Осколки наших молитв

             Неожиданно встав из-за стола, вызвав недоумение у Тревиса, Ли вскочил на стол, поставив ноги на столешницу и привлекая внимание всех в столовой. Оглядев присутствующих, новенький встретился с шокированными взглядами Мэтью и Энтони, всё ещё сидевших на своём прежнем месте. Видимо, Кеннет освободил их от наказания, разрешив посетить столовую. Мальчишки и без того были в замешательстве от всего, что происходило в школе после прибытия Ли. Он уже успел разбавить их серые будни бесконечными побегами и проделками, за которые им постоянно доставалось, но теперь явно собирался выкинуть нечто совсем уж из ряда вон выходящее.       — Ли, ты что делаешь? — Тревис поднялся, потянул парня за край штанов, пытаясь стащить его вниз. — Спускайся, на тебя все смотрят! — Младший Фелпс оглядел столовую, увидев, как сотни глаз уставились на стоящего на столе Ли.       Подросток ничего не ответил, лишь нелепо улыбнулся и попытался сдержать смех. Ли громко топнул ногой, заставив пустые тарелки задрожать и зазвенеть, привлекая внимание не только учеников и учениц, но и работников столовой. Но очевидно, главным для Ли был Кеннет. Директор уже хотел было подскочить со своего места и броситься к неугомонному ученику, но что-то остановило мужчину, и тот решил выждать, ожидая дальнейших действий подростка.       — Я хочу узнать очень важную вещь у всех, кто находится в этой школе! — Громко начал Ли, его голос эхом разносился по огромной столовой. Тревис замер, пытаясь понять, к чему клонит мальчишка. — Встаньте те, кто столкнулся с сексуальными домогательствами или насилием со стороны Кеннета Фелпса! — Эти слова вырвались из самой души подростка, настолько звучно и чётко, насколько это было возможно. Парень лишь в который раз мысленно молил Бога, чтобы его план не разбился о суровую реальность.       В стенах столовой повисла тягучая, осязаемая тишина. Это была тишина шока от сказанного Ли. Его слова обрушились на учеников не просто как гроза, а как землетрясение, потрясшее сами основы их маленького мира. Кеннет был для них не просто руководителем – он был маяком, воплощением праведности, голосом, вещавшим о добре, грехе и прощении. А этот чудак, проживший здесь всего ничего, заявлял о таких вещах, да ещё имел наглость говорить это при самом директоре, который, казалось, уже готов был сорваться с места, но крепко сжав челюсти, остался стоять не шелохнувшись.       В этот миг, когда Ли оглядел столовую и присутствующих там, мир словно рушился под ногами, рассыпаясь в пыль. Здешние ученики смотрели на новенького как на умалишённого, который сказал самую немыслимую глупость. Напряжение нарастало до предела, каждый вдох давался Ли с трудом. И вдруг… что-то словно сломалось и не сработало. Парень увидел этот едва уловимый, торжествующий взгляд в глазах Кеннета – взгляд человека, который знает, что останется безнаказанным.       Нахмурившись, Ли снова обвёл взглядом столовую, и вдруг взгляды окружающих подростков открылись для парня совсем с другой стороны. В глазах некоторых из них читался едва различимый страх разоблачения – не их, а самих себя. Страх, что им не поверят, потому что слово такого человека, как Кеннет, весит намного больше, чем их собственное. Страх последствий, возмездия, разрушения их собственной жизни, если они посмеют заговорить. Этот страх заставил их сжаться, закрыться, стать невидимой тюрьмой, скрывая абсолютно всё внутри себя, точно так же, как делал Ли не так давно. Это было похоже на эпицентр невидимого шторма, где бушевали эмоции, но не могли найти выхода. Это похоже на то, как будто тонешь, но при этом должен делать вид, что всё в порядке. Следом в глазах учащихся появилась какая-то глубокая, неподдающаяся определению печаль, которая никак не вязалась с их возрастом. Именно поэтому все они выглядели как роботы, а не живые люди: безэмоциональные и топорные, ведущие себя как запрограммированные, выполняющие определённо поставленную задачу.       — Я неоднократно подвергся сексуальному насилию со стороны Кеннета Фелпса, — голос предательски дрожал, звуча неуверенно и не очень убедительно, но взгляд Кеннета, полный снисходительности и уверенности, что у подростка ничего не выйдет, стал для Ли последней каплей. Осознание, что молчание парня защищает старшего Фелпса и может привести к новым и новым жертвам, и это будет замкнутый круг, стало невыносимым. Чувство удушающей несправедливости было тяжелее любого страха.       — Мы не должны молчать. У нас есть возможность остановить это. Я знаю, что это за чувство. Как будто несёшь на себе гигантский валун, но все вокруг думают, что всё в порядке. А ты не можешь ничего сказать, потому что валун – это не просто тяжесть, это позор, о котором никто не должен знать. — Голос Ли был поначалу глухим, но постепенно набирал силу. Во взгляде парня – отголоски пережитого, но теперь и стальная решимость, которую он старался передать другим. — Но это не позор. Позор и грех — пользоваться беззащитными подростками, скрываясь за маской человека Божьего.       Когда парень закончил говорить, каждый вздох замер, и на лицах слушателей отразился целый спектр эмоций: от глубокого шока до едва уловимой, но мощной надежды. Сначала это было недоверие, смешанное с ошеломлением. Как? Тот, кто стоит перед ними, пережил нечто подобное? И он осмелился об этом сказать? В глазах учащихся, полных собственных, тщательно скрываемых секретов и страхов, вспыхнул сначала испуг, а потом – неожиданное узнавание. Ли говорил их языком, о боли, которую они знали, но не смели назвать. Его слова были не просто звуком, а осязаемой энергией, которая пронзала их, заставляя почувствовать, что они не одни.       По мере того, как Ли описывал свой «валун», свою тюрьму молчания, по телу многих пробежал озноб – это был страх, но и глубокое, почти физическое облегчение. Облегчение от того, что они не одни. Что их чувство стыда, вины, безысходности – не уникально. Это было разрешение на существование собственной боли, которую многие из подростков, находившихся здесь, так долго отрицали. Их глаза, до этого прячущиеся, начали подниматься, встречаясь с глазами новенького, а иногда и друг с другом. Столовая озарилась еле слышными перешёптываниями.       После своего тяжёлого монолога бледные губы Ли сжались, а разум кипел. Парень пытался растормошить учеников, надавить на их слабые точки, убедить говорить, и теперь эта цель казалась более реальной. Голубые глаза метнулись в сторону директора, столкнувшись с ним взглядом. Взгляд Кеннета был полон скрытого бешенства и едва сдерживаемой паники.       Кеннет всегда считал, что есть мир для него и мир для всех остальных. Для тех, кто копошится внизу, по своим правилам, по своим законам. Он же был над этим. Мужчина не следовал законам – он их создавал. Или, по крайней мере, заставлял их работать на себя. Его решения формировали судьбы, приказы двигали горы, а ошибки просто исчезали, растворяясь в тумане влияния и забвения. Кеннет был неприкасаем. Крепкий фундамент, выстроенный десятилетиями. Ибо всё это построил именно он. На костях, на шепоте и молчании. И старший Фелпс считал, что так будет всегда.       И тут появляется он. Какой-то, прости Господи, мальчишка. Невзрачный, дерзкий, без какого-либо реального веса. Сначала Кеннет не обратил внимания на шум, который пытался создать Ли. После произошедшего в кабинете между старшим и младшим Фелпсом, Кеннет взял себя в руки и не поддался на провокацию новенького. Он был для директора чем-то вроде мелкого вредителя, мошки, которая норовит влететь в глаз, но которую легко смахнуть. Кеннет видел таких сотни.       Но Ли не был просто шумом. Парень начал вытаскивать на свет то, что должно было остаться глубоко похороненным под тоннами пыли и грязи.       Сначала Кеннет смеялся. «Наивный идиот, – думал тот, – он не понимает, с кем связывается. Ни один ученик школы не осмелится пойти против директора, ведь знает, что это бессмысленно».       Но новенький не сломал Кеннета. Нет, не сломал, он разрушал его. Медленно, методично, камень за камнем. Парню не нужны деньги или внимание. Он просто хочет справедливости. Справедливости для тех, кого Кеннет считал пылью. И это самое страшное. Это то, чего старший Фелпс не мог предвидеть. Как можно бороться с тем, у кого нет цены? С тем, кого оказалось невозможно заткнуть?       — Ты очень умело играешь с чужими эмоциями, Ли. Должен признать, из тебя вышел бы неплохой актёр. Но хватит этого спектакля. — Кеннет двинулся, неспешно подходя к столу, на котором стоял Ли. Голос мужчины сочился непоколебимой уверенностью. — Но давайте будем честны. Кто этот человек перед вами? Какова его история? С чего вдруг он стал крестоносцем против меня, против системы, которой я служил верой и правдой десятилетиями? — Кеннет отвернулся от Ли, обращаясь ко всем присутствующим, ставя перед ними немой вопрос. Кому вы поверите? Незнакомцу, которого никто практически не знал и лишь доставлял проблемы? Или высокопоставленному человеку, который годами завоёвывал доверие?       — Есть ли у тебя хоть одно доказательство того, что твои слова – правда? Я имею полное право на презумпцию невиновности. — Мужчина вновь повернулся к Ли, устремив на него взгляд, который, казалось, должен был поставить парня в тупик своим вопросом.       Ли пытался. Боже, как он пытался. Донести свои чувства каждому, кто находился в столовой. Помочь таким же, как он. Наивный дурак, думал, правда восторжествует. Думал, что справедливость – это не просто слово из учебника. Какая ирония.       Нет доказательств. Ничего. Кеннет слишком умён. Слишком осторожен. Ни единой зацепки. Ни одной крошки. Только слова Ли. Его дрожащие, отчаянные слова – против репутации, связей и денег старшего Фелпса. Его слова – против целой империи, выстроенной Кеннетом. Какая разница? Никто не поверит. Или просто продолжат бояться.       Это самое страшное. Нет ничего. Ни единой зацепки. Кеннет всё продумал. Каждый шаг. Как будто заранее знал, что Ли попытается его разоблачить. Или он просто так привык работать – чисто, без следов. И мальчишка вляпался. Вляпался по самое горло. Слово парня против мужчины. Мужчины, у которого – связи, деньги, власть, репутация, которой он так ловко прикрывается. У Ли – только его разбитая жизнь и эта невыносимая правда, которую никто не хочет слышать. Парень перебирал в голове всё. Каждое слово, каждый взгляд, каждую деталь. Может, он что-то упустил? Какую-то мелочь, которая всё изменит? Ту самую ниточку, за которую можно потянуть и размотать весь этот мерзкий клубок? Но нет. Пусто. Абсолютная, звенящая пустота. Он не оставил ничего.       На секунду в голове Ли пронеслась мысль: «Может, я просто сошёл с ума? Может, это всё плод моей больной фантазии? Может, он прав, и я просто наговариваю на «уважаемого человека?» Нет! Это было. Я помню каждую деталь, каждое ощущение. Это было реально. Чертовски реально. Но как это доказать? Как заставить других увидеть это?»       Пустота. Не та лёгкая, освобождающая пустота, а вязкая, давящая, как глубокое болото. Оно затягивало Ли, сантиметр за сантиметром, и он чувствовал, как лёгкие наполняются не воздухом, а этой липкой, серой безнадёжностью. Что делать? Сдаться? Принять поражение? Забыть? Но как забыть, когда каждое утро просыпаешься с этим свинцовым грузом на душе? Как жить дальше, зная, что такой человек ходит по земле безнаказанно, а ты – сломлен и беспомощен?       — ... — Молчание Ли вызвало у Кеннета невольный смешок. — Я всегда знал, что мои ученики принимают лишь правильные решения, — самодовольно заговорил мужчина, оглядывая всё так же молчащих подростков. — Все могут быть свободны. — Спокойно продолжил Кеннет. — А ты, Ли. Зайди ко мне чуть позже.       С этими словами старший Фелпс с нарочитой невозмутимостью развернулся и, сложив руки за спиной, размеренным шагом двинулся к выходу из столовой. Ученики шептались, бросая взгляды на растерянного новенького, а потом спешно начали собираться и расходиться. Лишь Мэтью и Энтони поспешили к столу, за которым всё ещё оставались Ли и Тревис.       Новенький опустился на край деревянного стола и нервно поскрёб подошвой по полу, издав усталый выдох. Его лицо, обычно такое живое, теперь казалось опустошённым, уголки глаз опустились, придавая ему выражение глубокой усталости и безнадёжности.       — Ли... — тихо отозвался Тревис, присаживаясь рядом с новеньким прямо на стол и мягко положив руку на его плечо, нежно потирая.       — Чёрт возьми, Ли, что это сейчас было?! — Голос Мэтью эхом разнёсся по полупустой столовой; его светлые, пронзительные глаза не отрывались от новенького. — Это... это правда? То, что ты сказал?       — Да, правда! — Трэвис резко, почти грубо, перебил Мэтью, не переставая поглаживать Ли по плечу. — Не спрашивайте. Просто... всё очень сложно, — почти шёпотом добавил младший Фелпс, крепче прижимая Ли к себе.       — Это не имеет значения сейчас, — вздохнул Ли, теснее прижимаясь к Тревису. — Дело не в этом. Мэтью, мне нужна твоя помощь. — Новенький энергично тряхнул головой, словно пытаясь сбросить с себя давящие мысли.       — Что? — буркнул Мэтью-Гик, мгновенно нахмурившись. — Я не хочу ввязываться ни во что подобное! Особенно если ты врёшь! — Он фыркнул, скрестив руки на груди. — Почему я должен верить тебе после того, что ты сделал?       — Мэтью, я не думаю, что Ли стал бы врать на такую тему, — заговорил Энтони, спокойно глядя на друга. — И уж тем более не стал бы выкрикивать это на всю столовую. Да и Кеннет явно занервничал, когда услышал об этом. — Парень подытожил, бросив сочувствующий взгляд на новенького. — Я верю тебе, Ли. Так что ты хочешь, чтобы мы сделали?       — Когда мы только познакомились... — Ли резко вырвался из объятий Трэвиса, поднялся на ноги и, словно вспомнив что-то важное из их первой встречи, заговорил: — Мэтью говорил, что как-то смог взломать систему школьных камер хранения. Мне нужен мой телефон, который там заперт. Ты сможешь его достать, Мэтью?       — ... — Мэтью неловко почесал лысый затылок, метнув быстрый взгляд сначала на Энтони, потом на Трэвиса, взвешивая слова. — А если меня опять поймают? Я не хочу никаких наказаний! — заскулил он, шмыгнув носом.       — Я помогу, — Трэвис тут же отозвался, поднимаясь на ноги и вставая рядом с Ли. — Я постою на входе, и если что, отвлеку работников школы.       Мэтью вздохнул и нехотя согласился, но в его взгляде всё ещё читалось явное недоверие к истории Ли. Сам Ли не стал сопротивляться этому недоверию и не пытался доказать свою правоту. Новенькому было уже абсолютно всё равно – главное, чтобы его отчаянный план сработал. Больше идей по решению этой проблемы у парня не было – это был последний шанс, иначе всё будет потеряно.       Ли и Энтони направились в комнату, в то время как Тревис повёл Мэтью в сторону камер хранения. Оказавшись в комнате, Энтони хотел поговорить с новеньким, но тот был чрезмерно погружён в свои мысли. Воздух здесь был плотным, пропитанным застарелым запахом пыли и давних секретов, и сейчас он казался удушающим.

***

      Каждый шорох за стеной, каждый скрип школьных коридоров казался шагами чужой, неумолимо приближающейся расплаты. Сердце Мэтью билось неистовым барабаном в груди, отбивая ритм нерешительности и неотвратимости. Эта идея Ли – смелая, но чертовски глупая – сидела в нём занозой. Ведь в случае провала наказан будет именно Мэтью. Это не прибавляло уверенности.       Пальцы дрожали, когда он аккуратно, миллиметр за миллиметром орудовал самодельной отмычкой, сконструированной из всякого мусора, найденного во дворе школы. Каждый её щелчок отдавался в ушах выстрелом, эхом разносящимся по всей притихшей школе.       Напряжение нарастало с каждой секундой. Холодный воздух, проникший из-под неплотно закрытого окна, коснулся кожи острым лезвием, вызвав мурашки. Это был холод не только температуры, но и предвкушения, и леденящего страха. «А вдруг кто-то появится? А вдруг это очередной хитрый план Ли и Тревиса, и меня уже поджидают?» Эти мысли, как тени, плясали в сознании, усиливая тревогу.       И вот, наконец, финальный щелчок – и дверца камеры хранения распахнулась! Мэтью смог вытащить слегка пыльный, выключенный телефон, рядом с которым лежали запутанные наушники.       Недолго думая, Мэтью схватил заветный гаджет и тут же захлопнул дверцу камеры, снова заперев её, оставив наушники пылиться внутри. С облегчением выдохнув, он поспешил к выходу, где его нетерпеливо ждал Тревис.       — Получилось! Пойдём отсюда быстрее! — пробормотал Мэтью, смахнув капли пота со лба и держа в руке телефон Ли.       Дверь в комнату распахнулась, впуская долгожданный свежий воздух. Ли тут же подскочил навстречу парням, его глаза распахнулись в немом вопросе, устремлённом на Мэтью. Без единого слова Мэтью бросил чёрный телефон на кровать Тревиса и тяжело выдохнул.       — Слава богу! — вырвалось у новенького. Он тут же схватил телефон, нажал кнопку включения и замер. — Чёрт...Десять процентов зарядки! Блять! — Ли выругался, глядя на загоревшийся экран.       — И что теперь? Что ты собираешься делать? — Мэтью, всё ещё явно недовольный и слегка шмыгнувший носом, задал вопрос, перебивая тишину.       — Кеннет...он велел зайти к нему в кабинет, — Ли тяжело вздохнул, сглатывая накопившуюся слюну. — Попытаюсь вывести его на эмоции и записать всё на диктофон.       — Ли! — Тревис резко схватил парня за запястья, его взгляд пригвоздил бледное лицо новенького. — Нет! Ни за что! Я тебя не отпущу! Мы сделаем так, как я сказал! Я пойду к матери и попрошу у неё помощи! — твёрдо отрезал Тревис, сильнее сжимая тонкие руки Ли. Его голос дрогнул, когда он почти на выдохе произнёс: — Если вдруг он посмеет сделать с тобой что-то ещё...?       — ... — Ли отвёл взгляд, поджимая бледные губы. — Пусть так. Зато... будет больше доказательств. Не переживай за меня. Я справлюсь, — он постарался, чтобы голос звучал убедительно. На самом деле, Ли ничуть не был уверен в своих словах. Скорее, он отчаянно пытался убедить самого себя и окружающих, что ситуация под контролем, хотя внутри всё сжималось от страха.