У дома глаза мотыльки

50.

Прошло два долгих, муторных дня. В Верхи заезжала полиция. Обученные собаки, изредка конфликтуя с собаками местными, обнюхали, казалось, всё, что можно: и улицы, и огромный кусок поля, и часть леса. Мужчины в форме только пожимали плечами и писали что-то на своих бумажках. Тело Марины завернули в чёрный пакет и водрузили в машину, объяснив любопытным местным, что умерла несчастная от сильнейшего истощения — сердце не вынесло. Разбираться, куда пропал единственный ребёнок дачницы, инвалид первой степени, никто не собирался. Только охала и ахала прибежавшая на суету председательша Светлана, взмахивала руками и то и дело восклицала: «Что ж творится!..» Арс чувствовал себя неважно. Он очнулся в очередном полубреду, раскалённый, как уголь, и сквозь пелену в глазах выцепил лицо Антона. Тот присел к нему на постель и зачем-то закатывал рукава. Его глаза — серьёзные, нежные, — единственное, что грело ему сердце. Он почти ничего не слышал, всё отдавалось эхом в барабанных перепонках, двоилось, смазывалось, как в темноте, и он плавился, не понимая, где грань между собственным телом и простынёй, пропитавшейся его потом. Засучив повыше рукава, Антон приставил к запястью что-то, от чего вдруг зашипел и сжал зубы. Арс поморгал, пытаясь рассмотреть, что произошло, но зрение не фокусировалось. Он разомкнул сухие губы. Голос не шёл. И тут ко рту его Антон, нависнув над ним, прислонил свою руку. Арс удивлённо вытаращился на него. На языке слабо заиграл металлический привкус. — Попей, мой хороший. Голос Антона донёсся сквозь вату спокойно, убаюкивающе, и в таком состоянии Арсений даже не стал препираться — всё казалось сном. Туманным, мыльным сном, где размыты границы дозволенного. Он присосался к ранке, втягивая то небольшое количество крови, что она могла дать, и громко, натруженно задышал. Всё было не так, как во времена обращений: горло не саднило, не горело, он был способен остановиться в любую минуту, а вкус был не таким ярким. — Ты что творишь, дебил что ли?! — Ч! — шикнул Шастун. — Ты хули делаешь, а? — Я чувствую, как ему лучше, — с нажимом произнёс Антон, не отрывая от Арса руки и недовольно оборачиваясь на вошедшего Позова. За Димой всунулась и Катя. На постели находились двое: взмокший от лихорадки Арсений, так ни разу толком и не пришедший в себя, и Антон, решительно не желающий ничего слышать по поводу своих методов лечения. Катя положила ладонь на плечо мужа и надавила — «не надо ничего говорить». Зрелище завораживало её, заставляло вспомнить о древних книжках, в которые она погрузилась по молодости: целители порой поили больных собственной кровью, и не было в этом ничего плохого, ибо порой только кровь могла помочь крови. — Только не много, — проговорила она заботливо. Антон благодарно кивнул. Боль сходила на нет, и запястье теперь лишь ныло в моменты, когда Арс, сделав глубокий вдох, вновь припадал к коже. Он осторожно погладил липкий лоб второй рукой и убрал с него волосы. Катя поставила на табуретку рядом с постелью кружку горячего отвара и чиркнула зажигалкой. По комнате пополз пыльный аромат полыни, рассеиваясь в полумраке — Арсению было больно смотреть на свет, так что шторы были сдвинуты. — Как закончишь, дай ему это, — только и попросила она, а получив кивок, вышла за порог. Дима цокнул и ретировался следом. Туман немного отступил. Арсений наконец понял, где находится. Собственная спальня наконец выплыла из зыбкой неизвестности и очертилась стеллажами, набитыми книгами. Он сморгнул влагу, выступившую на глазных яблоках, и сонно взглянул на Антона. Тот ободряюще улыбнулся. На бледных губах Арса блестела свежая кровь — кожа его от такого контраста становилась белой, как мел. И всё ещё лоснилась от пота, хоть окно и было нараспашку. — Ну как? — шепнул Антон. — Кровь? — хрипло прошелестел Арсений. Шастун коротко кивнул. — В следующий раз просто подрочи в баночку. Позовы вздёрнули головы на потолок, через который со второго этажа послышался громкий смех. Дима закатил глаза — наверное, раз в сотый за день — и спросил у жены: — Ты считаешь, это нормально? — Он больше не вампир, — покачала головой Катя. — А ты, как мне кажется, слишком придираешься к Арсу. Дима молча посмотрел на неё, перевёл взгляд в пустоту перед собой и вздохнул. Наверное, жена была права. Как и во многих других случаях. Но хоть он и с опаской относился к Попову, одно он признал: такую любовь, как у этих двоих, ещё поискать надо. Август катился к осени, просыпались первые холода. Заместо шлёпок местные переобулись в носки и кроксы, и каждый второй дом был занят закатыванием банок на морозные времена да подсчётом урожая. Отходили последние ягоды, затихали в теплицах помидоры и огурцы, и наступала активная пора грибников: уже сейчас можно было встретить дождливым утром пару-тройку любителей в лесной глуши. Тут да там на пеньках образовывались прикормки для лешего, но готовящиеся к перелёту птицы бессовестно склёвывали чёрный хлеб и растаскивали орешки. Всё готовилось к осени, неминуемо тускнело и становилось прозрачным. Ба проводила прохладные деньки на веранде, устроившись в раскладушке, или дома, в тёплой постели, потягивая целительные отвары. Встав на ноги, Арсений непреклонно занялся её здоровьем, срывал последние побеги трав и настаивал многочисленные глиняные горшочки. О произошедшем они не разговаривали; Антон лишь молча целовал его плечи, стоя позади на кухне и следя за знающими своё дело руками, и не решался спугивать наступившее спокойствие. Укатила в город мама: открестилась работой и пожелала бабе Зое хорошего самочувствия. И всё стало как прежде. Единственный внук ухаживал за чахнущей старушкой, остальные родственники лишь писали смс-ки. Только вот теперь он был не один: ночевал с Арсом, утаивая его присутствие в спальне от бабушки, словно подросток, и будто бы был уже готов к концу. Баба Зоя к месту и нет приговаривала о том, как нужно будет ухаживать за садом, за огородом, что бы она хотела оставить прежним навсегда, а он слушал, уже не препираясь, с видом удручённого послушного мальчика, на плечи которого возлагают непосильные наказы. В день, когда прошлая жизнь начала давать крен, стояла относительно тёплая, миролюбивая погода. Арсений копался в бабушкиных грядках, подготавливая те к заморозкам, пока Антон, неловко сидя на корточках рядом, слушал песни улетающих птиц. — Ты чего завис? — нарушил молчание Арс и отложил лопатку. — Не знаю, — признался Шастун и взглянул на него. — Задумался. — О чём? Простой вопрос поставил его в тупик. Пошарившись по непроглядным стенкам, он наконец произнёс: — Да о бабуле… Она сказала обустроить второй этаж и ни в коем случае не чинить крышу самому. Лучше нанять работников, говорит. — Но ты думал не об этом, правильно? — Арсений пододвинулся к нему и осторожно коснулся руки. Антон медленно кивнул и, сам не замечая, сжал кулаки. — Живи сегодняшним днём. Ладно? — Знаю… Арс продолжил копаться в рыхлой земле. Как не странно, Антону было легко молчать с ним. Короткий разговор побудил мозг к бурной работе, слова не складывались, но мысли шли вовсю. И не было ничего в том, что они умолкли. Наоборот: он чувствовал, что Арс думает о том же, и они будто бы общались на телепатическом уровне, каждый приходя к собственным выводам. Так ему казалось. Он погладил Арса по спине и наклонился, прикасаясь к сухим губам. Тот промычал что-то, ласково отвечая на поцелуй, а потом вдруг отшатнулся и уставился в сторону веранды. Как в замедленной съёмке, Антон повернулся туда же. Ба стояла в дверях, глядя на них одновременно удивлённо и задумчиво. Повисла тишина — сердце у парня заколотилось, как от бега, и он вскочил: — Бабуль! Но та уже развернулась и, прихрамывая, ушла в дом. — Как она встала? — донеслось позади, но Шастун уже бежал к веранде, ничего не соображая. Застал он старушку в смятении сидящей за обеденным столом. Стыд и ужас полились потом по спине. И действительно, как она встала? Только что ведь у нее не было сил даже руку поднять. О чём он думал? Зачем стал целовать Арса так открыто, прямо у них во дворе? Идиот… — Бабуль… — снова позвал он. — Да, Тошенька? — одними губами спросила женщина. И вновь из взрослого амбала он уменьшился в подравшего коленки пацана, не знающего, как просить прощения у обеспокоенной бабушки. Арсений возник позади, тихо переступая порог. — Зоя Викторовна… — начал было он, но она его осекла — взмахнула рукой и вздохнула. Антон покраснел от ушей до шеи. Бабуля смотрела на него так, что весь вид её говорил: «такой ты у меня недотёпа». Ему стало тесно в этой знакомой кухоньке, так неуютно, что хоть беги прочь. Бабушка жестом попросила их присесть, а потом откинулась на спинку стула и долго смотрела на обоих, что-то обдумывая. — Значит, вы, мальчики… — она сделала акцент на последнем слове и пожевала старыми, ещё из жёлтой советской пластмассы, протезами, — вместе? Вспыхнувшего пуще прежнего Антона спас Арсений: — Позвольте я всё объясню… — Не надо, — снова махнула рукой Ба. — Я не дура. Знаю. Всё знаю, и про свободу, и про современные взгляды. Но вы же понимаете, что это неправильно? Шастун ощутил, что тут уже стало неуютно и Арсу. Тот как-то чрезмерно выпрямил плечи и вздёрнул подбородок, словно пытался казаться увереннее, и принял вид внимательно слушающего человека, глядя бабушке прямо в глаза. На такую смелость Антон готов не был: изучал узор на её сарафане. — И как давно вы… Вместе? Приплыли. Господи, почему люди не научились трансгрессии? Переместиться бы сейчас куда-нибудь подальше, исчезнуть к чертовой матушке, под землю упасть, в конце концов! Ах да. Он долбанный маггл. Как он мог забыть. Пляшущие в истерике размышления о мире Хогвартса были совершенно не к месту, но прогонять их парень был не в силах. Даже нога заплясала по паркету. — С начала лета, — отозвался Арсений тихо и ровно. А вот он точно не маггл… — И ты… — Бабушка обращалась к внуку, взглянув на него так, что тот сразу это почувствовал. — Счастлив, Антон? — Да, — вырвалось у него тут же. — Да, бабуль. Очень. Он и представлять себе не хотел, сколько всего успела себе вообразить Ба. Все стереотипы о гомосексуальных отношениях. Все проблемы, связанные с обществом. Неприязнь, злость, брезгливость… Что она чувствует теперь по отношению к нему? Сразу на ум пришёл раскатистый голос мамы: «Пидоров этих всех лечить надо!» И гулким эхом фраза покатилась по пространству черепушки. А бабушка? Думает ли так же его любимая родная бабушка, женщина преклонных лет, ребёнок войны, выросший на пропаганде, впитавший неприязнь ко всему отличающемуся с молоком матери? — Я уже давно не жду правнуков, Антон, — проговорила бабуля с тоской в голосе и немного подумала, прежде чем продолжить: — И что бы я тебе не говорила, ты сделаешь по-своему. Твоя жизнь. Молодость. Но ты думал, что скажут окружающие? Ба оглядывала его тусклыми задумчивыми глазами на протяжении нескольких долгих минут, словно искала на ногтях стразы, а над резинкой спортивок — ниточки стрингов. Тишину нарушил негромкий звук, с которым Арс прочистил горло. — Зоя Викторовна, пожалуйста, не беспокойтесь, — заговорил он с зыбким спокойствием в голосе, неторопливо, терпеливо. — Я понимаю, как вам тяжело такое принять. Но могу с уверенностью вас заверить, что то, что происходит между мной и Антоном — серьёзно. Я никогда не знал таких чувств, которые испытываю к нему. Это не извращение и не пошлость. Я жив благодаря нему. — Напускная уверенность на секунду дрогнула, но тотчас вернулась. — Я живу ради него. Бабушка молчала. Антон наконец отодрал глаза от подола её платья и осмелился посмотреть на лицо. Ничего кроме тяжёлого выражения задумчивости на нём не прочитав, покосился на Арса. Тот, не отрываясь, продолжал буравить баб Зою непроницаемым взглядом. Тиканье настенных часов нарезало тянущееся время подобно ножу, орудующему с хлебом. Тик. Так. Тик. Так. Ломоть за ломтем падали секунды и минуты, кажущиеся вечностью. Даже плечи Арсения уже опали, не выдержав былой уверенности, как вдруг бабушка подняла на Антона всё такой же уставший, но гораздо просветлившийся взгляд: — А ты что, как воды в рот набрал? Про Арсения ничего такого же красивого не способен сказать? И хмыкнула как-то грустно, но примирительно. Губы Антона сами растянулись в благодарной счастливой улыбке. Арсений отмер и прыснул, нервно взглядывая в его сторону, но тот уже подорвался и схватил бабушку в порывистом объятии: — Спасибо, ба… — Нос ткнулся в родную сухонькую шею. — Не волнуйся… — Маме только не говори, — проговорила Ба. — Это я женщина старая и бывалая, а она такое не выдержит… Живите уж. Что по молодости не вытворишь… Оставшийся вечер прошёл в трудовой деятельности. Арсений и Ба спорили, с чем лучше закручивать банки с соленьями, Антон бегал на второй этаж за тарой и крышками, а Найда, которую бабушка окрестила «хитрожопой сучкой» суетилась между всеми ними, льстливо поджав уши. Заметно воспрявшая бабуля намывала пучки зелени и напоминала Попову о чистых руках. И тогда ещё Антон не знал, что радоваться её приливу сил ему оставалось недолго. К ночи бабушке стало нехорошо. Она вяло отложила полотенце да посуду и сникла у обеденного стола, схватившись для равновесия за столешницу. Антон тут же подлетел к ней и проводил до кровати, упрекая за чрезмерную активность. Она лишь отмахивалась и говорила, что устала ничего не делать. Ближе к полуночи тишину дома нарушило хриплое надрывное дыхание. Сидевшие за чаем парни переглянулись и не сговариваясь вскочили. Антон унёсся в соседнюю комнату, а Арс, сторожась шевельнуться, слушал судорожные вздохи, рвущие всё то спокойствие, что успело образоваться за конец дня. Руки его задрожали. Он нутром чувствовал, предвидел: сейчас начинается то, к чему ни он, ни тем более Антон готовы не были. Отклеившись с места, он на ватных ногах проследовал в спальню Зои Викторовны. Женщина в беспамятстве глотала воздух и не могла вымолвить ни слова в ответ на обеспокоенные вопросы внука. Тонкая кожа покрылась плёнкой испарины. По простыне от тонких венозных ног расползлось желтоватое пятно мочи… — Антон… — только и смог проговорить Арс, застыв в проёме. — Бабуль, где болит? — суетился над бабушкой тот. — Что сделать? Ты слышишь? Ба? Сейчас всё пройдёт! Я всё сделаю! Где болит, боже ты мой? — Антон, надо дать обезбол. — Арсений прошёл вглубь комнаты и начал шумно копаться в склянках и картонках. — Где её таблетки? — Не знаю! — воскликнул тот, дёрнулся было помочь в поисках, а потом снова наклонился к бабушке, заслышав очередной судорожный вдох. — Поищи! Ба?.. Баб Зоя непонимающе бродила глазами из стороны в сторону, но так не разу и не взглянула на него. Цвет лица её стал пугающе синюшным. «Как советские курицы…» — откликнулась в голове Антона отвратительная мысль. Комната наполнилась кислым духом аммиака. Ни распахнутое настежь окно, ни чистые простыни — ничто не помогало выгнать его. Антон на чистом автопилоте носился из ванной в комнату и обратно, гремел посудой, менял холодные полотенца на липком лбу, однако время шло, а бабушке становилось лишь хуже. Поникший голос медсестры в динамике телефона вкрадчиво консультировал его, используя такие слова как «агония», «посмертные судороги» и «одышка», а он как дурак переспрашивал и надеялся, что на этот раз обойдётся. Когда он в очередной раз подорвался в ванную, Арсений схватил его за плечо и приказал: — Я сам. Побудь с ней. Шастун вытаращился на него, было хотел запротестовать, а потом вдруг сник и обернулся на Ба. Суета, которой он занял себя, помогала ему не смотреть в лицо смерти — теперь же, когда оставалось не так много времени, надо было покорно сесть на стул у постели и посмотреть ей прямо в глаза. Он занял своё место и с каким-то необъяснимым страхом накрыл ладонью бабушкину тонкую руку. Как сказала медсестра, вспышка чрезмерной активности у Ба произошла по вполне конкретным причинам. Улучшение было следствием предсмертной выработки дофамина. Организм начал работать наизнос, выбрасывать последний запас гормонов, чтобы сделать оставшиеся часы жизни счастливее. Защитная реакция. Радость напоследок. Так глупо… Бабушка сожмурилась, выгнувшись, и вцепилась пальцами в матрас. Грудь её почти не подымалась, а в моменты, когда она всё же делала вдох, приступ боли содрогал измученное тело. Дрожь сковывала мышцы — судороги. По сухому лицу бегли две тонкие дорожки к вискам — слёзы. — Всё хорошо, — прошептал он, не зная, слышит она его или нет. Арсений растирал полотенце под краном, потупленно наблюдая за собственными движениями. К горлу подкатывала тревожная тошнота. Он знал, как выглядит смерть, не раз сталкивался с ней, но теперь — теперь всё было по-другому. Сердце булыжником ёжилось в груди. Такое огромное, неподъёмное, что будто не выдержит своего же веса. Когда он шёл обратно по короткому коридору, из спальни послышались приглушённые рыдания. Быстрыми шагами достигнув порога, он застал то, к чему и не был готов. Антон сжимал неподвижную руку баб Зои, сгорбившись и ткнувшись лицом в её постель. Спина вздрагивала, тряслась от прерывистых вдохов. Пальцы впивались в морщинистую белую кожу. Зоя Викторовна замерла, глядя в потолок над собой. Глаза её, ещё несколько минут назад блестевшие от страха, стали похожи на блёклое стекло. Арс остро ощутил недосягаемость Антона. Он позвал его совсем тихо — боялся спугнуть. Тот поднял лицо. В зелёных глазах выросло что-то непостижимо огромное, тяжёлое, как камень, как… — Тош… — выдохнул Арсений. Шастун закрылся руками. К ушам, щекам и лбу прилила кровь. Весь мир схлопнулся до размеров этой спаленки, до границ стула, с которым он сросся. Раскрасневшись, он уже задыхался в собственных ладонях, не в силах взглянуть на тело. Это было просто тело — он понимал это всеми поджилками. Присутствие Ба больше не ощущалось в комнате. Только они двое и медленно остывающий труп… Арс подбежал к нему и наклонился, обнимая дрожащую спину. И тут из горла Антона вырвался сдавленный восклик. Тишина задушила дом. Старые ходики впивались в густой её ворс. Как огромное животное, она всунулась к ним в комнату, наблюдала, заполняла всё имеющееся пространство. Каждый вдох и шмыг стало слышно — и было страшно, болезненно жутко. Антон не мог взглянуть на бабушку, просто не был в силах — этот её мёртвый стеклянный взгляд, устремлённый в потолок, пробирал до нутра. Арс привстал с корточек, выпустил его из объятий и склонился над усопшей, чтобы легонько прикоснуться подушечками пальцев к тонким, туго поддающимся векам и закрыть безжизненные глаза. — Ей больше не больно, — сказал он одними губами. — Вот. Теперь она просто спит. — Господи… — выдохнул Антон и осмелился взглянуть. Измученное лицо и правда словно бы расслабилось и стало похоже на маску тихого сна. Он сморгнул слёзы, поднял глаза к Арсению и встретил мягкий, всеобъемлющий взгляд, в котором и забота, и скорбь, и поддержка смешались. И в этот момент бабушку дёрнуло. Первый, второй раз. Тело затряслось, словно его бьют невидимыми разрядами тока: коротко тряхнуло руки, затрепыхала тонкая морщинистая кожа на шее от мелкой дрожи в опавшей груди… — Что с ней? — Антон вскочил, в ужасе глядя то на Ба, то на Арсения. — Арс! Тот быстро взял его за плечи и вжал в себя, шепча что-то про расслабляющиеся мышцы и последние конвульсии, пока Антон, слабо вырываясь, уверял, что нет, Арс не прав, бабушка жива, вдруг ей больно, вдруг ещё есть шанс… Он повис в его объятиях и обессиленно разрыдался. Остаток ночи запомнился Антону плохо: приехал врач, звонила мама, на плечах лежали руки Арсения, успокаивающе массировавшие шею. В груди росла сквозная дыра, через которую летели слова: «дата смерти», «завещание», «ближайшие родственики», «кремация». Мама плакала в трубку, то замолкая, то осыпая сына сочувствиями по поводу того, что он был вынужден всё это видеть, а он не чувствовал уже ничего, будто все эмоции отрезало. Его хватало на односложные ответы не своим голосом, а голова работала на пределе возможностей, пока он звонил в похоронное агенство, договаривался о кремации, месте на Верховском кладбище, а после благодарил сотрудника бюро за то, что тот готов перевезти тело самостоятельно из их глуши. За всю ночь он не сомкнул глаз. Когда наутро бабушку увезли, дом мгновенно опустел. Тишина изменилась и стала пустой, как стеклянная банка. Но Антон отказался ехать в город и уверил мать, что ему нужно разобраться с делами здесь. Сбросив звонок, он остался посередь комнаты, пусто глядя в смятую на бабушкиной кровати простынь. Боль заполнила домишко, как едкий газ — не выветришь, не прогонишь. Только клонит в сон, а голова раскалывается. Чиркни его нервами — он взорвётся. Арсений сидел на крыльце и ждал, когда Шастун присоединится к нему, однако что-то удерживало Антона в спальне, будто приклеив к паркету. Он точно не знал, что именно, но ощущалось, как присутствие второго человека. И речь не об Арсе. Он посмотрел на переворошённую постель, на цветочные обои, на выключенный ночник с прилипшими к нему мошками. И, поёжившись, покинул комнату. Утренний воздух немного отрезвил голову. Стрёкот едва проснувшихся сверчков заполнял висящую, словно труп в петле, пустоту. — Всё кончилось, — прочитав его мысли, вдруг сказал Арсений. «Всё кончилось, — подумал про себя Антон, — и лето, и бабушка…» — Иди сюда, — Арс кивнул на свободное место на диване, — отдохни.