Попроси как следует

С щелчком закрывается дверь архонтского люкса гостиницы Гëто. Чайльд искренне сомневается в том, что здесь когда-либо бывал хоть один Архонт. Однако для такой роскошной комнаты название, пожалуй, более чем достойное. Шелковые простыни, мебель из дорогого дерева, подушки и позолота тут и там... Правда какое Аяксу до этого всего дело, когда к нему, медленно, безумно медленно, раздеваясь, брёл от двери его возлюбленный. Вот с широких плеч падает меховая накидка, затем какой-то жилет, цепи... Сам Тарталья давным давно в одних лишь трусах и в распахнутой рубашке, весь сгорающий от нетерпения наблюдает за каждым движением мужчины у двери. Он приехал в Мондштат ещё утром, но успел ухватить лишь несколько смазанных поцелуев, а затем Альбериху понадобилось срочно бежать на работу. Тарталья выбрал неудачный день для приезда, как на зло, именно сегодня Кэйю с ног до головы загрузили работой. Однако вечером, после восьми, в плотном графике капитана всё же нашлось окошко для некоторых изголодавшихся по его члену предвестников. И будем честны, капитан ждал этих вечерних часов не меньше Аякса. Но вечерние собрания обычно всегда длились больше заявленного времени и Кэйе пришлось с сожалением сообщить возлюбленному, что он может задержаться минут на двадцать. И все эти двадцать минут несчастный фатуи провёл прямо тут, на этой самой постели. С каждой секундой тяжёлое возбуждение росло внизу живота всё сильнее... Это было сродни пытке. Стоило чуткому слуху Чайльда уловить внизу копошения, а затем до одури знакомую мягкую поступь, как всё внутри подожглось. Вот-вот его пытка закончится! Но не тут-то было. Кэйя вовсе не собирался прерывать мучения любимого. Напротив, он наслаждался ими, растягивал, смаковал. Каждый нетерпеливый скулёж, каждый взгляд брошенный Кэйе ниже пояса... Это именно то, чего он так жаждал, то зачем затеял всю эту игру. А Аякс же, в противовес наслаждение любимого, себе уже места не находит. Ерзает, переворачивается, чуть ли не воет. Да-да, такой реакции Альберих дожидался, именно о таком виде на раскрасневшегося, желающего его Тарталью он мечтал, мечтал так невероятно давно, так невероятно сильно... И пусть собственный член почти болезненно утыкался в ширинку, пусть Кэйя и сам сгорал от нетерпения, не потянуть ещё хоть капельку, не распробовать каждый полутон этого донельзя возбуждённого, умоляющего взгляда он не мог. Прошло уже приличное количество времени, а к нижней части, скрывавшей самое интересное, Альберих даже не приступил. — Так долго скрывать от меня ваши непозволительно аппетитные бёдра — преступление, господин Альберих, — он шепчет это, ужасно громко шепчет, и Кэйя видит как Тарталье хочется коснуться себя, подрочить хотя бы сквозь бельё. Но он не позволяет себе даже намека на что-то подобное. Хороший мальчик. — Выходит, теперь опасный нарушитель закона отныне я, а не ты? — и своим донельзя послушным поведением Аякс лишь сильнее раздраконивает и так играющего во всю Альбериха, отныне хочется дразнить этого дурачка больше, наглее, откровеннее... Он даже достаёт из арсенала тот самый тон, гарантированно выводящий его милого, нетерпеливого парня настолько, что губы оказываются искусанными, а простыни изодранными даже до намёка на что-то хоть отдалённо эротичное. Великолепно... Действительно великолепно. — Выходит, что так, — Чайлд дышит, дышит тяжело с придыханием; он бы закрыл глаза, чтобы оторваться от лицезрения затянувшегося стриптиза, да не смеет оторвать взгляда. — Два жестоких кровожадных преступника влюблённых друг в друга до последней капли их душ... Чудесный криминальный дуэт, не находишь? Кэйя наконец достаточно близко, чтобы почувствовать исходящий от Аякса жар, но слишком далеко для того, чтобы рыжик мог ухватиться и поторопить партнёра. Какое чудесное расстояние... А ведь Аякс до безумия желает уцепиться за эту рубашку с непозволительно низко спускающимся вырезом, притянуть, облизать эту смуглую грудь, уцепиться зубами за ключицу оставляя укусы и засосы везде, куда сможет дотянуться... Но он не позволяет себе этого. Пока нельзя, пока Кэйя слишком далеко, пока что он продолжает терпеть, весь сжимаясь и мучаясь, мучаясь от ноющего от возбуждения стояка... — Ты так изводишься... — Кэйя шепчет, и будь он немного ближе, Чайлда бы точно обжёг этот шепот. — Неужели настолько невтерпеж? Ты ведь ждал целый день, нет, даже дольше... Ждал нашей встречи почти полгода... Неужели подождать ещё чуть-чуть для тебя такая уж пытка? Аякс хотел было соврать, сказать что-то отрицающие, но выдавить из своего рта хоть что-то осмысленное, тем более наглую ложь, не получается. Выходит лишь промычать, громче чем следовало бы, и вцепиться в простыни с ещё большей силой. Но Кэйе не нужны слова. Он слишком хитёр, слишком умен и слишком хорошо знает Аякса, чтобы не понять всё лишь по одному взгляду и реакциям тела. По одному только тону, сквозившему сквозь бессвязные то ли стоны, то ли вздохи. — Ну ладно, раз уж ты так сильно хочешь... — и кстати, делать вид будто его самого вовсе не разрывает от возбуждения, для Кейи совсем не легко. — Скажи чего хочешь, попроси меня! Но сдерживаться и притворяться, будто вовсе не хочешь, вот прямо сейчас стянуть с себя всё и наброситься на Аякса, стоит хотя бы ради этих округлившихся глаз, ради его попыток связать слова в предложения, определено стоит. — Кэйя, прошу тебя... — он откидывает голову назад, закрывает глаза, собирается с силами, весь красный, еле дышит, какая же всё-таки невероятная картина. — Подрочи мне... Сделай хоть что-нибудь, я так хочу, чтобы ты сделал хоть что-нибудь, я так хочу.... Кэйя всё же подползает чуток ближе, хватая своими длинными, изящными пальцами пухловатые щеки Тартальи и заставляет его взглянуть себе в глаза; Тарталья, сгорающий от возбуждении, даже не замечает отсутствие повязки у Альбериха, лишь ещё сильнее наполняются глаза-бездны желанием, лишь больше похоти льётся из них. Руки Аякса свободны, он бы действительно мог ублажить себя ещё давным давно, лишь наблюдая как Кэйя до ужаса медленно раздевается, но... Он и не подумал. Кэйе даже не пришлось приказывать, а Чайльд его уже понял и подчинился. Очаровательный, чудесный мальчик! Что ж, такому невероятно милому и послушному мальчику полагается какая-никакая награда, правда? Кэйя наклоняется ещё чуть ниже, в последний раз одаривая своей чарующей усмешкой и без того пунцово-помидорного Аякса и одними губами шепчет: — Можно. Аякс кидается на него, срывает одежду. Ах, со стуком пуговицы катятся по полу, позже этому парнишке придётся купить ему новую рубашку, но сейчас Кэйя, пожалуй, может ненадолго забыть про это и позволить его изголодавшемуся по прикосновениям и сексу парню исцеловать смуглую грудь, живот, плечи, руки ключицы... Оставить отметины тут и там, насытиться, искусать, измять и потрогать везде куда дотягиваются руки. — «Завтра надену самое открытое из того что у меня есть», — мысленно отмечает Альберих, чувствуя как всё большая площадь его тела покрывается следами тартальевского голода. А затем, ладонь Аякса внезапно оказывается на поясе, готовая сорвать мешающие глаз бога и ремень. Кэйя еле успевает схватить его за запястье, слегка обдавая холодом, умеряя пыл. — Разве я позволял снять что-то, помимо рубашки? — глаза Аякса тут же отражают испуг, а затем вину, да весь взгляд парнишки наполняется извинениями, чистыми, искренними. Какой хороший мальчик. Может убить человек пять меньше, чем за минуту, а рядом с Кэйей становится вот таким. Ну что за чудо! Альберих не удерживается и, стиснув обе ладони рыжика, прижимает его к кровати, а затем нежно прижимается к алой щеке. Аякс вдыхает: коротко, удивлённо, жмётся к горячим губам и забавно вздрагивает, когда Кэйя чуть прикусывает веснушчатую бледную кожу. Его всего аж трясёт от возбуждения, особенно, когда Альберих как бы невзначай задевает сосок, когда коленом прижимается к паху, когда вылизывает укушенное место. Выглядит он при этом ну просто шедеврально: с закрытыми глазами, сбитым дыханием, готовый ко всему, желающий всего, но не торопящий, не подгоняющий Кэйю послушный пёсик. Что ж, пожалуй, можно позволить парнишке получить то, что он так желает. В конце концов это ведь лишь начало кэйиной игры. — Сядь, — шепчет Кэйя проникновенным шёпотом Аяксу на ухо и тот, не задумываясь, исполняет просьбу. — Умница. Руки Альбериха проходятся по распахнутой, но всё ещё находящейся на Чайлде, рубахе. — Сними это. — одежда тут же падает на пол. — Теперь сиди так, хороший мальчик, и даже не думай себя касаться, ты меня понял? Тарталья с трудом сглатывает засевший в горле ком и, кивнув, отвечает: — Я бы не посмел... Тихая усмешка; внутри Аякса все стынет и переворачивается. Архонты, ну за что Кэйя... Такой?! Разные мысли ещё вертятся в рыжей голове, вертятся ровно до того момента, пока он не чувствует холодную руку, внезапно оказавшуюся на его члене, пусть и сквозь ткань белья. — Кэйя-я-я-я... — это вырывается будто бы даже само собой, против воли Аякса, когда ладонь Кэйи проходится по стволу сверху-вниз ещё раз. — Что? — улыбается. Аяксу не нужно разворачиваться к сидящему сзади Кэйе чтобы понять, что он улыбается. Конечно, же он прекрасно понимает «что». Но если бы он просто начал, это было бы неинтересно, это было бы не в духе Альбериха. Аякс знает это, Аякс не против таких игр. Наоборот, даже «за». Поэтому он собирается, с горем пополам, соскребая остатки разума, ещё не расплавленные возбуждением. — Сними с меня бельё, пожалуйста... — голос выходит жалостливый, почти умоляющий, и Кэйя с тихим «хороший мальчик» освобождает возлюбленного от мешающих тряпок. А затем... Затем следует прямое прикосновение. Стон, кажется, оглушает даже самого Аякса. Он не успевает подумать о том откуда и когда Кэйя достал смазку. Тарталья успевает лишь, уцепившись за простыни, простонать ещё громче. Холодные пальцы надавливают на головку, проходятся по стволу... Всё внутри переворачивается, сжимается, тянет. — Скажи что-нибудь, малыш, — блять, этот голос, этот шелковый голос, пронизанный такими интонациями, что Аяксу кажется будто он вот-вот разрыдается, окончательно лишаясь рассудка. — Ну же, хороший мальчик, поболтай со мной! — К... Кэйя! — думать тяжело, говорить тем более, но этот хороший мальчик ни за что не ослушается своего капитана. Напротив, как бы сложно не было связывать звуки во что-то звучащее хотя бы отдалённо адекватно, при мысли о том, что этим он угождает Кэйе, всё внутри радостно трепещет. — Кэйя, люблю тебя, люблю... Свободной рукой Альберих поддевает мешающее бельё и наконец стягивает его, а затем впивается в бёдра, ногтем соединяя веснушки. От одной к другой, от другой к следующей... Движения на члене при этом никуда не исчезают, напротив, лишь ускоряются. Ладонь Кэйи ощущается невозможно хорошо, слишком приятно, слишком жарко и каждое движение отдаётся дрожью. Дрожью и нарастающим тяжёлым чувством внизу живота. Всё-таки Альберих слишком, слишком хорошо работает руками, слишком большое влияние имеет на нежную душонку Аякса, его до жути сексуальный голос; слишком явственно подступает рязрядка, хотя прошло всего ничего... Движения замедляются, и рыжик тут же скулит, так обиженно, так жалостливо и с такой похотью в голосе.... Эти стоны, скулежи, вздохи, они для капитана лучше любой, даже самой сладкой, музыки, любых симфоний и оркестров. Боже, блять, собственный стояк казался почти болезненно твёрдым, а Аякс ещё и задницей об него тёрся, даже через кожаные штаны это ощущалось до жути хорошо. И так крохотное расстояние между ними лишь уменьшается, когда Тарталья, особенно остро ощутив лёгкое прикосновение и основания члена, весь вздрагивает, жмётся к возлюбленному, а затем и вовсе закидывает на его плечо голову. Блять, блять, блять, блять.... Как близко, как хорошо! Теперь тяжёлое дыхание Аякса, это его уже из всех щелей лезущее желание наконец кончить чувствуется только сильнее. Что ж, кажется, этот ласковый, послушный мальчик, который, имея свободные руки, действительно не коснулся себя ни разу и вправду заслуживает какую-никакую награду. Но только, пожалуй, ему придётся сделать ещё кое что... Кэйя и вовсе прекращает любые движения, руки, однако же, не убирая. Подобное разжигает в рыжике лишь больше нетерпения, мечты о разрядке и желания её вымаливать. Он готов просить, выпрашивать, делать всё, что угодно... И это чувство бесконечной преданности, совмещённое с таким сильным глубоким возбуждением, бьёт беспроигрышно, заставляя Чайлда ловить каждую секунду, каждое мгновение, наслаждаясь этими ласками, этим оттянутым оргазмом. Ох, а ведь теперь, лёжа на плече возлюбленного, ему открывается вид на лицо настолько прекрасное, неописуемо красивое в каждой его черте, в каждой линии. Как же этот чертов рыцарь хорош! С самой первой секунды их знакомства, с той самой встречи в поле, залитом кровью, подобные мысли не оставляют Чайлда. А сейчас, красное, с задушенной губой, с этим выражением неописуемого наслаждения, оно становится только более прекрасным. Однако... Как же всё-таки хочется уже наконец разрядки, как же нестерпимо хочется... Стоит Аяксу подумать об этом, нужные слова тут же звучат, над ухом, в нежном, заигрывающем тоне. — Попроси как следует, Тарталья, — голос тихий, почти шепчущий, прикосновения там едва ощутимые, но всё равно невероятно правильные, да Кэйя знает чего Чайльд хочет, он всегда знает. — И тогда, я, возможно, позволю тебе кончить. Аякс даже подумать не успевает, рот будто открывается сам по себе, да и слова льются раньше, чем он успевает подумать. — Прошу, прошу, пожалуйста, Кэйя! Я так хочу кончить, я так хочу! — но он совсем не против, наоборот, подливает в слова лишь больше просьб и слезливых упрашиваний. — Кэйя, пожалуйста, доведи меня до конца! Пожалуйста, я так хочу, чтобы ты довёл меня до разрядки! Кэйя, я... Ах! Движения возобновляются, становясь лишь быстрее, лишь жарче. Всего себя Альберих вкладывает в этот момент, каждую свою частичку, ведь после таких сладких просьб дрожащего, звонкого голоска, этот рыжик действительно достоин самого лучшего, самого яркого оргазма. — Кэйя! — и с этим стоном, громким, пронизывающим душный, полный запаха похоти воздух и самого Аякса, этот оргазм получается. Долгожданный, такой желанный, отдающийся тянущим, безумным наслаждением в самом существе рыжика. Перед глазами звезды, в лёгких пожар, в голове ничего. Всё кружится, всё вертится и ещё долго, так долго остаётся во всём Тарталье, не желая отставать. — Ну как? — длинный палец, с выкрашенным в чёрный ногтем и мозолями от меча на самых подушечках аккуратно, поддевает подбородок Тартальи, щекоча там. — Понравилось? Предвестнику требуется несколько невыносимо долгих мгновений, чтобы собрать себя в кучу и выдавить хоть что-то. — Спрашиваешь... — голос севший, хрипящий и это показывает насколько хорошо Аяксу было, насколько хорошо ему до сих пор. — Ну а тебе... Тебе разве не нужна разрядка? После всего, что я сказал и после того, как я это сказал... Уверен, что нужна. Глаза Кэйи удивлённо расширяются, но уже через мгновение, прекрасное смуглое лицо озаряет тёплая улыбка. — Ну так устрой мне её, нарваленок. Опора для головы в виде чужого плеча исчезает, и рыжик падает на спину, а затем его ещё и прижимает сверху возлюбленный, уже без мешающих тряпок. — Ну давай, чего же ты ждёшь, Аякс! — послушно Чайльд опускает руку на член Альбериха, и аккуратно, нежно, но со всей отдачей, проводит по нему несколько раз. В отличие от любимого, Тарталья далеко не так хорош в подобном, но Кэйе, в ушах которого до сих пор отдавались те искренние, громкие и такие очаровательные мольбы, хватило лишь пары движений, чтобы испачкать шёлковую простынь вслед за Аяксом. Тишина и сбитые вдохи-выдохи двоих — вот единственное, что слышно в комнате около ещё трёх минут. Им не хочется двигаться, не хочется вставать и отмывать друг друга от пота и спермы. Хочется просто лежать, обниматься, вместе отходя от оргазма... Хочется, чтобы это длилось вечно. Вечер без работы, без расстояний и поездок, вечер, в котором Кэйя считает веснушки на щеках поцелуями, а затем проходиться по каждой из них по второму кругу, согревает сердце рыжика тёплыми словами и похвалами. Вечер, в котором они просто купаются в своей любви, нежной, искренней и безграничной.