мальчонкой ты прибыл нынче, — оба они прекрасно понимали, о ком идет речь. Государь нахмурился, готовый уж оборвать разговор этот, неведомо как к Федору свернувший, когда монах промолвил тихо, качая седой совсем головой. — Эх, царе! Не то грех, что любви с живым ищешь, а то грех великий, что живого в жертву памяти о покойной приносишь. Прости себе, как Господь каждому прощает — смири гордыню, не ставь себя превыше Царя Небесного, на то, стало быть, его воля была, на то и его утешение. От слов этих, сказанных все тем же ласковым голосом, Иван Васильевич отпрянул да поглядел изумленно на монаха — не такого ожидал он услышать от старого чернеца. Царь молчал, не зная, что отмолвить. — Что ж, батюшка, ступай теперича, ложись спать, утро вечера всяко мудренее, — невесомая ладонь легла на государеву голову. — Иди, Ваня, Бог даст, свидимся еще с тобою. В молитве ищи ответы, да помни слова мои. Все мы здесь, чтоб Господу служить. Государь и правда отправился ко сну, а монах еще долго молился, поминая имя Ивана Васильевича. *** Спустя три дня государь всея Руси в окружении своей верной свиты въехал в Московский кремль, встречаемый шумной, пестрой толпой, пришедшей поглазеть на самодержца да поймать пару монет, щедро разбрасываемых во славу Иванову царедворцами.