У дома глаза мотыльки

9. Крики в соседнем доме

Ба посматривала на него с заднего сидения машины и понемногу отхлёбывала из бумажного стаканчика. Город остался позади, шумный и затхлый, а впереди стелились несколько десятков километров трассы. Поздний вечер дышал в открытое окно. Лечебные процедуры словно бы немного оживили Ба: кожа её потеряла серо-синюшный тон, глаза смотрели куда заинтересованнее, а ещё — ей очень захотелось «Горных трав» из кафешки у стоянки больницы, потому что некая Раиса сказала, что его ну просто необходимо попробовать. Чай оказался, конечно, обычным пакетированным варевом, зато сам факт наличия у Ба спонтанного желания какой-то фигни тепло отозвался в груди Антона, уже и не питавшего надежд на подобное. Тело, разморенное водой и солнцем, приятно покалывало. Тонкая ткань футболки и штанов грела остуженную кожу. Волосы пахли водорослями и ещё — чем-то неуловимым, арбузным, что ли. А на щетине горели необдуманные поцелуи. Благодаря тому, что Ба всё-таки было легче, парень не так стыдился того, что отдыхал сегодня. Однако теперь, когда он внимательно следил за дорогой и был наедине с собственными мыслями, в трезвеющей голове стучало: «Ты поцеловал мужчину». И ещё более страшное: «Ты хотел мужчину». И стыдно всё-таки стало. В нос бьёт запах кислых лекарств, а он думает о своих странных желаниях. Ужасный внук… — Развеялся, Антош? — прорезался у Ба голос в самый неподходящий момент. — А? — Антон взглянул на неё в зеркало. — Ну типа того, бабуль. — Кольцо нервозно постучало о руль. — Сходили с Арсом покупаться на озеро в лесу. — Тёплая водичка? — Водичка — во! — Он показал большой палец и постарался принять как можно более естественный вид. — Я так рада, что вы с Арсением подружились… — Ба уставилась в окно на столбы борщевика. — Он единственный приличный молодой человек в посёлке, ей Богу. И тут у Антона вырвалось: — А Позов? — Не нравятся мне Позовы, — сморщилась старушка. — Они эти, язычники. — Да? — Ну тык. Я у них в гостях была, тут подкова, там мешочек, а вроде по виду люди адекватные. Димка так вообще по образованию этот, врач. Не знаю уж, чего они везде эту свою нечисть видят… — Они считают, что в Верхах происходят потусторонние вещи, — осмелился Антон, следя за дорогой и не глядя на Ба. — Если в Верхах и бывали гадкие вещи, то уж точно не из-за нежити. Люди противные, это да. Взять председательшу, или вон Валерия. Маринка ещё ничего, но за ней в прошлом грешок. Забеременела в шестнадцать, конечно сынок родится недоразвитый. Да и Поповы, что говорить, не без греха… — О чём ты? — Серёжа Арсения не любил. Ну, или проявлял свою отеческую любовь так странно, воспитывал. Ты думаешь, чего он так лес любит? С детства его туда тянет, да подальше от дома, где батька с розгой за любую провинность выпороть готов. Ладно бы ещё несмышленый был, так мальчик ведь умный, послушный, и бить такого не надо, сам всё делает. Он чуть не проехал нужный поворот. — Я даже и не знал… — Конечно, это не первое, о чём друзья разговаривают. Однажды, помню, приехала я в Верхи… Без вас с мамой, просто дом повидать. Не стала я городской, мда… Ну так вот, приехала. Арсению тогда лет семнадцать было… За год до трагедии, в общем-то. Гляжу, зарёванный сидит, руки в кровище, спрашиваю, что случилось. А он толком говорить даже не может, столько слёз. Отвела его к нам… Так мы общаться стали. Я ему говорю, ты заходи, с Антошкой, может, подружишься. Но ты тогда не особо в Верхи приезжать хотел… На руках у него такая поножовщина была, что я тут же к Серёже побежала, наорала, а он мне, представляешь: «Не лезь в нашу семью». Какая ж это семья, если ты сына ножом полосуешь? Антон вцепился в руль так, что костяшки побелели, а кольца больно впились в кожу, и всё, на что его хватало, так это встревоженно поглядывать на погрузившуюся в воспоминания Ба в зеркальце. — Замяли, в общем… Арсений меня полюбил, заглядывать стал чаще. Умный мальчик. Образованный. Всё не понимаю, почему он в Верхах сидит… Но общаться мы стали реже после гибели его отца. Он совсем нелюдимый стал, заглядывал ко мне по старой привычке, а когда я на здоровье стала жаловаться, начал приносить свои отвары. — Блин… — Антон схватился за лоб. — Я тебе отвар забыл взять. Арс утром его приготовил, он уже настоялся… Блин, Ба, прости. Я зайду к нему, когда приедем. — Ты смотри, он спать уже поди лёг… — Да я быстро, термос возьму и всё. Дорога отняла у них почти два часа времени — пока простояли в пробке на выезде из города, пока доехали до накренённой таблички «ВЕРХИ» на часах была почти половина десятого. Антон заглушил мотор и выполз из машины, потирая затёкшую поясницу. Помог выбраться Ба. Та уже кемарила, разморенная дорогой и процедурами, так что действовать нужно было быстро. Он проводил бабулю до постели, помог устроиться, бросил напоследок «Я сейчас» и почти бегом бросился к соседнему участку. Свет на веранде и кухне был выключен. Тёмные окна дома отразили его пошедшее розовыми пятнами от бега и усталости лицо. Он отыскал ручку двери и надавил — та вдруг поддалась, и парень осторожно вошёл в тёмный дом. Сбившееся дыхание нарушало тишину кухни. Арсений действительно отошёл ко сну… — Так-с… — Антон обежал глазами вырисовывающиеся из темноты очертания утвари и мебели, а после приметил выключатель. Всё жилище Арсения было пропитано чудаковатой атмосферой: где-то обжились современные штучки вроде микроволновки или вполне модной тумбы, а где-то, отпевая дань раритету, въелись в декорации старый торшер или мебель из красного дерева. На мгновение Антон позволил себе любопытство: пройдя от кухонного гарнитура в сторону гостевой части зала, он пробежался пальцами по корешкам кассетных коробок «Криминального чтива», «Титаника», «Нимфоманки» и прочей киношной классики. Глаза наткнулись на патефон и небольшую стопку винила на столике у шкафа. Предметы роскоши поросли пылью, устарели жутко, но всё же хранили свою диковинную ценность. Он даже набрёл на задвинутые на верхнюю полку книжки «Дерева знаний» — энциклопедии, которыми он и сам любил зачитываться в детстве, пока футбол и дворовая возня не вытащили из дома с концами. Термос обнаружился у плиты, забытый ими обоими напрочь. Ещё бы — этот день стёр всё привычное. Антон тоже свалился бы без ног после всего, если бы только не необходимость забрать из хосписа Ба. И всё же, насколько нормально всё это было… И не будет ли Арс жалеть обо всём, переспав с этими размышлениями? Или… Неожиданная, словно чужая мысль прорезалась среди остальных, будоража внутренности: «Или он захочет переспать со мной…» Он постоял с полминуты, прокатывая эту вспышку подсознания на языке, потом — возвращаясь к воспоминаниям о мокром от слюны Арса листе и тазовых косточках, о мутном взгляде голубых глаз, о раскрасневшихся губах. Завтра. Ему надо взвесить это завтра. Но он однозначно придёт сюда и… будь всё, как будет. Он почти вышел на улицу, когда заслышал знакомые рыдания с верхнего этажа. Так и застыл, держа в одной руке термос, в другой — ручку двери. Надрывные, заглушаемые плотным деревом звуки резанули уши и что-то в груди. Антон не думал, когда оставил отвар на гарнитуре и, точно во сне, побрёл прочь из кухни в тёмный коридор по направлению к лестнице наверх. Всхлипы, смешанные с воем, становились громче с каждой ступенькой. Шастун даже позвать боялся. Одновременно с этим неизвестная злость накатывала из ниоткуда. Вспомнились рассказы Ба про отца Арса. Про израненные в кровь руки. Потому ли Арсений так изводится? Может, его мучают кошмары? Просыпается в ледяном поту оттого, что везде отец мерещится… Три двери верхнего этажа предстали в лёгкой полутьме, залитой только лунным светом. Раздался протяжный вой — Арс задышал громко и часто, послышался стук, треск, а после — надрывное всхлипывание. Антон прислушался, из какой двери звук доносится громче — и выбрал последнюю, самую дальнюю, с грохочущим сердцем поднося пальцы к ручке. — Арс… — тихо позвал он и толкнул дверь вовнутрь. — Это я, слы… Осёкся. Мокрые волосы, прилипшие к опущенному лицу. Заведённые вверх окровавленные руки, перевязанные верёвкой. Вянущие стебли трав, разбросанные по всему полу, создавшие в комнате такой густой горький аромат, что дышать, казалось, нечем. — Арс?.. — вырвался сбитый выдох. Стоящий на коленях мужчина был полностью обнажён. Стёкшая от запястий кровь засохла багряными дорожками на торсе, худой живот ходил от напряжённого дыхания. Мужчина поднял перекошенное болью и слезами лицо. На белой коже вздулись вены. Капилляры вокруг глаз собрались в яркую сетку. В побелевшей радужке растопились огромные чёрные сферы. Когда взгляд сфокусировался, и Арс узнал в застывшей в дверном проёме фигуре Антона, он задышал чаще, натруждая режущие тонкую кожу рёбра, и пугающе хриплым, будто двоящимся голосом рыкнул: — Уйди отсюда! — Что происходит?! — Антон почти рванул к нему, но Попов дёрнулся на верёвках, и из его горла, опалённого, оголодавшего, раздалось клокочущее рычание. Если бы Шастун не видел перед собой связанное человеческое тело, он бы подумал, что напротив рычит, капая слюнями, разъярённое животное. Но перед ним был только Арс, из-за стиснутых зубов которого всё же падали ниточки слюны, блестящие в лунном свете. Клокотание в его горле росло, заполняя всю комнату, а ноги Антона просто вросли в пол, предательски не повинуясь. — Я сказал уйди… — с трудом выхрипел Арсений, натягивая верёвки и стискивая зубы. Они словно заострились: клыки удлинились, острые, как бритва, а края моляров обрели форму конусов. Со слюной изо рта закапала кровь. Тёмная, почти чёрная, она вязко сползала с подбородка, дрожа от рваных движений. Каждая мышца в обыкновенно худом теле сокращалась, раздувшись, и зелёно-синюшные змеи вен пульсировали в такт. И в следующий момент, когда глотка слишком глубоко вдохнула стоящий в комнате запах человеческой крови, мужчину согнуло, будто его ударили под дых с размаху. Истошное рычание оглушило каморку второго этажа. Антон вжался в дверь. Пульс в висках верещал: беги! И только маленькая ниточка осознания, что перед ним Попов, не давала сорваться с места в ту же секунду. В голове неслось — экзорцизм, приступы эпилепсии, шизофрения, поражения лобных долей мозга, истерика, психоз, галлюцинации, но единственно верной отзывалась только одна догадка: мрачная, первобытная, стучащая вместе с сердцем в висках. Выгнувшись и повиснув на петле, Арс запрокинул голову в надрывном крике, оскалив окровавленные лезвенно острые зубы. Бам! — хлопнула дверь комнаты, когда Антон вылетел из неё. Бам! — приземлился он с размаху прямо на пол, на скрипучие доски. Бам! Бам! Бам! Бам! — громыхало сердце в глотке, едва перебивая тошноту, вызванную ужасом. Он не помнил, как скатился вниз по лестнице, как упал на стул в кухне и тем более — каким образом к лицу прилила кровь, а ком в горле, постыдный, липкий, вдруг вырвался наружу, и щёки залило солёной влагой. Он вскочил и ударил по стене: — Сука! И снова: — Господи! И зарылся пальцами в волосы, склонившись телом к коленям. Наверху всё ещё выли, но теперь звук становился утробным, монотонным, как будто… как будто… Как будто волка забивают камнями. Антон затих, вслушиваясь. Перед глазами стояли ввалившиеся глазницы и ряд острых тонких клыков. И та самая догадка с лицом Позова, которую он всеми разумными методами отодвигал в сторону. Язычество. Обращения. Жажда крови. Вампиризм. Он сморщился от одних только этих мыслей, накрывая лицо потными руками. И что самое ужасное — стенания наверху не обрывались. Антон хотел забыть это в ту же секунду, как дикий сон, как накатившую галлюцинацию, но звуки дома не давали переключиться. И тогда он двинулся на непослушных ногах, решив сделать всё самому. Заметался по комнатам, то подрываясь к полкам, то распахивая шкафы, забился, как схваченный в банку мотылёк, но ничего, что могло бы объяснить происходящее, не находилось. Как бесноватая муха он носился по кухне, собственными шумными движениями стараясь заглушить вой. Арсений был странным, чудаковатым, его сторонились все, кроме Ба, его невзлюбил гребаный язычник Позов, его отец умер при странных обстоятельствах, но не могло всё увиденное быть правдой… Есть логическое объяснение. Всему есть… Запыхавшись, Антон опёрся на гарнитур, разрываемый изнутри обвалившимися фактами. Пот стекал по лбу. Дрожали руки. Если логического объяснения — склянок с антидепрессантами и нейролептиками, рецептов от психиатра или невролога — нет, то что тогда правда? Знает ли он вообще, в каком мире живёт, или он — рыбёха в огромном океане, не изученном и на девяносто процентов? Никакие книги «Дерева знаний» не способны объяснить ему увиденное. Он с размаху ударил ногой по ящику, и вдруг замок, на который тот был заперт, хлипко надорвался. Внутренности тайника выехали наружу. Обычная стопка бумаг, исписанных кривым скачущим почерком. Огрызки карандашей. Завядшие листья трав. Антон схватил первую попавшуюся запись и поднёс к свету, морщась от очередного удара сверху. «Вербена 10 стеблей × 20 30 в полную луну Лучше 40 Вымочить в кипятке и настоять в полотенце 8 часов — концентрат на два дня» И ещё десятки исписанных бумажек с рецептами, заметками, формулами — скачущие буквы мельтешили перед глазами, пока он наскоро перелистывал записи, но ничего подробнее ему не удалось найти. Бросив всё обратно, он с грохотом захлопнул тайник и поднял голову — сверху уже слышалось только надрывное дыхание. Зайти проверить не позволял буйный инстинкт самосохранения. Антон схватил термос и вышел прочь. По небу бежали куцые облака — съедая по кусочку луну. Холодная мокрая трава лизала ноги. Шастун обернулся на дом, кажущийся таким неприметным и обычным, на окно второго этажа… Опустевшая голова звенела. Он всё узнает утром… Утром. Утром…

10. Нет имени

По участку стелился туман, ранние птицы играли в ветках яблони. Утро наступило, но какой ценой — всю ночь его мучала бессонница и бесконечное прислушивание к шорохам и скрипам. Из окна спальни виднелся вход в лесную чащу — волчья пасть выла ветром и кошмарами наяву. Он сорвался в шесть утра, так толком и не сомкнув глаз. Ба спала спокойно и крепко — не проснулась от его шумного пробуждения и лёгкого хлопка двери. — Ты так и не объяснишь мне ничего, да? — прервал тишину Антон и посмотрел на Арсения тяжёлым, напряжённым взглядом. Попов, по обыкновению усталый и обезжизненный, как и в любое другое утро, замер на ступенях веранды, считая мгновения до того, как лопнет родившееся между ними доверие. Он не запер дверь — забыл, погружённый в мысли о прошедшем дне, поцелуе, признании Антона, о невозможном запахе его крови и кожи. Не запер — да и зачем? Кто заходил к нему по ночам? Череп раскалывала тупая пульсирующая боль. Он едва отошёл от еженочных мучений, когда пришли мучения дневные. Два встретившихся одиночества. Две противоположности — городской Антон и застрявший в лесах и травах Арс. Та тонкая ниточка доверия ускользала из его пальцев, и ему предстояло самому отпустить её. — Я не могу, Тош, — произнёс он не своим голосом, глазами силясь высказать всю боль, что стоит за этими словами. — Я бы рад, но не могу. — Но я же увидел, я уже всё понял, что ещё скрывать? — Что ты понял? — раздосадованно выдохнул Арс. — Это не всё. Далеко не всё. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь рассказать тебе. Пожалуйста, — сбился он на восклик, когда Антон двинулся в сторону калитки, — не уходи. — Или ты рассказываешь мне, какого хуя происходит, Арс, или я действительно иду, — отрезал парень. Готовые выплеснуться наружу признания застряли в горле. Арсений так и застыл, тяжело дыша. Кожу по-прежнему саднило от узлов смоченной в вербене верёвки, жгло шрамы на животе и бёдрах. Утренний воздух душил лёгкие. — Как ты себе представляешь это? — неожиданно для себя сорвался Арсений в отчаянии. — Что я должен тебе рассказывать?! — Даже, блять, не знаю! — Не всё так просто! И не всё можно понять разговорами! — Арс, блять, ты ночью ведёшь себя пиздец как стрёмно, выглядишь по утрам, как ёбаный зомби, а после всего, сука, мы сидим с тобой как ни в чём не бывало — трещим! Ты думаешь, после того, что я увидел, я смогу и дальше приходить к тебе, гонять чаи? Ты думаешь, я забуду? — А нахер ты вообще пошёл наверх? — Представляешь, я беспокоился о тебе! — взорвался Шастун. — Ты хоть знаешь, как это звучало? Тебя как будто разрывало на части. Я должен был развернуться и пойти спать? — Это было бы лучше, чем то, что мы имеем сейчас. Орехово-зелёные глаза посмотрели с тенью разочарования. Парень шумно вздохнул и продолжил путь до выхода, больше не глядя на него и даже не оборачиваясь на просьбы остановиться. Скрипнула калитка. Высокая тень мелькнула в прорезях забора и скрылась из виду. Обессиленный, Арс опустился на покрытую туманом траву. Руки всё ещё неистово тряслись. В глотке стояла пустынная сухость, а дёсна, кровя, пульсировали мелкими вспышками боли. В груди зазияла забытая покинутость, а в голове стучало: всё испортил. Всё потерял. Он рыкнул и, вскочив, ушёл прочь из сада. Рука дёрнула дверцу холодильника и сгребла из миски сырое мясо, жадно всовывая куски прямо в рот. Он с отвращением к себе прожевал его и проглотил. Мерзкое облегчение. Облизал пальцы, шумно выдохнул. Веки потемнели, налились кровью сосуды, но всё быстро кончилось. Он сполоснул ладонь в раковине. Боль не отступила. Набухли первые пионы в то утро, когда пришёл Антон. Он видел его светловолосую макушку за день до этого, но не знал, что мальчик, за которым он наблюдал тогда, двадцать, тринадцать лет назад, вернулся. Та же неуловимая свежесть почудилась у калитки. Тот же аромат — пах Антон одуванчиками, скошенной травой и совсем немного — пряностью гвоздики. Он поднял глаза на парня, и тот поинтересовался, сможет ли он сделать отвар для Зои. И в этот момент Арсений понял, что пропал. Ноги болели от ночных оков, но он встал со ступенек и подошёл ближе, тихонько, но жадно улавливая знакомые запахи. Тоша будто заметил это и отвернулся, и пришлось начать бодрый разговор про бабушку, про её недуги, увести внимание в сторону, в обыденность. Да, он помнил его. Ростом в то время мальчик был, конечно, ниже, а бабушка Зоя пышела здоровьем, и Верхи еще жили почти без дачников, но былой свет остался в нём, хоть и подёрнутый преждевременной скорбью. А ведь Арсений так боялся, что город убьёт его, сожрёт с потрохами… Непрошенные злые слёзы подступили к глазам, и он тут же вытер их, шмыгая. Всего несколько дней понадобилось Антону, чтобы заставить его хоть ненадолго отвлечься от самоненависти и мыслей, что он чудовище. И всего нескольких минут хватило, чтобы положить начало трещине, рвущей их странную дружбу… Сегодня он останется дома — даже лес теперь напоминает об Антоне. Дрожащие на ветру одуванчики — его запах, зелёные шелестящие листья — смеющиеся глаза. Арсений издал полурык-полурёв и сбил к чёрту всё, что стояло на столешнице. Ковши и кастрюли с грохотом полетели на пол, блокнот с рецептами стукнулся в ноги. Чудовище. Чудовище. Чудовище.