Венец Царицы

На следующее утро Федька проснулся с тем чувством, что бывает у человека опосля хмельной ночи: совершенно не мог сообразить он, было ли давешнее в самом деле али причудилось ему в грезах. Тело его будто помнило еще ту сказочную негу, что довелось испытать ему нынешней ночью, но разум кричал, что быть такого никак не могло. Федя осторожно приоткрыл глаза — в комнате царил полумрак — и обвел опочивальню взором из-под густых ресниц: все было как обыкновенно, кроме венца Анастасии, что лежал на столике у широкой постели. При виде его Федя даже вздрогнул, сообразив наконец, что вчерашнее не было игрой его воображения и припомнив, как скакал на государе под звон яхонтов, да как шептал в порыве страсти слова, что теперь слишком уж откровенными казались. Эмоции его, что отразились на юном личике, не укрылись от государя, давно уж проснувшегося да не поднявшегося, любующегося спящим мальчиком. ⁃ Пробудилась, Федорушка, — услышал Федя ласковый и насмешливый голос Ивана Васильевича и поглядел на него смущенно, пред очами его замелькали соромные картины прошедшей ночи, — что с венцом прикажешь делать, государыня моя, Федора Алексевна? От обращения этого да от стыда, внезапно на Федю нахлынувшего, он покраснел так густо, что болезненно вспыхнули щеки, и он поспешил спрятать лицо меж складками одеяла, утыкаясь царю куда-то в ребра. ⁃ Пущай остается, где лёживал, — тихо выдавил Федька, краснея уж до самых корней волос. — Запри его, ее он. ⁃ Неужто ль? — фыркнул государь. — Отчего же? — спросил он с насмешкою, не скрывшей, однако, серьезности вопроса этого. ⁃ Не желаю я ею при тебе быть, — очень тихо и как-то надрывно молвил Федя, приподнимаясь и глядя Ивану не то, чтоб в очи, но в самую душу. — Собою при тебе быть желаю, — добавил он еще тише и, словно бы речей своих испугавшись, снова уткнулся в грудь государеву. Федька жался к царю, и сердечко его при том билось заполошенной голубкой, лишившись всякого ритма, желая вырваться из груди, чтоб только не слышать возможного ответа. Долго молчал Иван Васильевич, Федьке уж дурно сделалось, когда государь стиснул его в таком крепком объятии, что хрустнули косточки. ⁃ И я того же желаю, Феденька, — наконец тихо молвил он, прижимая дорогого своего мальчика еще теснее и целуя его кудрявую макушку. *** В тот же вечер, отстояв службу церковную в Успенском соборе, коию государь посетил в сопровождении всего прибывшего с ним опричного люда — даже Федя был в кафтане черного бархата — чем премного напугал москвичей, пришедших поглазеть на царя всея Руси, ибо видели они его теперича нечасто, Иван Васильевич и Федор вернули венец Анастасии Романовны в ларец, который тут же был заперт на ключ, чтоб никому более не довелось примерять ее короны. Каждый в тот миг думал о своем: государь в мыслях своих прощался с покойной женою, отпуская, наконец, образ ее безгрешный в Небеса, туда, где и было ему теперича самое место; Федька же мыслил об том, что сказал ему вчера Иван, и в душе его вспыхивали яркие теплые искорки. Он глядел на серьезный профиль возлюбленного своего государя с нескрываемым обожанием и думал, что скоро они уедут из этого города и из этого дворца, и снова все будет как прежде. Нет, даже лучше, чем прежде, ведь призрак Анастасии более не стоял между ними. Совсем уже вечером, натешившись друг другом и изрядно потренировав по настоянию государя Феденькино терпение, они лежали в смятой постели, покуда за окнами неспешно опускались белые хлопья, заметая всю землю и все пределы ее, одевая мир в кружевной наряд молодой невесты. За пестрой печной стенкой уютно потрескивало пламя, в горнице пахло смородиновым листом и июльской малиной — Федя утомился и затребовал подать ему теплого взвара. Тяжелый балдахин на постели был расправлен у изголовья, и потому казалось, что они укрылись от всего мира в сказочном шатре. ⁃ Скоро ли в Слободу, царе? — ласкаясь, спросил Федька. ⁃ Не любо в Первопрестольной, Федюша? — государь поглядел в голубые глазки с особенным внимание, Федя смутился даже, опустил ресницы. ⁃ Любо, свет мой, с тобою везде любо, просто спрошаю, — ответил Федя и, помолчав, добавил тише, — домой ужо хочется… ⁃ Домой, — повторил Иван Васильевич с каким-то особенным удовольствием, зарываясь пальцами в шелковые кудри. — Дней через несколько тронемся, соколик мой. Как казнь свершится, так и отбудем. — Выходит зря мы приезжали? Не помогли печалования митрополисткие изменникам головы уберечь? — ехидно молвил Федька, зло улыбнувшись, будто речь шла не о жизнях людей, а о сущей ерунде. — Отчего ж зря? — улыбнулся государь ласково, Федю по щечке огладив. — Поездка эта многое по местам своим расставила, моя Федорушка, — Федька покраснел от этого обращения, отводя оченьки. — Что до митрополита да бояр опальных, ты головушку свою пригожую тем не забивай. Матушку навести пока, стосковалась небось по сыночку единому. ⁃ Так я ж… — начал Федя и замолчал, не глядя даже на царя, а только по напрягшимся его плечам уразумев, что тот сердиться начинает. ⁃ Федор, — молвил государь строго, — когда выучишь, что царь твой лжи не терпит? ⁃ Заутра навещу, свет мой ясный, не серчай на меня токмо боле, — Федька снова прильнул к Ивановой шее длинным поцелуем. — И в ряды еще наведаюсь, надо мне кой чего, — загадочно добавил он, хитро поглядев на полюбовника. ⁃ Чего это за кой чего? — усмехнулся царь, Федька его взбалмошный снова что-то затеял. ⁃ Не скажу, любовь моя, и не проси, — хихикнул Федька, спускаясь губами ниже, прикусывая игриво бледную кожу. ⁃ Я ведь и приказать могу, — вздохнув от удовольствия, сказал царь. ⁃ А я и тогда не скажу, — Федька был уже совсем внизу и сладострастно облизывал пухлые губки, готовясь облизать кое-что иное, а потому государь счел разумным прекратить этот спор, сжимая Федины локоны в кулаке и совершенно недвусмысленно направляя его головку туда, где, по его царскому мнению, было ей самое место. *** Спустя четыре дня государь со свитою своею отбыли из засыпанной первым снегом и залитой не первой уж кровью Москвы, осыпая выбежавший им навстречу простой народ серебряными монетами. Люди при том стелились вдоль царского поезда живым ковром, матери протягивали на вытянутых руках укутанных в шерстяные платки младенцев к каптане, в которой ехал государь всея Руси. Тесно прижавшись к возлюбленному своему и крепко сжав его ладонь, ехал хорошенький царский фаворит Феденька Басманов, поглядывая на собравшихся с плохо скрываемым презрением, но царь того не замечал. Сквозь раскрытое оконце Иван Васильевич осенял крестным знамением всех собравшихся, вознося молитвы Господу за вверенный ему народ. — Не за себя, за них ратую, любить да жалеть их окромя меня некому, — говорил он тихо Федору, не оборачиваясь. — Неужто ль не прав я, что не отдаю паству мою на растерзание волкам феодальным? — Прав, царе, во всем прав, — ласково и тоже тихо отвечал Федя, поглаживая государеву руку да переплетая пальцы. Под серебряный перезвон бубенцов царский поезд уносился прочь из ненавистного государю города, оставляя на этот раз позади сомнения и тревоги его бесконечные.