У дома глаза мотыльки

Эта глава — бонусная часть. События происходят по другой ветке, в которой Антон не догадался, как обличить Лиду в её обмане. Своеобразное хулиганство, которое я не могла себе не позволить.

Реальная концовка — в предыдущей главе.

Тишину Верхов разразило громогласным техно, а на главную улицу неторопливо заехала изрождающая из себя эти звуки блестящая инфинити. Из окошка высунулась коричневая, как какао, рука и потрогала ветки диких груш. Сергей Матвиенко выехал на тропу кутежа и похоти. Это была не первая его вылазка в заброшенные посёлки, где он пугал своих куколок покосившимися зданиями и легендами о несчастных призраках, а после мужественно предлагал расслабиться прямо в машине. Свои рандеву он устраивал регулярно, с той же периодичностью, как цеплял очередных молоденьких и легкомысленных девчушек. В вырезе распахнутой до пупа гавайки блестели цепи, в оранжевых игривых очках блестело летнее солнце. Куколки — как называл их сам Матвиенко — заливисто смеялись над его глупыми шутками и с интересом оглядывали местную флору. От Верхов остались опустевшие дома да таблички с названиями улиц — такие же, какие бывают в каждом посёлке: Яблоневая, Медовая, Грушевая, Вишнёвая… — На какой улице остановимся, с тем вкусом и возьмём, — хохотал Серёжа, недвусмысленно кивая на бардачок с тюбиками смазки. Мила — девушка с пухлыми от красного блеска губами и выжженными порошком волосами, залилась тонким смехом, обнажая вид на проколотый язык. Ника, что поскромнее, прикрыла рот рукой и посмотрела в сторону леса, пряча собственное смущение. На эту поездку её откровенно уломали — не знавшая стеснений Мила была её лучшей и единственной подругой и давно говорила, что ей пора попробовать втроём дабы раскрепоститься. Почему выбор пал на этого загорелого низенького мужичка Ника не понимала, но за неимением обширного сексуального опыта решила довериться подруге. Всё-таки, Серёжа был удивительно подвешан на язык и знал, как заставить любую зардеться, а им было всего по двадцать. — И чё, местные просто взяли и свалили отсюда? — пережёвывая жвачку, спросила Мила. — Они не просто свалили, — с видом знатока уточнил Серёжа и добавил страшным голосом: — они сбежали. Говорят, здесь завелись тёмные силы. Люди пропадали один за другим, а по утрам находили распотрошённые трупы. — Ой-ёй, — выдохнула Ника. — Ну конечно… — Мила расплылась в улыбке, играя с шариком во рту. Когда их машина встала на тупике рядом с последним домом, а музыка умолкла вслед за тем, как Серёжа заглушил мотор и вылез на улицу, Ника вдруг ощутила неприятнейшее потягивание под ложечкой. Тишина, которую они всё это время перебивали ритмичными треками из плейлиста Матвиенко, нависла над их троицей непроницаемым куполом. Дверь распахнулась, впуская душный ветер, она покорно выползла под солнце, и чувство это, до того фоновое, разрослось до масштабов всего неба. Тёмный силуэт леса впился в них прожорливым невидимым взором, как волк глядит на кролика из темноты кустов. — Здесь так… Тихо, — пробормотала она, накручивая на палец каштановые прядки. — Да уж, прям колхоз, — выбралась вслед за ней Милана и встала руки в боки, придирчиво окидывая округу из-под нарощенных ресниц. — Да, самая настоящая глушь, девчонки…— Серёжа шумно потянул носом нагретый воздух, пропитанный выжженным сеном, и огляделся. — Но вы не бойтесь, я всегда рядом! Ника протолкнула в глотку липкий комок нервов. Откуда-то с облупившейся крыши кинулась ввысь чёрная галка, рассекая натянутый воздух изящной иголкой. Всё было как в книжках-ужастиках, которыми она тешилась одинокими вечерами, как в её рассказах, что она писала в тайне ото всех. Покровительство Матвиенко не придавало ни капли храбрости — они были так крошечны про сравнению с бушующей природой… А если их машина заглохнет? Или в заброшенных домах остались недружелюбные жители? Кто спасёт их здесь, в этой глухомани? — Вот здесь, милые дамы, наверняка жил охотник, — бредя вперед всех по главной улице просвящал Матвиенко. — Видите стол для разделки мяса? — Ого, какие топоры… — Мой побольше будет, если понимаете, о чём я! Под оглушительный хохот парочки Ника заворожённо рассматривала убранство заброшенного участка. За заросшим одичалым виноградом навесом примостился длинный стол и множество полок, забитых самым разным барахлом: ножи, топорики, пилы, молотки… Не растащил же никто. Дерево и бетон впитали лужи крови, над которыми до сих пор кружили жирные мухи. Здесь разделывали мясо, ломали кости и сухожилия. Треск костей живо раздался в ушах. Она отвернулась. — Они всё оставили… — проговорила она, ёжась. — А давайте сюда заглянем! — Мила ринулась к раскачивающейся калитке следующего дома и без раздумий вошла на участок с выкрашенным в розовый домиком. — Там трава высокая! — окликнула её Ника. Если трава выше колена — там непременно будут клещи. Так говорила мама, и девушка с детства помнила строгий запрет заходить в непослушную, кишащую переносчиками заразы осоку, боясь её, как огня. — И что? — Клещи! — потупилась Ника, топчась у забора. — Мы по тропинке, — обнял её талию Матвиенко, лучезарно обнажая ряд композитных виниров. — Не гони панику. Смотри, как красиво. Среди опасно высокой травы разрослись декоративные кустарники и выжженные на солнце хвойники. Натруженные переспелыми плодами яблони понуро склонились к земле. «На них тоже клещи… — бились в голове тревожные мысли, пока Серёжа тащил её, слабо упирающуюся, на участок, — попадают на голову — и всё, энцефалит…» Стены дома — облезло-розовые, прогнившие от дождей и холода — были разукрашены кривыми рисунками. Цветочки, солнышки, какие-то чудаковатые человечки… Здесь явно жили с детьми. — Какой колхоз! — восклицала Мила, ступая по линолеевой дорожке вглубь участка. — Ой, не заперто! Чем ближе они подходили к дому, тем яростнее колотилось у Ники сердце. По всем законам жанра — и вспомнились же ей все прочитанные ужасы! — в любой момент всё должно было пойти наперекосяк. Разве можно ж так, без спросу, входить в чужое жилище? А если там кто-то есть? — А вдруг там бомжи… — пролепетала она, но её никто не слушал. Серёжа первый пролез в крошечный предбанник и присвистнул: — Вот это халупа… Внутри было сыро и угрожающе нелепо. С цветочных обоев смотрели пёстрые детские рисунки и картины с играющими котятами, помещённые в безвкусные рамки. Безвусица, впрочем, царила во всём: в ажурных засаленных занавесочках, протёртой скатёрке с надписями «Americano», «Capuchino» и «New York», в многообразии самых разных размеров подушечек с рюшами и одеялках с супергероями. Кое-где, бередя неприятную память, с полок таращились космические обложки эзотерических книг. Ника тронула кончиками пальцев цветастые корешки и как-то внутренне съёжилась. — Мда уж… — прикасаясь к фарфорой вазочке с высохшими цветами, фыркнула Мила. — Пойдём? — озарилась надеждой Ника. — Погодите. — Серёжа прошёл дальше и выдернул с полки тканевый альбом для фотографий. — Посмотрим хоть, кто здесь жил. — Какая-нибудь бабка с маразмом! — подоспела Мила и заглянула в альбом через его плечо. — О… — только и обронил Матвиенко, пролистывая страницы. С фото на них смотрели в основном два лица: кучерявой женщины в панамке и грузного, какого-то нескладного мужчины, одетого в комбинезон со сваливающимися лямками. — Это дебил какой-то? Ника подошла к ним и взглянула на фотокарточки: — Не говори так… У него умственная отсталость. — Так я и говорю, дебил, — утвердила Мила, тыкая пальцем в мужчину, которому по телосложению тридцать, а по лицу — едва тринадцать. — Самый что ни на есть имбецил. Они тут в глуши все поперетрахались, вот и получился. Лопоухий. — Ни мужика, ни семьи… — Матвиенко пролистал дальше. — Одна его растила. — Бедная… — Ника неуютно потопталась на месте. — Пойдёмте дальше! Обогнув так и лезущие к одежде поросли травы, Ника следовала за активно обсуждающими жизнь местных парой, всё больше удивляясь, как согласилась на эту поездку. Ворошить прошлое деревенских жителей ей не нравилось — некрасиво это, лезть в частную жизнь и мусолить косточки простых людей. Да и заброшки ей никогда не были по душе — того и гляди, что-нибудь обвалится. А ещё она продолжала вспоминать те книги — «Расцвет души» авторства Захарова, «Восьмая чакра» Дъяковой, «Сердце солнечного дня» Борисова… Все эти названия неумолимо возвращали её к мыслям о матери, о странном, несчастливом детстве и о людях, с которыми мама общалась, приглашая тех в дом. Это спустя много лет Ника понимала, что мама была посвящена в секту, а тогда, в свои пять, её ужасно пугали все эти просветлённые дядечки и строгие, в длинных рясах, тёти. Носители слова божьего считали своим долгом отмести все человеческие принципы и положить жизнь на служение Высшему Существу, не имеющему ничего общего с православным Богом. Высшее Существо карало за непослушание страшными болезнями и награждало вечной жизнью отличившихся приспешников. Крикливые молитвы на неизвестном, каркающем языке, обряды с чёрной солью, медитации в безумном трансе и голые дядечки и тёти, сбросившие яркие одеяния — так Ника запомнила время с мамой. Быть может, жившая в том розовом домике женщина и не была последовательницей культа. Однако Нике было страшно подумать, какие обряды могли проводить над этим мальчиком, заточённым в больное тело… — В тупичок пошли! — бежала впереди всех Милана, сопровождаемая неотрывным взглядом Серёжи на её подскакивающие от каждого шага ягодицы под короткими шортами. Два последних дома у леса выглядели немногим лучше остальных: двухэтажные, покосившиеся от времени, с тёмными выбитыми окнами. Троица приблизилась к дальнему домишке и проследовала за незапертую калитку. Когда-то ухоженные клубничные грядки сплошь заросли сорняками; многолетнюю антоновку снесло сильными ветрами; веранду с добротными резными опорами заполонило рваной паутиной. Мила сдёрнула её и без церемоний распахнула дверь в дом. — А вот здесь мне больше нравится, — выдохнула она, надула губки и проследовала в гостиную-кухню. Пыльный патефон, диван и барная стойка, совмещающая гостевое пространство с кухонной зоной, располагали к многочасовым беседам и духовному уединению. Заставленные книгами и старыми вещичками полки выдавали хозяина непростого и начитанного. Даже Нике понравился старинный дом, хоть безмолвное опустение и давило на уши. Рассматривая шкафы и углы, она заметила закономерную странность: тут и там брюшком кверху валялись мёртвые мотыльки со скрюченными лапками. — Ну прям граф здесь какой-то жил, — послышался голос Серёжи. «И не одно поколение» — подумала Ника, рассматривая бронзовый бюст Ленина среди томов Толстого и Достоевского. Внезапно Мила рассмеялась и вышла из соседней комнаты с комочком серой ткани в руках. — Вы посмотрите! — она развернула старую, поеденную молью кофту принтом к спутникам, обнародывая размашистую надпись «I don't smoke» на ней. — Странный граф, — резюмировал Серёжа. — А ещё… — Девушка вздёрнула руку с растопыренными пальцами, на которых поблёскивали многочисленные мужские кольца. — Жалко, мне великоваты. — Давай сюда, — Матвиенко шагнул к ней, — я померю. — Это же чужие… — пробормотала Ника, но её уже никто не слушал: парочка рассматривала перстни и прикидывала, сколько может стоить тот или иной. Ей становилось всё неуютней. Она выскользнула прочь из дома и встала под высохшими подвесными кашпо на веранде. Сердце беспокойно заходилось под татуировкой ночной бабочки. Татушку она набила незадолго до того, как сбежать из дома. Своеобразный жест неповиновения. Свободы. Табу на вступление в секту. Ширококрылый бражник обнимал груди и тыкался в ключицы, навсегда заслоняя собой орган с аортой от обид и боли. В тот день, когда парень в наколках прилепил ей огромный пластырь, она стала взрослой и вместе с тем — бесконечно одинокой. Мать орала как сумасшедшая, а Ника, занавесившись от неё волосами, запихивала в рюкзак одежду и накопленные деньги. Мама забила в ней всю бойкость и открытость, что когда-либо в ней жили. Критиковала каждое школьное сочинение, находила в ящиках черновики с рассказами и долго, читая от корки до корки, высмеивала Никино глупое увлечение. И хоть Ника сбежала, нежелание кому-либо показывать собственные труды навсегда засело в голове. С писательством у неё было плохо — сюжеты не складывались, язык шёл туго, пальцы то и дело зависали над клавишами ноутбука, потеряв связь с мозгом. Она никогда не знала, о чём писать. И тем более, как закончить. Мёртвые мотыльки вызвали в ней приступ паники. Сжимая ладони на перилах, она вспоминала слова психолога. Дыхание по квадрату. Вдох — пауза — выдох — пауза, повторить. Вдох… — Куда пойдём дальше? — воскликнула Мила, выбежав на веранду. Костяшки побелели. — Эй, детка, ты как? — На спину приземлилась горячая пятерня Матвиенко. Ника крупно вздрогнула. — Не обращай внимания, у Вероники приступ совести… «И предчувствие, что зря мы сюда вообще сунулись» — продолжила за неё девушка, одновременно съёживаясь от звучания своего полного имени. — Вы ведь взяли купальники? Мила поиграла бровями и приспустила джинсовые шортики — на загорелой коже показались ниточки ядерно-розового бикини. — Вот умничка! — Серёжа улыбался и продолжал: — В лесу есть озеро. Предлагаю прогуляться до него, пока не стемнело. Ника покорной собакой следовала за ними, спотыкаясь о пыльные камни. Народная тропа вилась вдоль выжженного солнцем поля к кромке тёмного леса. Примерно в такой же деревне она и обнаружила мать спустя несколько лет после своего побега. Всё началось со звонка соседки — на стук в дверь квартиры никто не отвечал, и она набрала Нику, чтобы сообщить о шуме, мешавшем ей спать. В свой старый район девушка вернулась с тяжёлым сердцем и растущей тревогой. Всё неумолимо поменялось: выкрасили в другой цвет стены подъезда, перестроили детскую площадку во дворе, возвели какие-то непонятные тренажёры, запарковали всё этими вездесущими самокатами… Соседка баба Зина встретила её враскорячку в своём двором садике и пожаловалась, что думает о нехорошем. Ника поднялась на нужный этаж и, задерживая дыхание, вставила свой ключ в замочную скважину. А квартира была пустая. Буквально: всё вынесли, оставили только следы от мебели и горку бесполезных вещей. В гулкой тишине маминого жилища стало пусто и слишком просторно. Ника спустилась на первый этаж и воткнула ключ в почтовый ящик. Там-то она и обнаружила распечатку:

«Не видите смысла в жизни? У вас проблемы с близкими? Вы одиноки?

Центр оказания психологической помощи: 800-900-65

Возьмите контроль над вашей жизнью!»

Ника не имела ни малейшего понятия, как так могло произойти, и даже не поняла, как уже оказалась в местном отделении полиции, расписывая на бумажке заявление о пропаже человека. — А когда пропала? — лениво уточнял следователь. — Трое суток прошло? Нет? Ну и подождите пока. Чё сразу заяву писать. Вернётся ваша мамочка. Не волнуйтесь… Мама была старой женщиной, уверяла Ника. Пожилых людей, как и детей, нужно искать сразу после исчезновения, тут не может быть речи о положенных трёх сутках. Каждый час на счету. Расплывшийся по креслу следователь посмотрел на неё с видом привязанной к цепи собаки и, недовольно кряхтя, встал, чтобы выйти из кабинета. Возвратился он уже с другим мужчиной. Тот представился Константином Михайловичем и выглядел куда бодрее своего коллеги. Выслушав историю Ники, он долго глядел на неё задумчивыми болотными глазами, слушал и про пропавшую мебель, и про странные письма в ящике, а потом разъяснил, переминая костяшки пальцев: — Мама ваша, судя по всему, попала в секту. У нас несколько висяков касательно этих последователей… Как их там… Неважно. Всем пропавшим всовывали в ящик подобные вот листочки. Они их это… вербуют. Сначала обрабатывают, читают лекции, всё вроде по делу, а потом, постепенно, начинается конкретная промывка… Так и попадают. Она жива-здорова, можете не волноваться. Если хотите, я дам вам адрес их поселения… И Ника, скрепя сердцем, записала: поселение «Восход», шоссе Мурманское, пятый поворот… И ринулась в машину. До «Восхода» она добралась только глубоким вечером, когда закатные лучи уже невесомо целовали горизонт. Спрятанная от посторонних глаз деревня встретила её огнями кострищ и множеством женщин, одетых в льняные платья. Хлопнув дверью машины, она прошла по главной улице, но никто словно не видел её. Она была призраком, чужестранкой, игнорируемой всеми — на вопросы местные ей не отвечали, лишь опускали безразличные лица и следовали прежней дорогой. Она обежала всю округу, стучалась в двери, но ни одна душа не оттаяла перед её просьбами о помощи. Маму она обнаружила в самом конце переулка. Состарившаяся, худая, та несла вёдра с водой от ближайшей водокачки. Ника увидела её издалека, ускорила шаг, думала, что вот сейчас — да-да, прямо сейчас! — она наорёт на неё, хлёстко осадит, выскажет ей всё накопившееся, а потом мама раскается и сядет к ней в машину. Но всё произошло не так. Поравнявшись с матерью, она почувствовала, что горло предательски заложило. Она смотрела на покорёженное временем лицо, искала в нём хоть тень узнавания, но мама глядела на неё тупо, как кобыла, будто ей было важнее донести чёртову воду, чем поговорить с родной дочерью. — Мам?.. — вырвалось у неё. Женщина молча обогнула дочь и пошла дальше. — Мам! Ника бросилась следом. К щекам накатила кровь и обида. — Мам! Вёдра с плеском опустились наземь. — Что мамкаешь? Голос её, скрипящий и глухой, заставил Нику застыть. — Почему ты не сказала мне?.. — только и смогла выдохнуть девушка. Мать молчала. — Я думала, с тобой что-то случилось! — Езжай домой. Со мной всё хорошо. — В каком смысле «хорошо», мам?! — Ника схватила её за руки и несмело встряхнула, боясь, что от лишнего движения мать пропадёт, как пепел на ветру. — Зачем ты уехала? Что с тобой? Проходящие мимо женщины косились на них с немым подозрением. — Да ответь же ты, в конце концов! — Со мной всё хорошо, Вероника. Едь обратно в город и оставь меня в покое. И, наклонившись к ручкам ведёр, она взвалила на себя тяжёлые трёхлитровки, чтобы медленно посеменить дальше по улице. Ника стояла там, среди зарослей борщевика и черноплодки, глотала воздух, как выброшенная на берег рыба, и не могла ступить ни шагу. Дура. Конченная идиотка. Мама удалялась, терялась в толпе льняных платьев, а она стояла, как вкопанная, и ничего не могла сделать. Досада, злость и вина обрушились на неё, как если бы окатили вот этим самым ведром: ледяные, обжигающие. А когда знакомая фигура окончательно пропала среди остальных, Ника двинулась, бездумно огибая прохожих. Как собака. Покорная, безропотная собака. Серёжа и Мила весело захохотали, вырвав её из воспоминаний. Они шли по протоптанной лесной тропе, отмахиваясь от комаров. Ника спотыкалась о горбатые коряги, успела несколько раз оцарапаться об особо колючие ветки, но знакомый ком в горле не позволял воспрепятствовать планам Матвиенко. Вооружившись навигатором, тот прикидывал, как им выйти к долгожданному озеру. Мила материлась, прихлопывая на себе назойливых насекомых. И, кажется, только Ника чувствовала, насколько неправильным было их решение соваться в лес. Озёрная прохлада встретила их лёгким ветром. Выбравшись из чащи, парочка начала громко обсуждать, что озеро не фонтан, всё заросло тиной, а Ника остановилась, оглядывая водную гладь. На кувшинках сидели маленькие пятнистые лягушки, звонко переквакиваясь. Стучал вдалеке дятел. Ветер поднимался к верхушкам деревьев, раскачивая их раскидистый хоровод. — Я первый, — вызвался Серёжа, расправляясь с гавайкой и шортами. «Господи, — подумала Ника, — какой же он глупый! Как я могла согласиться поехать с ними? Ведь мне даже не нравится этот мужик…» Зато Мила пребывала в восторге. Самоотверженность Матвиенко вызывала у неё неподдельное чувство собственной важности: о ней заботятся, для неё проверяют воду, она в центре вселенной. И пускай подруга мнётся в сметении — что взять, дурочка, к мужскому вниманию не привыкла, не научилась ещё им пользоваться. Обучит. Наставит. А пока — время покрасоваться загорелыми формами. Милана медленно потянула за края маечки и словно специально застряла в ней, чтобы дать Серёже лишний раз полюбоваться на грудь в обрамлении ядреного купальника. Треугольнички его едва прикрывали самое важное. Шортики с трудом стащились с округлых ягодиц. Серёжа ожидаемо залип, похабно лыбясь, и это вызвало в Нике ещё больше омерзения. Вода, по словам Матвиенко, была тёплой. Он зашёл по пузо и помахал им рукой, прежде чем откинуться назад и намочить плечи. Мила, вереща и поднимая брызги, побежала к нему. Ника оставалась в одежде. — Ну ты чего? — крикнул ей Серёжа. — Раздевайся! — Я пока не хочу! — Ника трогала ногой воду. — Тут ил! Не отмоемся! — Водичка кайф! — воскликнула Милана, омывая груди. — Грязненькая, конечно… Ну чё ты опять? Ты так жизни не увидишь! Ника ковыряла большим пальцем скользкую жижу. — Ладно… — проговорила она, кивая. Искоса уловив на себе взгляд Серёжи, она поёжилась, но продолжила стягивать футболку. Лёгкие прохладные волны облизывали ступни. Обняв себя за предплечья, Ника, стоя полуголая перед ожидающей её парочкой, осторожно шагнула глубже. Ил продавливался под ногами, как овсяная каша — холодная и комковатая. Зайдя по пояс, она вздрогнула от холода. — Во-о-от! — Серёжа подошёл к ней. — А теперь окунись! Девушка набрала в лёгкие побольше воздуха, зажмурилась и села под воду. Вынырнув, встретила прибалделые взгляды друзей. — Охренеть, — проговорила Мила. — А мялась дольше всех. Кажется, Матвиенко как-то пошло пошутил, подруга залилась хихиканьем, но Ника уже не слушала их. По водной глади поползли мелкие волны, словно бы по воде пустили ультразвук. Ника вытерла лицо и зачесала мокрые волосы, озадаченно наблюдая, как повскакивали со своих мест крошечные лягушки, а вслед за их побегом начало темнеть небо. Стало не просто холодно — ветер взмурашил кожу, озеро резко охладилось и пробрало до костей. — Разве дождь обещали? — прервала она смех друзей. — А? — Серега будто и не заметил перемены в погоде и уставился ввысь. — Блин, — завидев тучу, нахмурился он, — да нет вроде. — Ух! — Мила погладила груди со вставшими сосками и поёжилась. — Я, наверное, ещё немного поплаваю и пойду! Ника вздрогнула и обернулась. Из-за камышей её словно кто-то позвал. Высокая трава шевелилась, но было неясно, ветер её гоняет или там правда затаилось нечто. Да и что? Кто мог подсматривать за ними? Чувство наблюдения росло. Отходя к берегу, она оглядывалась и сильнее сжимала себя руками. Не хватало ещё, чтобы… Нет. Она не верила в потустороннее. Не имела на это морального права. Разве что могла читать подобные книги в качестве развлечения. После всех маминых увлечений эзотерикой она отмела все сомнения в рациональности. Она обязана быть противоположностью матери, её антиподом — логичной, твёрдой. Но как объяснить тогда это тревожное чувство, выросшее под татуировкой? Ветер усиливался. Сосны уже не просто покачивались — они ходили из стороны в сторону, прогибаемые порывами, шуршали иголками, резали небо острыми верхушками. Серёжа и Мила непонимающе смотрели на погодное мракобесие и быстро собирали вещи, а Ника, застыв на берегу, оцепенела. Из глубины озера что-то плыло. Сперва она различила только тёмное пятно под водой. Постепенно оно росло, очерчивалось, и девушка с растущей тревогой глядела, как из неясной тени пятно обличается в человеческий силуэт. — Эй! Она дёрнулась и посмотрела на Милу. — Ты так и будешь стоять? — перекрикивая ветер, спрашивала та. — Вещи собирай! Ника оглянулась на озеро, но фигура уже пропала. Часто дыша от ужаса, она схватила горку своей одежды и поспешила к друзьям: — Вы не видели? — Да пиздец! — кое-как вытирая волосы футболкой, воскликнул Серёжа. — Не погоду! В озере, вы видели? Они воззрились на неё в недоумении. Взглянули на воду. Снова на неё. — Там был человек! — уже не так уверенно пролепетала Ника, но её уже не слушали. — Пошли давай! — Мила прижала к себе шорты с майкой и свела брови. — Холодно! В лесу было ещё ужасней. От шелеста листьев и воя ветра закладывало уши. Все молчали — было не до разговоров — и продирались сквозь густую чащу, роняя то шорты, то футболки, то спотыкаясь о корни деревьев. Ника смотрела себе под ноги, уже понаставив синяков, как вдруг привычная тропа ушла из поля зрения. Стало тихо. Отвратительно тихо. Она вскинула голову и встретилась лицом к лицу с незнакомым мужчиной. Мила выплюнула потерявшую вкус ещё во время купания жвачку прямо в кусты и продолжила продираться через кустарники с негромкими матами. Колючки оставляли на бронзовой её коже уродливые белые царапины — и ради чего, скажите пожалуйста, она столько ходила по соляриям? Возможно, Ника была права. Не надо было соглашаться на эту серёжину авантюру — он только на словах весь из себя импрозантный и уверенный, а на деле завёл их в какую-то тьмутаракань и вот — они бегут непонятно где, непонятно куда, а над головами ещё секунда и полыхнёт гроза. — Сука… — Она порезалась до крови и схватилась за ляжку. — Чтоб тебя, Матвиенко! — Я могу помочь? — раздался за её спиной низкий красивый голос. Мила обернулась, едва не врезавшись в ветку. Позади неё, опёршись плечом о дерево, стоял темноволосый задумчивый мужчина и осматривал её с головы до ног. Не выгляди он столь обаятельно и даже возбуждающе, она бы непременно послала бы его к чертовой матери. Однако перед ней был не какой-то засаленный деревенщина, а вполне привлекательный молодой человек, голубые глаза которого мгновенно вызвали в ней какое-то роптание. — Что? — выдала она и заозиралась. Ники с Сережей нигде не было. — Вы кто? — Что ты делаешь здесь, совсем одна? — оттолкнувшись от дерева, спросил незнакомец и начал медленно, как волк к зайцу, приближаться к ней. Всё её искусанное и израненное тело словно застыло под этим взглядом. Милана затаила дыхание и ошарашенно наблюдала, как мужчина встаёт прямо напротив, всего в нескольких сантиметрах от её лица, и — блять, что? — принюхивается. — Что тебе надо? — нахмурилась она и с тревогой поняла, что не может двинуться. Притягательное лицо незнакомца скривилось. — Ты отвратительно пахнешь. Ника услышала пронзительный крик, но не смела отвести взгляда от парня, что маячил между деревьями всего в нескольких шагах от неё. Сердце сжалось от страха, затрепетало в желудке и подпрыгнуло — странная фигура двинулась к ней, склоняя кудрявую голову. — Ника? — прозвучало из его губ. — Тебя зовут Ника? — Кто ты?.. — прошелестела она. Зелёные тёмные глаза пронизывали каждую клетку её безропотного тела — она замерла, как косуля под дулом ружья. — Зачем же ты пришла сюда, Ника? — спросил парень с досадой. Она задавала себе тот же вопрос всё то время, что они были в этих долбанных Верхах, но ответить незнакомцу не могла. Не знала. Он подходил всё ближе, а ноги её будто срослись с корнями деревьев. — Мне очень жаль. Серёжа раздосадованно брёл по витиеватой тропе, чуть не стуча себя по голове с обиды. Вот надо было погоде испортиться именно сегодня, когда он подцепил таких красивых девчонок? Всю неделю обещали жару, и на-те — чуть ли не штормовое предупреждение! Потрясающий секс ему больше не светит, поездка окончательно испорчена, а сами куколки куда-то запропастились. Только что шли рядом, а уже мгновение спустя затерялись где-то в лесу. Он кричал имя то одной, то второй, озирался, но девчонок нигде не было — как в воду сгинули. — Ми-и-ила! — орал он в ладони. — Ни-и-ика! Без толку. Заблудились. Просто прекрасно, Матвиеныч. Такого проёба на твоем счету ещё не бывало. — Своих куколок ищешь, сладкий? Серёга гаркнул от неожиданности и развернулся, но тонкие девичьи руки уже обвили его плечи. — Потерял, бедненький? — надула губки незнакомка, впившись в него огромными глазищами. Матвиенко успел только подумать «Какого хуя?», а девица уже прижалась к нему вплотную и сощурилась. — И почему у смуглых мужчин так сладко пахнет кровь? — мяукнула она. — Вы сами как спелые арбузы… — Чего? — Серёжа вытаращил глаза, а девушка уже склонила голову и улыбнулась. — Ох и глупый ты, Серёженька… — Чёрные волосы её змеями поползли по его телу. — Все Серёжи такие недоумки? И реальность, стемнев, ушла из-под ног. Ника очнулась медленно, словно ото сна жарким потным утром. Вокруг было темно — ни зги не видно, будто и не открывала глаз. Смутное осознание закрадывалось в путающиеся мысли, но до полного понимания было далеко. Тело ломило от неудобного положения, руки и ноги слились с чем-то плотным, волокнистым, облепившим как вторая кожа. Прохладный воздух задышал в лицо. В глазах прояснилось. Она висела в метре от земли, повязанная по рукам и ногам чем-то клейким и белым. Щёку щекотнуло, но вздёрнуть руку и стряхнуть неприятное касание у неё не получалось — кокон был крепким. — К нам давно не приходили гости, — пропел нежный голос откуда-то снизу. Девушка опустила сонные глаза и обнаружила, что к фигуре незнакомого шатена присоединились ещё две: тонкая, девичья, и высокая, стоящая поодаль. Все трое пожирали её голодными светящимися глазами. Зрение постепенно возвращалось, и у ног девушки Ника заметила ещё одного человека, которого сперва приняла за гигантский булыжник. На земле, согнувшись, лежал Матвиенко. Она хотела закричать. Нелепый свист был максимумом. Девица в грязном белом платье засмеялась, точно галки завизжали. — Ну чего же ты, Серёженька? — потрепала она бессознательного мужчину по спине. — Посмотри! И тут Ника поняла, что над землёй висит не она одна. Сбоку, чуть поодаль, в таком же огромном, во весь рост коконе приходила в себя Мила. Серёжа с трудом поднял голову. По шее его к груди, безобразно замарав гавайку, расползалось багряное пятно крови. Невидящими глазами он нашёл девчонок, судорожно вздохнул, распахнул веки и было подался прочь, но девица тут же пнула его под дых. — Нет, постой, погляди, какие куколки! Фигуры мужчин стояли как вкопанные, не дыша, не шелохнувшись. Немые истуканы с горящими глазницами. Тот, что назвал Нику по имени, согбенно глядел на второго. — Но на этот раз они достанутся не тебе! — дразнилась девица. — Нам тоже надо чем-то лакомиться! Мальчики? Угощайтесь! Нику затрясло так, что само дерево будто тоже задрожало. На лице темноволосого незнакомца выросла клыкастая улыбка, глаза блеснули в ночи. Он рывком вскочил на соседнее дерево и вскарабкался к кокону Милы. — Нет! — истерично вскрикнула та, забрыкалась, забилась в ужасе, но мужчина только рыкнул. Животному звуку, вырвавшемуся из его рта, вторил тоненький смех и аналогичное рычание второго существа, ринувшемуся уже к Нике. Она вцепилась ногтями в липкую паутину, забилась, как сумасшедшая, задрыгала ногами что есть сил. Силуэт приближался. Она наконец заорала, и из глаз хлынули слёзы. Ногти ломались о плотные нити. Сотни пауков — вот что щекотало её лицо — заворошились от её попыток вырваться. Мгновение, другое — и существо заползло к ней, блестя безумными зелёными глазами. В них она увидела звериный голод: зрачки огромные, едва видно радужку, но человеческие, странные, болезненные… — Пожалуйста, не надо! — закричала она. Сил было мало, но она билась, билась, билась, пыталась разорвать кокон, снова билась. — Прошу, не надо! Человек — а человек ли? — вцепился когтями по обе стороны её головы и навис над ней. Клокочущее дыхание обдало лицо Ники густым запахом тины и мёртвого тела. Она содрала ещё пару ногтей. — Пожалуйста… — Слёзы струились по белому лицу. — П-пожалуйста… И словно бы тень сознания мелькнула в зелёных глазах. Существо на миг застыло, вдыхая её запах, и поглядело ошарашенно. — Не убивай меня, — молила Ника, — не надо, пожалуйста, господи, не надо! В воздухе свистнули когти. Она завизжала, зажмурилась, и вдруг почувствовала, что кокон ослаб. Она едва успела что-то понять, как земля больно ударила по рукам и заставила хрустнуть колени. — Куда?! — заголосила девица. — Лови её! Лови! И Ника рванула прочь. Неуклюже, как прихлопнутый жук, она бежала со всех ног, больно падала, распарывая кожу на ладонях и коленях, а частокол сосен всё не кончался. Иступлённые крики девичьего существа слышались позади, по деревьям скакало нечто огромное, словно гиганская пантера, а она бежала, удирала, как могла, сдавливая вой — услышат, распознают, настигнут… Идиотские сосны — все похожи друг на друга, одинаковые, одинаковые, одинаковые! Тёмное марево дезориентировало — а туда ли она несётся? Не ведёт ли страх её в самую чащу, откуда ей точно не сбежать? Ника не могла поверить глазам, когда из-за идентичных сосновых столбов наконец показалась деревня. Никогда в жизни она бы не подумала, что так обрадуется старым угрюмым домам. Поскальзываясь на мокрой от росы траве она поскакала прочь от леса, не разбирая дороги — понеслась прямо по высокой траве, забыв и о клещах, и об энцефалите. Лишь когда она вбежала в тупичок у крайних домов, всё нутро её полоснуло ужасом. Она заверещала. Тощий рыжий кот, что вышел ей наперерез, оскалил зубастую пасть. — Твою мать! — замахнулась она на уже удирающее животное. Лёгкие слиплись — не вдохнуть. Она прислонилась к забору, распахивая пересохший рот, и, озираясь, тщетно пыталась отдышаться. Лес угрюмо смотрел на неё, взвывая от ветра, но промеж деревьев не было видно ни тени. Оторвалась. Смогла. Смогла… Ника глянула в сторону улицы. Сердце сделало кульбит. Прямиком к ней шла невысокая хромая фигура. Да что ж такое?! Это когда-нибудь кончится?! Девушка рванулась к машине — остальные пути были отрезаны, либо в лес, к кровожадным тварям, либо по улочке к незнакомцу — и уже было дёрнула дверцу, как человек окликнул её старческим голосом: — Постой! Я хочу помочь тебе! На мгновение она застыла, не зная, куда деться. Старик приближался, махая рукой, а всё нутро её орало: беги! Но в действительности, куда? В машине безопасно до поры до времени. А если разобьёт окно? Что тогда? Куда ей удирать? — Я не причиню тебе вреда! Я знаю, что живёт в лесу! И любопытство, острое, как нож-бабочка, победило страх. Она всё ещё дрожала, но твёрдо решила: даже если старик попытается что-то сделать, она оттолкнёт его и сможет сбежать. Рациональность подсказывала — он немощен, да ещё и хромой, она справится. Справилась же с теми тварями… — Кто вы? — крикнула она. — Нет времени объяснять! Они скоро придут сюда! Я отведу тебя в безопасное место и всё расскажу! — Я не знаю, кто вы! — Меня Дима зовут! — сипло выкрикнул он и, согнувшись, опёрся о колени, пытаясь отдышаться. — Да едрить твою мать, я спасти тебя пытаюсь, дура! Весь вид его задел что-то в душе Ники. Одетый в старую протёртую одежду, с обгоревшим от огородного труда лицом, незнакомец выглядел столь устало и измученно, что она сдалась. Сперва сделала один шаг навстречу, потом второй, а затем и вовсе побежала к нему, ёжась от ночного холода. Сиплое дыхание старика сопровождало весь их путь до третьего от тупика дома, который она посчитала просто не столь заброшенным, как остальные. Лишь сейчас она увидела свет в окне и усаженные овощами грядки. — Вот надо вам всем сюда лезть… Приключения на жопу искать… Дебилы… — ворчал Дима, едва ступая на больную ногу. — А мне вас всех спасать… Вот чё вам здесь надо? Ника потупилась и почувствовала стыдливую вину, которая всегда появляется, когда пожилой человек ругает тебя за глупые выходки. Даже сказать было нечего — как она объяснит старику, что согласилась поехать в глухую деревню, чтобы не показаться фригидной в глазах подруги? — Мы не знали, что здесь такое… — пробормотала она, и в глотке сжалось. «Мы» — от их компании осталась только она одна. Больше нет никаких «мы», есть только Ника, чудом выбравшаяся из смертельной западни. Последняя девушка. Кажется, так называется этот троп? — Теперь знаете? — буркнул Дима, отворяя перед ней дверь. Ника юркнула в прихожую. — Разуйся, тапочки надень. Я чайник поставлю. Удивительно, но в доме не пахло старостью, только какими-то травами да сухим деревом. Старик прошёл на кухню, придерживая колено, и водрузил на конфорку затертый чайник со свистком. Ника неловко сунула ноги в первые попавшиеся тапочки с махровыми цветочками и проследовала к дивану, боясь сделать лишнее движение. Стукнулись на стол две кружки. Завизжал чайник. В нос ударил мятный аромат. — На вот, руки обработай. — Перед ней очутились пачка бинтов и бутылочка перекиси. — Что, друзья твои — того? — невесело спросил Дима, присаживаясь в кресло напротив. Ника молчала. Перекись запузырилась на коже и нещадно защипала раны. Промёрзшие до косточек пальцы обняли горячую кружку — подушечки жгло, но она словно не чувствовала боли. — Никогда, — поняв, что ответа не дождётся, продолжил старик, — никогда, слышишь, не лезь туда, где ничего не знаешь. Ты даже представить себе не можешь, как тебе повезло. Девушка потупленно кивнула. Она понимала, о чём говорил незнакомец. Ей улыбнулась удача. Если бы то существо вдруг не сжалилось над ней, она умерла бы на том дереве, истеча кровью, как Милана… Мила… Её больше не было. Не имело значения, сколько было у неё парней. Кому нужен теперь этот послужной список. Уже не было важно, какая крутая у неё машина и как дорого она может платить за ногти, чтобы выглядеть хорошо. Всё это стало шелухой. Жалким воспоминанием о человеке, прожившим уже двадцать лет, а не представлявшем из себя ничего, кроме как красивой куклы. — Дмитрий… — Она запнулась, желая назвать его по имени-отчеству, но не зная, как. — Темурович, — подсказал старик. — Дмитрий Темурович… — Ника снова помедлила, а потом плюнула и подняла на него глаза. — Почему оно отпустило меня? Мужчина смотрел на неё с непониманием, однако спустя несколько секунд во взгляде мелькнула горечь. Он отставил кружку, вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Кто именно отпустил тебя? И вопрос его прозвучал так, как если бы он лично знал тех существ. Ника похлопала ресницами. Что скрывает прошлое старика? Почему говорит он с такой болью в голосе? — Ну… Он был выше остальных. И глаза… Глаза у него были зелёные. И ещё… Когда я только попалась ему, он вдруг назвал меня по имени. Сказал, что ему жаль… Дмитрий Темурович стёр со лба усталость и посмотрел на посеревший от пыли и времени торшер. — Эта история не из веселых, — проговорил он задумчиво и почесал комариный укус на руке. — Вы… Вы знали их? Тех… Людей?.. — с сомнением вопросила Ника. — Когда-то это были люди, да. И я знал их. — Он облизал тонкие сухие губы под седой щетиной. — Да. Было это лет тридцать назад… Старик упёрся взором в пустоту, словно бы перед глазами его киноплёнкой проносились воспоминания молодости. Ника поёрзала и огляделась в попытках найти то, на что смотрел её новый знакомый. Убранство дома подразумевало наличие в нём когда-то детей. Пластилиновые картины, помещённые в рамки, разноцветная вертушка-цветочек на подоконнике. А ещё здесь чувствовалось призрачное присутствие женской руки: подобранные по цветам полотенца, нежные фарфоровые кружки, те же тапочки на её ногах, принадлежавшие в прошлом жене Дмитрия Темуровича — она поняла это каким-то настойчивым чутьём. Дед поморщился, вернулся глазами к гостье и проговорил тихо, монотонно: — Раньше в Верхах была одна главная нечисть. Ты наверняка видела её, она не пребегает посмотреть, как её слуги кормятся. Девушка в белом платье. Лида. Эта девушка утонула в озере много лет назад из-за несчастной любви. Перед смертью она прокляла Сергея Попова, в которого была влюблена ещё при жизни. Проклятие её касалось первого сына Сергея. С ним-то я и был знаком. Арсений дожил до своего восемнадцатилетия без происшествий, но как только нужный возраст был достигнут, Лида обрекла его на ужасные обращения, — Дмитрий Темурович скрестил пальцы и упёрся в них подбородком. Глаза его снова потускнели. — Много лет каждую ночь он превращался в монстра. Он всячески оберегал местных от того, что мог натворить. Связывал себя по ночам, поился ослабляющими его суть отварами. Но однажды в Верхи приехал один парень. Антон. И тогда-то Арс влюбился в него. Ника плохо скрывала эмоции. После всего пережитого лицо её, обыкновенно невозмутимое, вспыхнуло удивлением. Дмитрий кивнул. — И такое бывает. В то лето они очень увлеклись друг другом. И, кажется, чувства их стали только крепче после того, как Арсений признался ему насчёт своего проклятия. Они вместе начали искать пути решения. Почти нашли. Мы почти поняли, как обезвредить Лиду… Кухня замолчала вместе с ним, и наступившая тишина обнажила звуки снаружи. Волчий вой разрезал слух. — Но у нас ничего не получилось, — изрёк старик. — И что было дальше? — В тот вечер Лида нашла лазейку и завладела Арсом. Мы поняли это сразу… — Белки глаз его как-то странно покраснели, он втянул поглубже воздух и коротко добавил: — Антон так точно. Но уже было поздно. Наутро Лида завела Антона и тело Арса в лес и утопила их. Я ничего не успел сделать. Я виноват перед ними обоими… Чужая тайна полоснула по сознанию. Ника потупилась — деть себя было некуда. Признание старика повисло в молчании, как тело преступника на гильотине. — Уезжай отсюда, — хрипло сказал Дмитрий. — Нечего тебе здесь делать. — Но… — Я дам тебе оберег и ты поедешь. Ключи от машины у тебя есть? — Нет… Не знаю… — Ника испуганно посмотрела на него, будто он отправлял её на верную смерть. По сути так и было. — Серёжа мог оставить их, но я не знаю… — Значит так, — перебил он её, — сейчас проверим и решим. Но оставаться здесь тебе ни к чему. Дом защищён, но я не знаю, хватит ли оберега на двоих. Их жажда с каждым годом сильнее. А здесь бьются два сердца. Безмозглый Матвиенко, храни Господь его тупость, забыл ключи в салоне. Позов провожал машину глазами. Он уже плохо видел, а очки впопыхах забыл дома. Иномарка, повизгивая, развернулась на перекрёстке Яблоневой и Доброй и, скача на ухабах, удалилась в темноте. Хромая, пошёл он назад. Городские, что сказать. И Савинка его стала городской: уехала, поступила в университет, приезжала редко и уговаривала его тоже бросить Верхи. А как же он мог? Сюда наведывались непрошенные. Кормили дремлющее зло. Днём он не смог подняться с постели, это гостей и погубило. Вчера надорвал спину, таща вёдра воды с колонки. Дурацкая старость. Не успел помочь. Не успел предупредить. Не хватит его на всех. Он один, а тварей много. Тварей, по-другому и не назовёшь. Даже если когда-то они были его друзьями. Ника вдавила педаль газа в пол и рассекала тёмную дорогу почти вслепую. Слёзы, державшиеся в ней всё это время, градом полились по щекам. Она, всю сознательную жизнь верившая в непоколебимость логики и атеизма, дрожала от страха. Всё это оказалось правдой: вурдалаки, ведьмы, лешие, домовые. Сколько ещё голодных глаз наблюдают за её бегством? Красная, потная, она выворачивала руль и едва помнила, на каком повороте её спасительная дорога прочь от Верхов. Она напишет это. Мысль крутилась в голове оголтелым воланчиком. Она наконец знает, о чём, и она напишет. Пусть из этой дурацкой поездки выйдет прок. Это будет повесть о том, как закончилась история двух парней, столкнувшихся со злом. Только в её рассказе они не умрут. Они останутся жить в Верхах — светлых, солнечных, забывших кровь и смерть — победят треклятую нечисть и будут любить — странно, не как все, любить, несмотря ни на что. Осталось только доехать до города.