У дома глаза мотыльки

51. Доверие

— Мне уже не кажется, что это хорошая идея… Выглядел Антон и правда обеспокоенным: лёжа под ним мокрый после душа, он нервно поглядывал на Арса, будто тот собрался его заживо распять. Попов криво улыбнулся и опустился к его губам, ложась грудью на грудь, чтобы запустить пальцы во влажные кудри. За окном свистел осенний ветер. Бился в стекло неуёмный дождь. В квартире было тепло и сухо, а на языке Арсения всё ещё играл вкус кофе. — Просто доверься мне. Антон облизал пересохшие губы и, серьёзно взглянув ему в глаза, кивнул. Арс уговаривал долго. Даже слишком. И настойчиво. Что такого целительного было в том, на что Шастун в итоге согласился, парень не понимал, но даже вся процедура «до» произвела на него неизгладимое впечатление. — Закрой глаза, — попросил Арс. — Ни о чём не думай. И позволь себе получить удовольствие. Он повиновался: зажмурился, подобрался, затаил дыхание и… Почувствовал прикосновение. Донёсся смешок. — Если ты будешь так зажиматься, я никогда в тебя не войду. — А может и не надо. — Тош. — Давай по-старинке. Нахуй эти твои эксперименты, ложись… — Антон. Шастун открыл глаза и встретился с мягким, но настойчивым взглядом Арса. Да уж. Если тому и взбрело что-то в голову, он это так не оставит. Заноза в заднице. Буквально. — Я передумал, — попробовал ещё раз Антон и стушевался, стоило Попову положить руку ему на член. — Может, в следующий раз… — пробормотал не так уверенно, а ладонь уже сжала основание и проскользила к головке, играя пальцем с уздечкой. Он прикусил губы и хрипло замычал. Арс повторил движение ещё пару раз и спустился, устраиваясь между его ног. Заволоченный взгляд вцепился в зелёные глаза, самоуверенная улыбка коснулась члена, и в следующий момент он уже привычно втянул его наполовину. — Сука ты такая… — Антон запрокинул голову и выдохнул сквозь зубы. Мокрый язык широко мазнул по венам и слизал выступившую смазку. Лёгкие пальцы, играя, пощекотали бедро, прошлись от внутренней стороны к паху и мягко прикоснулись к тотчас сжавшемуся входу. Арсений усмехнулся, отстранился и втянул пальцы в рот, надавливая на корень языка. Тишину комнаты нарушил кашель, вязкая слюна потекла по руке, и Антон, вытаращившись на совершенно блядски облизывающего собственное запястье мужчину, рвано простонал, наблюдая, с каким видом он вновь приникает к его члену. Мокрые пальцы прикоснулись к колечку мышц и неожиданно приятно начали его массировать, то нажимая, то невесомо нежа. Лицо обожгло красными пятнами. Антон совсем потерялся в противоречивых чувствах. Влажный рот и пальцы, горячее дыхание на лобке и усиливающееся удовольствие от прикосновений — всё перемешалось, как карты в умелых руках, и он не знал, как реагировать на собственные ощущения. — Нравится? — донеслось низко. — Да… — нехотя признался он и в следующий же момент простонал, когда подушечки надавили сильнее. Тело подводило сознание — мысли «как я мог на это согласиться?» и «блять, как же охуенно» сменяли друг друга со скоростью света, пока Арс действовал всё увереннее. Антон разжался, забылся и в ту же секунду почувствовал, что пальцы уже внутри. — Блять… — Он зажмурился, не желая даже видеть самодовольную физиономию Арсения. — А сколько было разговоров. — Заткнись, — выдохнул Шастун, не понимая, приятно ему или нет, и приложил пятерню ко лбу. Пальцы осторожно двинулись и подогнулись, с нажимом оглаживая стенки. — Ну, как? — осторожно спросил Арс. — Пиздец, — выдавил Антон, пытаясь свыкнуться с ощущениями. — Я как будто щас… — Так просто кажется. Не бойся. «Не бойся» — легко сказать. Арс выкручивал его самоконтроль на всю катушку, играя с ритмом и давлением внутри и с предательски подрагивающим стояком — снаружи. Между ног было так мокро и хлюпло, что хотелось выудить из-под головы подушку и зарыться в неё красным лицом. Арсений то раздвигал, то сдвигал пальцы, как ножницы, елозил ими по самому чувствительному и совершенно безобразно улыбался, довольный собой. — У тебя довольно близко. — Что? — выдавил Антон. — Простата. Её легко найти. — Просто замолчи, козёл. Пытка продолжилась ещё пару минут, и когда Антон, весь мокрый от испарины, был готов кончить лишь от того, как оставленный без внимания член елозит по животу, Арс вдруг вышел и присел на колени, пододвигая его за бёдра к себе. Он и сам измучился на двенадцать часов — тяжело дышал, жадно глядя на результат своих трудов, и неторопливо размазывал по члену смазку из тюбика. Антон рефлекторно отодвинулся, но тут же был мягко остановлен. — Объясни мне, чего ты боишься? Шастун завис, и хоть они уже обсуждали его сопротивление оказаться снизу, все аргументы разом потерялись. Действительно, чего он вдруг? Ему только что было хорошо. Откуда этот ком в горле и оторопь от одного только представления, что Арс прямо сейчас навалится на него, заполняя до предела? Он так и не смог сформулировать ответ. Тот пришёл много позже, уже когда Арсений, оставляя осторожные поцелуи вдоль шеи, медленно вошёл в податливое тело, тут же притормаживая, чтобы не причинить боль. Пришёл только тогда, когда внутри стало головокружительно полно, до разъезжающихся коленей хорошо. Он всё это время боялся расслабиться. Дать слабину. Отдаться другому человеку, отпуская растущее напряжение и эмоции, готовые хлынуть за пределы дамбы, сдерживавшей лавину боли, страхов и горя. Слёзы покатились сами собой — резко, без шансов остановить, градом, как в мультиках. Он ровный пацан — усердно их стирал, жмурясь от смешанных эмоций: удовольствие на грани истерики, неведомая наполненность. Арс уже двигался слегка быстрее, не успев увидеть его лица, удерживал его на грани так крепко и уверенно, что комок в горле начинал разрастаться до размеров баскетбольного мяча. Не такого Антон от себя ожидал. Арсений наконец увидел — без слов приник к его распахнутому рту и мягко, нежно углубил поцелуй, замедляясь. Главное — не зареветь сильнее. Но и это Арс учёл. Отстранившись, задвигался так быстро, насколько был способен, и Антону снесло башню. Он расслабился и наконец ощутил: физическая наполненность каким-то образом заняла душевную пустоту. Грань удовольствия, позвякивая, приближалась к краю, а Арса меньше не становилось: бесконечно красивый, сосредоточенный на ритме, взмокший от усердия, он затопил собой все дыры, успевшие образоваться в его сознании, все бреши, сквозь которые сочилась боль… Антон приподнялся и схватил его, придавливая к себе. Попов потерял равновесие, но позволил себе упасть на распалившегося Антона, глубже и рьяней отвечая на поцелуй. Сильные ноги придавили его к бёдрам, не позволяя двигаться, а жадные ручищи побрели по телу, сминая и хватая всё, что им вздумается. По комнате разнёсся смешок. — Ты даже сейчас не дашь мне побыть главным? — Ой, да заебал, — хлюпнув раскрасневшимся носом, нахмурился Шастун. — Ты хочешь продолжить? Зелёные глаза уставились на него серьёзно и тяжело. Арс обхватил напряженное лицо ладонью и произнёс: — Расслабься и получи удовольствие. Отпусти всё. Отдай мне себя и наслаждайся. Антон не знал, хотел бы повторить это снова. Решил не раздумывать об этом. Да и как? Арс задвигался размашисто, смело, впивался в него потемневшими глазами, не стесняясь собственных стонов, и вбивался, вбивался точно по точке, доводя до дрожи и безумия. Не пришлось даже притрагиваться к себе: вязкая сперма выстрелила из подрагивающей головки прямо на живот, размазалась между их телами, и внутри почти одновременно с этим стало мокро и горячо: Арсений зажмурился, как-то трогательно распахнул рот и замер, толкнувшись в последний раз. Антон притянул его к себе и поцеловал так пылко и хищно, как, кажется, ещё ни разу не делал.

52. Верхи

в мире тьмы меркнет тусклый свет

ночь нам не страшна

судьбы связаны навек

красной нитью, что пронзает мгла

Сперва Верхи потускнели и вспыхнули жёлтыми кронами. Улицы зашуршали опавшими листьями и стали ещё более пустынными, чем раньше: разъехались последние дачники, накатила хандра, принесённая осенней сыростью. На болоте за кладбищем иссяк Пётр Андреев. Бродил он долго, заплывал всё дальше в топкую трясину, неприкаянный и глубоко несчастный. Истосковалась душа — если она у него была — по призраку внучки, да не чувствовал он её больше. Сгинула, пропала — как не было. Гаркали грузные вороньи туши, обременяя ветки. Хлюпала рыжая жижа у груди. Ушёл он по шею в болотную муть, завыл протяжно, а в следующий миг скрылась под тиной седая макушка. Жижа вспенилась, забурлила и угомонилась, будто и не было никогда Петра, его злого языка и сломанных по его вине судеб. Потом пришли первые холода. Заметающий крыши буран скрыл номера домов и удлинил столбики заборов. Тут и там на сверкающем белом ковре проглядывались следы продрогших дворняг и опушившихся уличных котов. Облачились в агроволокно мерзлявые туи. Скрылись птицы, устремившись в теплые края. Не менялся только вечнозелёный лес, лишь засвистел морозами и покрылся снежными шапками. И озеро — длинное, стылое озеро покрывалось коркой льда. Засыпала местная нечисть: пряталась на дне, у холодного ила, зарывалась в него, как отшельник в песок, и куталась в ожидании лета. Это была первая зима Тёмочки. Он больше не боялся и не пускал слюни, в глазах было чисто и светло, чётко, как никогда раньше. Прохладные прикосновения русалок нежно гладили голубое лицо, и пели красивую колыбельную тонкие голоса. Он стал своим и больше не знал тревоги и навязчивого тумана. Ловил рыбок, играл с колючими лентами водорослей и долго, бессловно разговаривал с озёрными обитателями, наконец обретя способность к общению. Мама больше не приходила в его мысли — он забыл её, как старый сон, и только редкие расплывчатые воспоминания о жизни до озера иногда проносились мимо его сознания. Молодая девушка со светлыми волосами, улыбаясь пухлой улыбкой, проводила с ним большую часть времени: они понимали друг друга лучше остальных. Белое её платье развевалось призраком в воде, пузырилось и почти не пугало его багровыми пятнами на груди и рукавах. Вся округа впала в спячку, понуро укрылась снежным одеялом и выжидала, когда солнце оттает и растопит мерзлоту. Света Фёдорова тоскливо куталась в шаль, подаренную покойным мужем. В свисте за окном ей мерещился его тихонький голос, но она игнорировала страх, запивая его чаем. За несколько месяцев ей не повезло резко постареть и обратиться в маленькую бесполезную старушку. Метаморфоза её дала начало ровно в тот день, когда верховцы наконец решили снять её с поста. Она много возмущалась, закатила даже истерику, но после пыл её куда-то сник, утрамбовался обидой в глубине души, и стала жить Света обособленно ото всех и больше никогда не посещала собраний. Позовы тоже смотрели в окно: по участку, с трудом перебирая ноги в толстом слое снега, наворачивала круги Савина, катая шары для будущего снеговика. Шарф из козьего пуха волочился за ней по следам. Поодаль, разинув источающую пар пасть, резвилась Найда. Они приютили её до лета, согласившись с Антоном насчёт того, что собаке в городе будет тяжко. До Нового Года — праздника семейного и тихого в местной глуши — оставалась неделя. А потом наступила весна. Это произошло, как обычно, незаметно. Только вчера дороги устилала ледяная корка, и вот уже утром заструились по канавам робкие ручьи. Первые перелётные птицы приземлились на верхушки сосен, завели звонкие песни, а с их приходом местные и сами стали веселее, словно бы птичьи переговоры немного согревали души после кажущейся вечной зимы. Они приехали в Верхи в начале июня, когда Позовы уже засадили теплицы и подготовили грядки для ягод и зелени. Тахо вновь вторглась в зелёное сумасшествие с видом иноземной махины, совершенно не вписывающейся в застывшее во временах советского антуража пространство. Громкие птичьи трели свистели в воздухе, напекала всё та же жара. Всё было прежним и одновременно — совсем другим. Обветшал и поник участок охотника. Обросла плющом розовая дача Марины. Лес словно бы вырос и заполз за старые границы, как увеличивающееся родимое пятно. Антон заглушил двигатель и выбрался под солнцепёк. Бабулин дом оставался прежним, только опушился нестриженным газоном. Одновременно с тем всё было как-то не так: дышалось по-другому, стоялось неуютно, сердце ойкало в груди. Арсений вынырнул за ним и двинул к багажнику со словами: — Иди открывай, я пока продукты возьму. Провернулся ключ в замочной скважине, отворилась дверь в прихожую. Дом дыхнул пылью и духотой. Он бездумно обошёл все комнаты, распахнул окна и, когда дело дошло до бабулиной спальни, встал как вкопанный посреди комнатушки. Там его Арс и застал. — Ты чего? — появился он в дверном проеме. — А? — Шастун дёрнулся и неопределённо мотнул головой. — Да ничего. — Пойдём на кухню, — с пониманием оглядели его голубые глаза. — Шашлык замаринуем. Антон кивнул, но когда Арсений ушёл в нужном направлении, остался стоять. Тюль трепетал от дуновений тёплого ветра. Одиноко подпирала стену пустая узкая кровать. На подоконнике, у стопки пожелтевших книг, лежали мёртвые мухи. А за окном… За окном открывался вид на дом Поповых. Так странно. Между их участками — а Антон стал полноправным владельцем бабулиных десяти соток — был забор. Неправильно это как-то. Чужеродные доски посередь общей земли, корявые отголоски разделённого прошлого. Какой смысл в заборе, если они теперь живут вместе? Живут вместе. «Вот так, бабуль, — произнёс он в мыслях, окидывая взглядом пустую спальню. — Ты сказала, то, что между нами — не больше чем молодая глупость, а я всерьёз думаю соединить наши сотки. Прости». И отчего-то внутренний монолог этот разрядил напряжённую тишину дома. Словно он подумал всё это не впустую, а сообщил прямиком бабушке. Жути больше не было — напротив, он расслабил плечи. Навряд ли, конечно, Ба оценила бы его решение — в конце концов, что скажут соседи? — но восприпятствовать уже не могла. Мама будет задавать вопросы. Навряд ли найдётся нормальный ответ. Арсений снова включит природное обаяние и попытается свести её подозрения к нулю — но это будет потом. А пока мысль соединить землю стала первой светлой идеей за весь день. Верхи светились от солнца, жили мирным трудом огородников — совсем как в детстве. Стучали тут и там молотки, ревела газонокосилка в начале улицы, старались над клумбами толстые шмели. Если и велась тут нечисть, то тихо копошилась по потёмкам, не смея нарушить человеческие будни. Арсений по кисти измазался в маринаде и тщательно перемешивал будущий шашлык, а Антон, достав шампуры, подавал их ему, удивляясь, как спокойно оказалось вновь вернуться в деревню. На аромат жареной курицы пришли Позовы: Катя держалась за округлившийся живот, Савина вежливо расспрашивала Арса про службу в театре, а Дима принялся нарезать принесённую со своих грядок зелень да овощи. Арсений расцвёл, рассказывая о постановках, засветился ярче солнца, и смотреть на него Антону было приятно и тепло. Он посвящал девочку в закулисье с видом разомлевшего кота, делился секретами и приметами, обитающими за сценой: например, поведал, что если актёр роняет реплики, ему непременно нужно плюхнуться на них на пол и только потом подбирать. — Да вы поди жопы уже себе отбили, — хмыкнул Позов, но Арс только серьёзно и многозначительно промолчал. Театр вообще место особенное, едва ли не сродни лесу, всюду свои правила и обычаи. И равно как Арсений слился с лесной глушью, так и стал он своим в театре. По-другому и быть не могло: он был из тех чудиков, что бегают в гримёрке с горящими глазами и вносят правки в сценарий в последний момент, чтобы на самой сцене всё равно выдать импровизацию. Побывавший на большинстве постановок Антон искренне удивлялся арсовой манере вывернуть персонажа так, что с каждым спектаклем тот становился фактурнее и гротескней — в угоду сюжету, разумеется. А уж наблюдать за тем, как он, наклоняясь со сцены, забирает букеты, было и вовсе эйфории подобно. Столько цветов квартира Шастуна никогда не видала. — Блин, — облизывала пальцы Катя, — как же вкусно! Традиционное летнее блюдо выдалось умопомрачительным. И то ли сыграл факт, что это был первый шашлык на природе за весь сезон, то ли Арс и правда мастерски готовил мясо — но Антон и сам смёл больше положенного, раздумывая, как бы ему это потом отработать в зале. Дима приблизился к его уху, пока никто не видел, и с душой поблагодарил за приглашение: говорит, Кате сейчас редко чем угодишь, и вообще — беременные то ещё испытание. Шастун похлопал его по плечу, мол, держись, и в этот же момент застыл, заторможено наблюдая, как Позова приподнимает майку и показывает Арсу живот. — Мальчик, — улыбнулся тот, и Катя вскинула подбородок, чтобы поглядеть на мужа с гордостью. — Чивой? — отмер Антон. — Форма, видите, — Арсений бережно очертил невидимую линию вдоль Катиного живота. — Будет мальчик. «Ебанутая эрудированность» — подумал Антон, но на деле только прыснул. Он ещё не знал, что спустя три месяца, под конец августа, у Позовых действительно родится пацан. Не знал, что Верхи станут для них вторым домом, отдушиной, в которую захочется ехать из запечённого города поздним вечером, чтобы заночевать под тихий стрёкот насекомых. Он не осознавал пока, что хоть сам был городским до мозга костей, ему понравится эта тихая деревенская жизнь со всеми ее заботами и покоем, прозрачными рассветами и бескрайними пейзажами. Он ещё не знал ничего, а тем временем на следующий день Арс позвал его прогуляться. В невесомых майках и шортах, они выдвинулись по полю к лесу, болтая и подтрунивая друг друга. Будущее было далёким и простым, неизвестным — и ладно. Имело значение только то, как легко оббегает Арсений заросли крапивы, обещая Антону сготовить с неё суп, и как красиво отражается солнечное небо в его глазах. Антон мог смотреть в них вечно, улавливать, как меняется их полупрозрачный цвет в зависимости от окружения: зимой, отражая белый снег, превращаются в льдинки, а летом в лесу, среди буйства зелени, становятся хвойными, как свежие побеги ели. Его личное произведение искусства. Его персональный хамелеон. Шастун не сразу понял, куда вёл их Арс. Чаща на первый взгляд казалась абсолютно одинаковой, и только опытный лесник поймёт, рядом с каким кустарником или деревом нужно свернуть. Попов же шёл уверенно, как по карте: петлял между сосен, пригибался под раскидистыми их лапами, пружинил на влажном мху. «Мох, — сообразил Антон прежде, чем они успели выйти в нужное место, — тот самый…» Спрятанная за непролазным буреломом лужайка была прежней. Мягкое тёплое солнце ластило лучами зелёный ковёр. Натруженные ягодами веточки торчали тут и там. Арс обернулся, хитро улыбаясь, и рухнул наземь звёздочкой. — Серьёзно? — Шастун опустился рядом и поглядел в довольное лицо. — Я решил, нам надо вернуться туда, откуда всё началось. — Что именно? — Всё, — просто ответил Попов. Его рука пошарила рядом и оторвала несколько ягод. — Будешь? Антон смотрел на протянутую бруснику. Хорошо, что Арсений больше не слышит его пульса — сердце зашлось, подпрыгнуло и сжалось. Он коснулся его пальцев, взял плоды и задумчиво потянул их в рот. Ну разумеется. Отсчёт с момента, как его разум и тело начало непреодолимо тянуть к Арсению стартовал не во время их утренних встреч, как он думал. Не тогда когда Ба поведала ему о несчастной судьбе мужчины и даже не на озере. Всё началось здесь, среди густого мха, в тот момент, когда Арс без спросу вторгся в его личное пространство, запихнув чёртову бруснику в зазевавшийся рот. В этом был весь Арсений: он ворвался в его жизнь, перевернул всё с ног на голову и не раздумывал о последствиях. Сумасшествие и Арс. Арс и сумасшествие. Это его натура такая. Делает первое, что пришло в голову. — Почему ты… — Антон запнулся, впервые за долгое время не зная, как сформулировать вопрос. Мысли перемешались. — Почему ты это вдруг сделал? — Сделал что? — словно специально не понял Арс. — Да ебить твою, с брусникой. Почему вдруг пихнул мне её? Арсений долго смотрел на него. Солнце бликовало на задумчивом лице. Антон мог понять себя, знал, что рано или поздно сдался бы перед его энергетикой и неуёмным характером. Но в действительности, что Арс нашёл в нём? Он обычный парень. Сломленный, задолбанный, погрязший в нескончаемых проблемах человек. — Не знаю, — ожидаемо произнёс Арсений и увёл взгляд. — Мы лежали тут, солнце светило с неба, а мне казалось, что ты и есть солнце. Антон опешил. С другой стороны, ожидать от Арса банального ответа не следовало. Но он всё ещё не понимал. — В тот момент я подумал, что ты — первое, что заставило меня почувствовать себя живым за все эти годы, — продолжил Попов тихо. — Ты просто был рядом, а мне впервые за долгое время захотелось бороться. Я не знал, за что, как, к чему это приведёт. Но мне было невыносимо от мысли, что это может закончиться. Мне захотелось коснуться тебя. Хоть как-то. Но если бы я просто взял тебя за руку, ты бы скорее всего оттолкнул меня. Поэтому я и придумал тот ход с брусникой. Они молчали. Антон опустился на мох и посмотрел вверх — птицы перелетали с ветки на ветку и о чем-то неуёмно болтали. Он не заметил, как начал снова чесать предплечье — оставшийся на коже клыкастый шрам снова напомнил о себе. Руки мягко коснулись чужие пальцы, останавливая. Он повернул голову к Арсу и долго изучал его лицо, прежде чем осторожно проговорить: — Лида сказала, что ты хотел попробовать мою кровь тогда. Я предложил, но ты отказался. Она сказала, ты жалеешь об этом. Арс прикусил губы и отвернулся. — Арс? — Да. — Что «да»? — Жажда была такой, что хоть об стенку бейся. Но я боялся, что не остановлюсь. — Я бы остановил тебя, дебил. — Ты не знаешь, как это было. — Арс поморщился. — Когда чувствуешь кровь, когда глотаешь её, она… Появляются такие силы, что всё тело жжёт. Все мышцы становятся сильнее, мозг отключается. Ты бы навряд ли справился со мной. Шастун выдал: — Но это было бы горячо. — Да пошёл ты, — улыбнулся Арсений, и Антон выдохнул с облегчением — не обиделся. — Знаешь, как я понял, что у меня есть шанс? — М? — Когда я сунул тебе ягоды, твоё сердце заколотилось. Блин, это то, по чему я до сих пор скучаю. Я любил слышать, как ты реагируешь. Солнце подсвечивало жилки в трепыхающихся на ветру листьях. Птичьи трели то стихали, то трещали с новой силой. Верхушки сосен мерно качались в небе, точно танцуя. — Иди сюда, — похлопал по себе Антон. Арс несколько секунд изумлённо глядел на него, а потом сдался и подполз ближе. Голова его осторожно опустилась на широкую грудь. Антон словно бы и сам начал слышать, как у него колотится под рёбрами, настолько странным и правильным было то, что они делают. Тёмные волосы щекотали подбородок и пахли летом — свежо, тепло и травно. Ничего не имело значения — только приятный вес под ключицами, чуть прерывистое дыхание Арса и жар солнечных зайчиков на мху. — Люблю тебя, — донеслось хрипло. — И я тебя, — с улыбкой пробормотал он в припечённую макушку. Всё лето было впереди.