Венец Царицы

Пораженный своей дерзостью и еще более реакцией царя, Федя словно застыл на границе грез и реальности, то обмирая от страха от всего произошедшего, то погружаясь в то странное состояние полуморока, когда казалось ему, что все это плод его фантазий — и тепло государевых рук, и спокойное биение его сердца, и темный холодный коридор, и призрачный лунный свет, что его освещает, и гулкие шаги, эхом отдающиеся от стен, и тяжесть золотого венца на его челе. Ошеломленный Феденька прижимался к любимому своему мужчине, обхватив того за шею и уткнув мокрое личико в надежное плечо, и оттого даже не приметил, как спешно понизили караульные полные изумления взоры, отворяя пред ними двери государевых покоев. — Вон пошли, — велел царь строго, и от слов этих Федя словно очнулся. Лишь когда дверь за спальниками бесшумно затворилась, Федька посмел поднять личико и приоткрыть оченьки — опочивальня была залита золотистым светом свечных огоньков, что едва приметно колыхались, а потому казалось, что мир соткан из этого сияния. Кровать была аккуратно оправлена и разостлана заботливыми холопами — гладкие простыни не морщились более сонными складками, подушки лежали ровными пышными пригорками в изголовье, тяжелые меховые одеяла были прибраны к изножью. Из приоткрытой двери молельни долетали тонкие нотки ладана, смешиваясь с ароматом восковых свечей в тепло натопленном неподвижном воздухе. Расписанные сусальными узорами стены переливались, словно иконостас невиданного храма, а потому казалось, что они не в горнице, а на службе церковной. Государь опустил Федьку на широкую постель, и шуба, в которую был тот запахнут, раскрылась и растеклась под ним соболиным одеялом. Глаза его мокрые, заплаканные, все еще глядели растерянно, соперничая цветом и сиянием с каменьями в венце на его челе. В лилейной рубахе, пленяющей Федино тело до самых щиколоток, тот походил на невесту, положенную женихом на брачное ложе — тонкая ткань едва ли скрывала многое, распаляя воображение, не сдерживая фантазий. — Соколик мой… Свет мой… Феденька… — молвил царь, ласково мальчика по щеке оглаживая, рясы длинные чуть откидывая. Он сдвинулся ниже, пересаживаясь к Фединым ногам, легко сбрасывая два османских башмачка, что с легким стуком упали на пол, целуя явившиеся из их меховой глубины круглые пяточки, лаская губами щиколотки, поцелуями взбираясь выше, поднимая попутно полы рубахи самыми кончиками пальцев, едва касаясь при том Фединой кожи, словно бы боясь причинить тому боль, обращаясь с ним, как с хрустальным. Достигнув присогнутых, подрагивающих коленочек, отмеченных розовыми кружками будущих синяков от стояния на каменном полу, царь глянул на Федю с какой-то особенной нежностью, дуя на больные местечки, покрывая их заботливыми, едва приметными поцелуями. — Опять коленочки зашиб мой Феденька, — молвил он тихо, но Федька вздрогнул, как от крика — столько было заботы и интимности в этих словах, столько знания государем своего мальчика. От странности всего происходящего мироощущение Федьки обострилось до предела. Все было чудно нынче: разговор их полночный в пыльной горенке, признание Ивана внезапное, его трепетная нежность теперешняя — Феде казалось, будто он грезит, будто попал он в сказочный сон и все не взаправду. Федька едва мог дышать, задыхаясь от нежности государевой и своей собственной, рождающейся в глубине его спешащего невесть куда сердечка, а потому лишь лежал, покорно принимая государевы ласки. Закончив жалеть Федины колени, Иван Васильевич снова пересел выше, чтоб легкими, порхающими касаниями губ — не поцелуями даже — осыпать Федины щечки, нос, брови под рядом жемчугов, вправленных в золотое плетение, приоткрытые губы и сомкнутые веки. Зажмурившемуся Федьке мерещилось, что то не царь его целует, а лепестки жасмина падают на его лицо, покуда он лежит в тиши под ароматными ветвями, и он тихо простонал, наконец решаясь коснуться государева плеча в ответ. Рубаха Федина на вороте была застегнута на маленькие серебряные пуговки, с которыми обыкновенно государь не церемонился, в минуты страсти вырывая с корнем из плотного узорного шитья, но нынче даже с ними он был внимателен и бережлив, неспешно освобождая каждую из плена узких петличек, целуя обнажающуюся линию шеи, находя губами росчерки ключиц. Покончив с воротом, Иван Васильевич принялся за Федины запястья — снова терпеливо расстегнул ряд крошечных застежек на шитых серебряными же нитями манжетах, не дергая, не обрывая привычно, действуя сосредоточенно, неотступно достигая цели, изредка лишь бросая взгляды на часто дышащего Федьку. Скользя губами вслед за поднимаемым им, ставшим теперича широким рукавом, целуя тонкую полупрозрачную кожу предплечья, прослеживая кончиком языка голубоватые линии вен, государь продолжал свои неспешные нежности. — Приподнимись, Федюша, — наконец покончив со всеми мыслимыми пуговицами, велел государь, попутно стягивая с разомлевшего кравчего единственную одежу. Обнаженный Федька снова опустился на соболиную гладь своей шубки, царицын венец при том больно уперся ему в затылок, но он не посмел шевельнуться, завороженным взглядом глядя на государя своего возлюбленного — никогда, казалось бы, Иван Васильевич не бывал с ним в постели настолько терпелив и ласков. Оглядев Федю жадным, бесцеремонным взором уверенного в своем праве властелина, государь неспешно разоблачился и сам, чтоб опосля продолжить горячими губами исследовать Федины плечи и грудь, особенно нежными касаниями прослеживая розовый еще след от недавешнего ранения — чудовищное напоминание Ивану Васильевичу о том, что Феденьку должно беречь еще паче. — Царе, — Федька повел плечом, пытаясь будто укрыться, смущенный вниманием к своему новому, как ему казалось, несовершенству. — Не надобно, — попросил он тихо, на выдохе. — Больно тебе досель? — брови государевы сблизились, взгляд стал мрачнее, когда он поглядел на покрасневшего Федьку. — Не больно, любовь моя, царапина это, — пролепетал смущенно Федя, — не желаю просто, чтоб ты глядел… Некрасиво ж… — и он покраснел еще пуще. — Все в тебе мне любо да красиво, Феденька, — отмолвил царь ласково, поглядев на Федю с нежностью, и окончательно смущенный этим признанием, Федька снова затих, опустив длинные ресницы. Государь меж тем вернулся к начатому — влажными поцелуйными дорожками спускался он по подрагивающей от участившегося дыхания Фединой груди, предолго лаская розовые соски, срывая отрывистые стоны, но будто не замечая того, продолжая и доводя тем Федю до дрожи. Натешившись, губы его решительно двинулись ниже, покуда знающие пальцы легкими беспрерывными движениями скользили то по рукам, то по разведенным уже в соромном предложении лилейным бедрам. Волосы государевы шелковым покрывалом скользили вслед за уверенным в своей вседозволенности ртом, вторя его ласкам. Внезапно поцелуи Ивановы стали требовательнее, оставляя на тонкой коже соромные следы, а после и вовсе губы его спустились непозволительно низко, в конце концов оказываясь там, где не бывали за эти годы прежде — целуя легко и отрывисто, дразня будто и без того до крайности возбужденного уже полюбовника. Касания эти невесомые вдруг обратились плавными скользящими движениями по тонкой горячей коже, государев рот пленил подрагивающий от нетерпения Федин член, обволакивая влажным жаром, оглаживая уверенным языком, то поглощая до основания, то отступая к вершине, позволяя кажущимся прохладным в сравнении воздуху усиливать чарующие ощущения. — Государь мой?! — от изумления Федя захлебнулся вдохом и едва смог выдавить из себя слова эти, заливаясь удушающим соромным румянцем. — Не надобно! Всякое бывало между ними, но никогда прежде государь не целовал его там, не ласкал его так. От стыда, что штормовой волной накрыл Федора, у него промокли ресницы и сердце больно заколотилось о ребра. Иван Васильевич едва сдержал улыбку, приподнимаясь над Феденькой и глядя в его изумленные оченьки, вздернув чуть густые темные брови. — Отчего ж не надобно, Феденька? — спросил почти серьезно, в конце лишь уголками губ улыбнувшись. — Не можно! — замотал головой Федя, отчего яхонтовые рясы, что струились вдоль его расцветших алыми маками щек, тоненько зазвенели. — Отчего ж не можно, ангел мой? — царь поглядел на полюбовника ласково. — Оттого, что ты… государь! — пролепетал Федя, в самом деле не разумея, как царь всея Руси может делать такое с ним, с Федькой Басмановым, слугой своим верным — государь почитался народом не менее Господа, а потому понятно было смущение мальчика трогательное. — Конечно, милый мой, а государю все можно, ежели на то воля его, — мягко напомнил Иван Васильевич, снова склоняясь над ошалевшим Феденькой и продолжая соромные ласки. Приподнявшись на локтях, Федя широко раскрытыми глазами глядел на плавные движения государевой головы меж своими бедрами и не верил в реальность происходящего. Он хотел бы не глядеть, ему казалось правильным отвести взор, но он не мог, получая какое-то странное, новое для него удовольствие от этого соромного наблюдения. Федьке хватило каких-то нескольких минут чтоб приблизиться к тому заветному краю, где дожидалось его неземное блаженство. — Государь, государь мой, — застонал Федя, легонечко отталкивая Иванову голову, венец на его приподнятой головушке при том сполз чуть набок, рясы драгоценные мелодично звякнули, — нет, нет, довольно! — Федька часто и прерывисто дышал, сопротивляясь неизбежному, не смея осквернить государева рта. Не отрываясь от своего занятия, Иван Васильевич решительно отодвинул Федину ладошку, однозначно давая понять, что слабое Федюшино сопротивление бессмысленно. Федя громко всхлипнул и повалился на подушки под звон яхонтов, рассыпавшихся вдоль его малиновых щек, уносимый волной того удовольствия, что известно только любимым. Мир Феди уж начал проясняться, когда государь с ужасно смущающим влажным звуком освободил своего вольного пленника да приподнялся, утирая губы тыльной стороной широкой ладони да глядя на Феденьку ласково и чуть насмешливо. — Придется нам с тобою потренироваться, Феденька, глядишь в другой раз подольше выйдет, — усмехнулся государь. От фразы этой у Федьки так вспыхнули щеки, что стало больно лицу, и навернулись соромные слезы. Он отвернулся, пытаясь спрятать свое смущение меж шелковых подушек, но от царя ничто не укрывалось. — Ну-ну, соколик мой, не смущайся. Приятно мне, что так любо тебе с государем твоим. Погляди на меня, радость моя, — и он повернул Федю за щеку к себе лицом да поцеловал в уста приоткрытые неспешно и глубоко. — Очень любо, батюшка, — прошептал Федька, опуская длинные ресницы, чтоб избежать царева взора, да обвил рученьками плечи государевы, ласкаясь, словно большой кот. Руки Ивановы меж тем снова искушающе заскользили по Фединому телу и, начав издалека, скоро оказались меж Фединых бедер с удовольствием отмечая, что мальчик его дорогой снова желает своего полюбовника. Федор при том нетерпеливо ерзал и хаотично целовал Ивана Васильевича куда придется, снова становясь из трогательного нерешительного мальчика охальным Федькой Басмановым, нетерпеливо предлагающим себя государю, умоляющим о большем, сохраняя при том какую-то удивительную для юноши века шестнадцатого ласковость. — Государь, государь мой, — шептал меж поцелуями Федя, заглядывая Ивану в глаза преданно, — я люблю тебя, свет мой! Я так тебя люб…! — последнее слово потонуло в протяжном стоне, когда сразу два государевых влажных пальца проникли в податливое Федино тело и неспешно заскользили, отправляя вверх по спине теплые мурашки, рассыпающиеся электрическими искорками, вздымающими тонкие волоски на сильных руках. Федя всхлипнул, подаваясь навстречу мучительно медленным движениям, умоляюще глядя в темные от страсти очи, что неотрывно смотрели, оценивая результаты своих греховных трудов. — Умоляю, умоляю… — как в бреду твердил Федор, облизывая пересохшие, яркие от поцелуев губы. С ласковой усмешкой государь внял его мольбам: пальцы исчезли, а на бедро Федино привычно легла сильная ладонь — царь собирался перевернуть полюбовника на живот, да вдруг переменил свои намерения и лег на постель рядом, кивком головы веля Федьке сесть сверху. Не то чтобы такого не бывало ранее, да все ж редко Федору дозволялось верховодить в постели, да и то недолго — нетерпеливый государь скоро властно отправлял того на положенное ему место. Нынче ж все было не как обыкновенно, а потому Федя ни в чем уж не был уверен и поглядел на государя вопросительно. — Тебе словами молвить? — насмешливо уточнил Иван Васильевич, явно наслаждающийся сегодняшней растерянностью юного полюбовника. Федька на то промолчал, только смущенно опустил очи долу да оседлал государевы бедра, придержав при том венец, чем премного позабавил царя, который, однако, удержался от комментариев — ежели любо так Феденьке, то уж так и быть, не станет он сегодня мальчика смущать еще паче. Федя уж собирался получить желаемое, как бедра его были остановлены, а сердце замерло от властного голоса: — В очи мне гляди. Федька судорожно вздохнул и повиновался, озерные оченьки встретились взглядом с глазами цвета мрачного грозового неба и замерли не в силах более оборвать этот контакт. Закусив губу и даже не моргая, направляемый заботливыми руками государя, Федя опустился с протяжным стоном, сжимая плечи Ивана до побелевших под его тонкими пальцами линий. Вопреки обыкновению, ладони государевы покойно улеглись на Федины бедра, не направляя, не задавая ритма, давая полную свободу. Удивленный и растерянный этой внезапной вседозволенностью, Федя начал осторожно двигаться, неотрывно глядя государю в глаза такими влюбленными глазами, какими не глядела даже Настя. Государь смотрел на выбившиеся из-под тяжелого золотого венца темные пряди кудрей, на заалевшие круглые щеки, на тень от длинных густых ресниц, на приоткрытые пухлые губки — на нижней остался едва приметный след от зубов — и видел перед собою не эрзац давно ушедшей возлюбленной жены, но живого юного Феденьку, глядящего плывущим, мокрым взглядом невозможно голубых глаз. «Прав был монах старый, — подумал вдруг Иван Васильевич, — Господь у меня Настю забрал, но Он же мне и Федора послал в утешение. На все воля Его, нет в том греха, что счастлив я с Феденькой». От мыслей этих да от взгляда Фединого вдруг легче государю стало, вдруг прояснилось все, что терзало его в последние времена. Захваченный чувствами, он поднялся, садясь на постели и обнимая крепко Федьку, не лишая того инициативы, а только подстраиваясь под Федины движения, устремляясь навстречу, заставляя Федьку вздрагивать и вскрикивать от глубины их близости. — Мальчик мой драгоценный, чадо мое возлюбленное, — проговорил государь, сминая Федю в очередном объятии, целуя привычно — властно, порывисто, проникновенно, отчего тот застонал и прильнул к царю еще ближе, оплетая длинными ногами и сильными руками, как плодородная молодая лоза. От движения этого встречного, пылкого, венец драгоценный упал с Фединой головы и с тихим звоном покатился по застеленному толстыми коврами полу, но ни Федя, ни государь того даже не приметили. Захваченные друг другом, переплетенные в своей близости, они почти одновременно соскользнули в туманную пропасть плотского наслаждения, что лишает людей воли и мыслей, даря невыносимую легкость бытия. Не в силах не то, чтобы говорить, но даже мыслить, одарив друг друга скорыми взглядами и нежными улыбками, с трудом отдышавшись и укрывшись теплыми одеялами, приникшие друг к другу государь и Федька провалились в глубокий, спокойный сон — никто более не выскальзывал из теплого ложа ни тайно, ни явно, почивая до самого утра.