Осколки наших молитв

             Тревис окаменел, превратившись в немую статую. Рот его так и остался приоткрытым, застывшим в беззвучном восклицании, а глаза, широко распахнутые, ещё несколько раз пробежали по корявым, почти неразборчивым буквам, которые вывел Ли на пожелтевшей странице Библии. Эти строки повисли в воздухе невыносимо тяжелым, расколотым стеклом, разрывая тишину библиотеки.       А потом пришло осознание. Холодный, удушающий ужас сковал легкие, заставив мир вокруг померкнуть. Взгляд Тревиса метнулся к Ли – бледного, съёжившегося, с глазами, полными такой древней, глубинной боли, которую Тревис никогда прежде не видел. Внутри него всё перевернулось: сначала острым спазмом скрутило от тошноты, а затем волной захлестнула чистая, неразбавленная ярость. Ярость на того, кто это сделал, на равнодушный мир, на самого себя за то, что не был рядом, не защитил.       Он подался вперед, впившись пальцами в плечи Ли, сжал их так сильно, что побелели костяшки, и слегка встряхнул того, пытаясь вернуть к реальности.       — Почему ты молчал?! Почему не сказал раньше?! — Голос Тревиса вырвался надрывным, истошным эхом, разнесся по тихой библиотеке, отражаясь от высоких полок. Лицо его пошло красными пятнами, пульс забился в висках. — Когда это случилось?! Кто это сделал с тобой?! — Фелпс снова, с удвоенной силой, тряхнул новенького, словно пытаясь вытрясти из него всю страшную правду. — Это всё твои побеги виноваты! Ты должен был быть в школе, а не шляться по незнакомым улицам в одиночку! Этого бы не случилось, если бы ты был здесь!       — Тревис, — Рот Ли едва шевельнулся, слова вышли неразличимым шепотом, словно язык его был парализован, а каждый звук давался с неимоверным трудом. Разум опять, безжалостно, погружал Ли в те злополучные дни. — Это произошло здесь. — Отозвался парень, опуская светлую голову и пальцем, словно в трансе, рисуя невидимые узоры на своих штанах. — Твой отец сделал это.       Эти слова сами вырвались с губ Ли, и он не ожидал, что всё-таки осмелится рассказать всё Фелпсу. Они повисли в воздухе между ними, густые и удушающие, а за ними повисло лишь ожидание — мучительное, давящее, от которого перехватывало дыхание.       После этих слов Тревис выпустил плечи Ли, словно обжёгся. Лицо его стало не просто багровым, а каким-то нечеловечески тёмным, почти фиолетовым. Каждая жилка на висках и шее вздулась, пульсируя с такой силой, что, казалось, вот-вот лопнет, выпуская наружу кипящий гнев. Тёмные глаза вспыхнули не просто злобой, а древним, первобытным пламенем, выжигающим всё на своём пути – в их глубинах танцевали красные отблески, отражая пожар, бушующий в душе. Кулаки стиснулись так, что костяшки побелели до синевы, а ногти впились в ладони, словно пытаясь заглушить внутренний крик, рвущийся из самого нутра. Каждый вдох был рваным, неглубоким, словно воздух превратился в раскаленное железо, обжигающее легкие.       Это был не просто гнев – это был настоящий ураган, цунами, лава, бурлящая в человеческом теле, стремящаяся найти выход, чтобы поглотить мир в своем разрушительном порыве. Тело Тревиса, до этого застывшее, словно камень, внезапно пришло в движение – не резким рывком, а скорее мощным, неудержимым толчком. Правая рука, отяжелевшая от ярости, превратилась в снаряд. Она подалась вперед, и вся накопленная обида, разочарование и злость, весь этот кипящий вихрь внутри, обрушились на щеку Ли с глухим, влажным звуком.       — Идиот! Идиот! — Наконец-то заговорил Тревис, снова схватив парня за плечи и тряся его изо всех сил, слова вылетали обрывками, дикими, бессмысленными. — Как ты вообще смеешь говорить такие вещи про моего отца?!       Глаза Фелпса, до этого сухие и широко распахнутые, вдруг затуманились, словно в них медленно наливалась тёмная, горькая вода. Нижняя губа задрожала, неконтролируемо, выдавая ту слабость, которую он так отчаянно пытался скрыть. Первая слеза, обжигающе горячая, медленно скатилась по щеке, оставляя влажную дорожку. За ней – вторая, третья, и вот уже по лицу побежали целые ручьи, смывая остатки ярости, оставляя лишь обнаженную боль. Дыхание стало прерывистым, плечи Тревиса затряслись, сначала едва заметно, потом сильнее, пока не начали сотрясаться всем телом.       — Мой отец помог тебе! — Надрывался Тревис, смахивая горячие, непрошенные слезы обиды со своего лица, его губы и плечи продолжали дрожать. — А ты говоришь такие вещи! Я иду к отцу! Я хочу, чтобы ты уехал отсюда к чертовой матери!       С этими словами Тревис резко вскочил на ноги. Библия, которую он только что читал, с глухим стуком полетела на пол, случайно задетая, и этот звук отразился в голове Ли не звуком, а оглушительным взрывом. Взгляд новенького был стеклянным, устремленным в никуда, отражая не стены библиотеки, а тусклую, бесконечную пустоту, где пульсировала алая, обжигающая боль на щеке. Ли смотрел на упавшую книгу, крепко сжимая в руке простой карандаш. Миг – и пальцы его разжались, позволяя карандашу со стуком упасть на пол, скатившись прямо к открытой Библии.       Мысли в голове Ли двигались медленно, как густой, вязкий туман. Они не формировались в чёткие цепочки, а просто прилипали к сознанию – обрывки фраз Тревиса, врача, Кеннета. Смутные образы, ощущение бессмысленности всего. Тело казалось неподъемным, конечности налиты свинцом, и каждое движение было титаническим усилием, которое он не в силах был совершить. Глаза, обведенные темными кругами, выглядели потухшими, словно кто-то выключил свет за зрачками. Внутри не было ни кричащей боли, ни ярости, ни даже острой печали. Было нечто хуже – полная, всепоглощающая апатия, холодная, бездонная пустота, которая выжгла все чувства.

***

      Тяжело дыша, Тревис пытался нормализовать дыхание и убрать слёзы с лица, прежде чем войти в кабинет отца. Без стука, без предупреждения – ему было абсолютно всё равно, чем занимается отец и как отреагирует на такую наглость сына. Младший Фелпс не думал, он просто толкнул тяжёлую дверь, и она со скрипом распахнулась, открывая взгляду две пары чужих глаз. Одни принадлежали отцу, а другие – облысевшему бородатому мужчине в белом халате, тому самому врачу, который обследовал Ли. Тревис встал как вкопанный, заострив взгляд на докторе.       Лицо мужчины застыло словно маска: бледное, с чуть заметной желтизной. Губы были плотно сжаты в тонкую, почти невидимую линию, будто он изо всех сил сдерживал готовый вырваться крик или стон. На лбу, между бровями, залегла глубокая складка – не от гнева или боли, а словно от некой внутренней борьбы. Маленькие глазки мужчины безвольно выдавали его: в них явно читалась глубокая неуверенность. Одним ловким движением он спрятал плотно набитый конверт в карман халата, делая вид, что ничего страшного не произошло.       — Ну, Мистер Фелпс, — тяжёлый выдох вырвался из груди мужчины. Облизав губы, он старался не смотреть на Тревиса, и его лицо так и кричало о чувстве вины. — Я рад, что мы решили этот вопрос. Было приятно работать с Вами, — голос звучал предательски неестественно. Было ясно, что он лжёт. — Всего доброго, — с этими словами врач, не дожидаясь слов Кеннета, поспешно покинул кабинет, пройдя мимо Тревиса и неловко прижимая руки к карманам.       Стоило доктору удалиться, присутствие Кеннета заполнило собой всё пространство – не шумом или движением, а какой-то плотной, невидимой тяжестью. Казалось, даже воздух на мгновение замер. Осанка мужчины была как всегда безупречна: спина прямая, плечи расправлены, голова чуть приподнята, а подбородок несгибаемо твёрд. В каждом жесте Кеннета, даже в самом незначительном, читалась отточенная точность, лишённая суеты и лишних движений. Холодный взгляд Кеннета устремился на сына, считывая каждую его эмоцию, словно сканер. Кадык мужчины слегка дёрнулся, и тот незаметно сглотнул образовавшийся ком в горле.       — Папа! — Впервые голос Тревиса звучал так громко и твёрдо. Никогда раньше младший Фелпс не позволял себе нечто подобное, но теперь парень больше не мог контролировать себя. — Неужели это правда?! То, что ты сделал с Ли?!       Солёные слёзы вновь засверкали в уголках глаз Тревиса; он не хотел верить услышанному. Его мозг отрицал сказанное, но душа подсказывала: это горькая правда. Правда, которая не должна была вскрыться.       После этих слов мир вокруг Кеннета словно замедлился, а затем и вовсе перестал существовать. Слова, вылетевшие из уст сына, долетали до сознания обрывками, лишёнными смысла. Но когда последняя фраза наконец достигла его – она ударила в солнечное сплетение, выбивая воздух из лёгких. Холод, острый, пронизывающий, мгновенно сковал внутренности, а кровь отхлынула от лица, оставляя его мертвенно бледным, почти прозрачным. Сердце, до этого размеренно стучавшее, вдруг заколотилось с бешеной скоростью. Казалось, вот-вот вылетит из груди. Дыхание сорвалось.       Чёрные глаза Кеннета, широко распахнутые, потеряли всякий фокус, уставившись в пустоту. В них читалось не просто потрясение, а панический ужас загнанного зверя, осознавшего, что ловушка захлопнулась. Мозг, словно оглушённый, сначала отказывался принимать реальность, а затем стал лихорадочно искать выход.       — Сукин сын! — Эти слова Кеннет прошипел так, словно они были полны яда. Его тяжёлая мужская рука размахнулась и с точностью влепила Тревису оплеуху. Младший Фелпс даже не дёрнулся. Вся его жизнь прошла в таком роде общения с отцом; казалось, парень не почувствовал ни капли боли от удара, продолжив стоять ровно и смотреть на искажённое яростью лицо отца. — Как ты можешь верить этому чёртову ублюдку?! Ты должен верить своему отцу, который дал тебе всё! Я человек Божий, я никогда не смог бы совершить нечто подобное!       Ещё бы чуть-чуть, и мужчина начал бы брызгать слюной от переполнявшего его гнева.       — Я даже не сказал, что конкретно ты сделал, а ты уже оправдываешься. — Мир, который Тревис строил вокруг образа отца, рухнул в одно мгновение, словно домино, начавшее цепное падение. Тот, кого младший Фелпс всегда считал своей незыблемой скалой, героем, идеалом, вдруг обернулся незнакомцем, чьи поступки были лишены всякой морали и логики. Это была не просто печаль или мимолётная грусть – это глубокий, ноющий шрам, оставленный предательством.       Внутри Тревиса словно образовалась огромная, зияющая пустота. От прежней любви к отцу не осталось и следа – на её месте поселились горькое разочарование и едкое недоумение. Даже несмотря на всё, что делал Кеннет по отношению к Тревису и его матери – начиная от вечных побоев, унижений и полного контроля, заканчивая абсолютной отстранённостью – Тревис любил отца. Он был для него примером для подражания, и в глубине души Тревис надеялся, что Кеннет любит его так же, несмотря на своё отношение. Младший Фелпс считал, что отец закаляет его, растит мужчину, а не тряпку. А теперь каждое слово, каждое наставление казалось ложью, пропитанной лицемерием.       В горле стоял удушающий ком, глаза горели, но слёзы не шли – они были слишком тяжёлыми, слишком солёными, чтобы пролиться. Руки непроизвольно сжимались в кулаки, но не от желания ударить, а от бессильной ярости и отвращения к этой новой, неприглядной правде. Сердце сжималось в болезненном спазме, отказываясь принять реальность. Казалось, что вся та любовь и уважение, что парень питал к отцу, превратились в мёртвый груз, давящий на грудь.       Взгляд, полный детской веры, теперь был потухшим, наполненным холодной, пронзительной ясностью. Тревис видел не отца, а лишь человека, облачённого в его имя, человека, способного на такой отвратительный, мерзкий поступок – подлость. Это осознание было тяжелее любого физического удара. Оно лишало опоры, оставляя чувство абсолютной потерянности и глубокой, непроходящей обиды.       — Мой отец не монстр, — прошептал Тревис. Его рука сжала крестик на груди, а затем резко дёрнулась вниз, срывая цепочку с шеи. Он швырнул вещь в сторону отца, который и не подумал ловить её, лишь позволив упасть у ног, обутых в дорогие кожаные ботинки.       Кеннет остался один в кабинете. Наклонившись, он поднял крестик с пола и, слегка повертев предмет в руках, старший Фелпс не глядя закинул его в горящий камин позади себя, позволяя огню охватить серебряную цепочку с множеством звеньев и резной крест с изображением распятого Иисуса Христа. Лицо мужчины перестало выражать что-либо. Мозг работал в ненормально бешеном темпе. Бесчисленное количество мыслей и идей формировалось в его разуме, пытаясь продумать каждый возможный исход событий, генерируя всё новые и новые варианты. Гнев утих. Кеннет осознавал, что ходит по тонкому льду. Нужно оставаться хладнокровным. Тревис вывел его на эмоции, и в порыве ярости мужчина забылся и начал оправдываться, предательски выдав себя. Время пошло на минуты. Едва Тревис заикнулся о происходящем с Ли, Кеннета охватил неподдельный ужас. Он незамедлительно договорился о визите своего давнего знакомого — опытного врача. Кеннет убедил, а точнее, вынудил доктора отказаться от осмотра Ли, уверяя, что у подростка лишь буйное воображение, а сам мальчишка — заядлый хулиган, уже доставивший немало хлопот, прирождённый лжец, способный выдумать любую небылицу.       Однако доктор, вопреки всем указаниям, всё-таки провёл осмотр подростка и, к ужасу Кеннета, подтвердил факт насилия. Старшему Фелпсу пришлось вложить в конверт внушительную сумму и недвусмысленно намекнуть врачу: если тот желает сохранить свою практику, ему надлежит навсегда забыть об увиденном. Но сейчас выясняется, что врач не является самой большой проблемой.

***

      Кабинет отца остался позади, но его тяжелый воздух будто преследовал Тревиса. Он бессмысленно нарезал круги по коридорам школы, каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Разум, казалось, превратился в осиное гнездо: тысячи жалящих вопросов, но ни единого просвета, ни одной нити к решению. Младший Фелпс нутром чуял — его отец подкупил врача. Это было очевидно, без слов. Тревис знал, что Кеннет — проворный, изворотливый, и уже наверняка выстраивал хитрую цепочку развития событий, чтобы выбраться из этой истории сухим, не замаравшись.       Но все эти мысли, холодные и логичные, были внезапно вытеснены жгучим, нестерпимым вопросом: что сейчас чувствует Ли? Что он чувствовал, когда отец делал это с ним? Как же невыносимо это было: Кеннет, годами вбивавший сыну в голову, что гомосексуальность — отвратительный, мерзкий, непростительный грех, сам совершил это с мальчиком. С мальчиком! Как мог он, совершивший столь чудовищное деяние, продолжать внушать Тревису, что его истинная ориентация — это ошибка, позор?       И вдруг, словно удар под дых, в памяти всплыли, нет, ворвались слова Ли, произнесенные в тот день, когда они впервые сбежали из школы вместе:       — Нет! Это все правда! — эхом отдавался его отчаянный голос в воспоминаниях. — Он просто старый извращенец, который любит трахать своих учеников-мальчиков!       Слова Ли тогда оказались жуткой, омерзительной правдой. Теперь каждая деталь его поведения, казавшаяся тогда странной, выстроилась в ужасающую, но понятную картину: побеги, хамство, почти полный отказ от еды, беспокойный, изломанный сон. Всё это были не странности, а крики о помощи, а Тревис, словно был слеп и глух, не слышал их. Он чувствовал себя не просто виноватым, а грязным, подлым предателем, не поверившим, когда его...«друг» так отчаянно пытался намекнуть на то, что с ним сделали.       Задыхаясь, он бросился в библиотеку, где видел Ли в последний раз. Пусто. Лишь на полу, среди пыльных бликов, одиноко лежали открытая Библия и брошенный карандаш, как молчаливые свидетели чего-то оборванного. Голова пульсировала, мысли мчались вскачь: где Ли? Что, если он… что-то сделал с собой? Этого нельзя было допустить. Словно инстинкт, повело его к заднему двору, к тому самому участку забора, где не хватало прута — тайной лазейке Ли, его единственному пути к призрачной свободе.       Едва ступив на задний двор, Тревис замер, едва не споткнувшись о зелёный газон. Неподалеку от забора, словно свернувшийся клубочком, сидел хрупкий силуэт Ли. Ноги поджаты к груди, лицо спрятано в коленях, а светлые пряди волос спадали с головы, надежно скрывая его от мира.       Тревиса сковала полная растерянность. Как подойти? Что сказать? Как вообще объявить о своем присутствии, когда каждое движение казалось неуместным, каждое слово – пустым? Он остался стоять, не в силах оторвать взгляд от этой душераздирающей картины: Ли, такой одинокий, такой сломленный.       Что творилось сейчас в душе этого парнишки? Совершенно один, в чужом городе, полностью зависящий от отца Тревиса – человека, который причинил ему столько зла и боли. Ли, который в первые дни в Нокфелле казался таким безмятежным, открытым, излучающим доброту. Он с легкостью заводил друзей: Мэтью, Энтони — все тянулись к нему. То, чего Тревис не мог добиться годами, Ли достиг за считанные дни. Даже компания Фишера приняла новенького в свой круг в невероятно короткий срок. Казалось, куда бы ни пошел Ли, ему были рады повсюду, в отличие от самого Тревиса, который всегда чувствовал себя чужим.       И вот теперь Ли сидел здесь, почти неподвижный, погруженный в бездну своих мыслей, наверняка высчитывая, как пережить эти адские два с половиной месяца, что еще оставались до конца смены. Что будет с ним потом? Сможет ли мальчишка вообще продолжить нормальную жизнь после этого ужасающего лета, навсегда выжженного в его памяти? И что, о Боже, будет, когда родители новенького узнают о случившемся с их сыном?       Эти мысли, острые осколки, медленно, но верно сводили Тревиса с ума. С каждой мимолетной секундой груз вины становился все невыносимее, давил сильнее, чем когда-либо. В голове проносились лихорадочные сценарии: что он должен был сделать, чтобы эта глубокая рана в душе Ли не загнила? Возможно, тогда всё пошло бы по совершенно иному пути.       Наконец, собрав остатки мужества, Тревис медленно подошел, опустился рядом с Ли на мягкий газон и выдавил из себя, почти шепотом:       — Ли…прости меня. Я знаю. Ты пытался сказать раньше. Прости, что не поверил тебе. Мой отец чудовище, и я…я ничуть не лучше. — Темные щеки Тревиса тут же вновь заблестели от свежих слез, оставляя мокрые дорожки.       — Брось, — тихо, но твердо отозвался Ли, медленно поднимая голову. Его лицо, к удивлению Тревиса, было совершенно чистым, без единого следа слез или признаков истерики – лишь спокойная, почти потухшая ясность. — Это не твоя вина. Я бы и сам не поверил, что мой отец способен на такое. Ты…ты совсем не такой, как твой отец. — В этот момент светлая рука Ли мягко легла на темную, дрожащую кисть Тревиса, и сквозь их кожу, словно невидимый мостик, передалось целительное тепло, прогоняя холод отчаяния.       — Я просто не могу осознать, что мой отец оказался способен на такое, — выдохнул младший Фелпс, крепко сжав их сплетенные ладони. — Всю жизнь он вдалбливал мне, что быть геем — худшее, что может случиться с человеком. И при этом сам совершил такое с беззащитным подростком! — Глаза Тревиса, полные горечи, поднялись к зданию школы, словно пытаясь найти ответ в его безмолвных стенах. — Ты хочешь поговорить об этом? Я готов выслушать всё, что угодно. — Его обеспокоенный взгляд умоляюще скользнул к Ли.       — Нет, — выдохнул подросток, его бледные губы едва заметно дрогнули. — Я не хочу говорить об этом. Прошло не так много времени, но мой разум словно стирает эти воспоминания, выталкивая их из моей головы. Будто это просто чудовищный сон, который никогда не существовал наяву. — Ли говорил тихо, почти шепотом, открывая то сокровенное, что копилось в нем за долгие дни молчания. — Но я хочу, чтобы ты знал: я не виню тебя. Ты всё ещё симпатичен мне, Тревис, и я рад, что мы познакомились.       На лице Тревиса расцвела легкая, горестно-светлая улыбка, когда последние слова Ли достигли его слуха, словно бальзам. Он был бесконечно благодарен новенькому за такую простую, но невероятно нужную сейчас искренность. После слов Ли, воздух вокруг них словно изменил свою плотность, стал наэлектризованным, но мягким. Грустная улыбка Тревиса медленно таяла, сменяясь чем-то новым, хрупким, но пронзительно искренним. Его взгляд задержался на лице Ли, задержался на бледных губах, и сердце, до сих пор колотившееся от тревоги и вины, вдруг забилось иначе — быстрее, но с какой-то сладкой, трепетной надеждой.       Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, Тревис чуть подался вперёд. Ли ответил ему тем же, едва заметным кивком, словно давая безмолвное согласие. И вот, их губы встретились. Неуверенно, мягко, словно два цветка, только что раскрывшихся навстречу солнцу.       Не было никакой настойчивости, лишь легкое, едва ощутимое прикосновение. Тревис почувствовал сладость, легкое тепло и дрожание. Они не знали, что делать дальше. Это была неловкая пауза, наполненная трепетом, молчаливым вопросом и робким желанием. Ли лишь чуть приоткрыл рот, словно предлагая больше, а Тревис, вдохнув его дыхание, последовал примеру. Их губы слегка прижались друг к другу, неторопливо исследуя контуры, такие непривычные, но такие притягательные.       Дыхание смешалось, став общим. Руки, что до сих пор сплетались в замок, теперь чуть сжались, передавая всю ту невысказанную нежность, что переполняла обоих. Это был поцелуй, лишенный всякой показной страсти, обжигающей кожу, но наполненный чем-то гораздо более ценным — тихим доверием, нежным принятием и зарождающимся чувством глубокой привязанности. Он длился всего мгновение, но в этом мгновении мир сузился до единственного ощущения, до биения двух сердец в унисон.       Так же неспешно, как и начался, поцелуй закончился. Мальчишки отстранились, но лишь на чуть-чуть, их лбы почти касались. Глаза Тревиса, еще слегка влажные, смотрели в глаза Ли с новой, робкой надеждой. А легкая улыбка Тревиса уже не была такой грустной. Новенький неловко рассмеялся, заправив свои непослушные пряди за уши. Эта мимолетная, почти невесомая связь между ними, хрупкая, как утренний туман, всё же смогла слегка стянуть ноющую рану в груди Ли, подарив робкий луч надежды на лучшее.       — Я хочу попросить свою маму помочь, — прошептал Тревис, словно вынырнув из сказочного наваждения поцелуя, возвращаясь в жестокую реальность. — Мы не можем оставить это просто так. Если мой отец сделал это с тобой, кто даст гарантии, что он не сделает того же с кем-то другим?       — Мне кажется, я не первый, — ответил Ли, вновь погружаясь в себя, в тяжелые раздумья. — Кеннет делал это так ловко, начинал с едва заметных, незначительных прикосновений. — Парень тяжело вздохнул, прикрыв уставшие, словно навсегда посеревшие глаза.       Тревис тяжело вздохнул и нахмурился. Его темные глаза забегали из угла в угол, словно пытаясь найти решение, незримо витающее в воздухе или затерявшееся на траве. Пока ничего, кроме разговора с матерью, не приходило в голову.       Отношения Тревиса с матерью, если быть до конца честным, были далеки от теплых и близких. Кеннет всячески ограждал сына от материнского влияния, убежденный, что истинного мужчину способен воспитать только отец. Кая — именно так звали женщину — по мнению главы семейства, могла лишь испортить сына своей чрезмерной мягкостью и избаловать его. Поэтому ей было строжайше запрещено появляться в школе, чтобы навестить сына. Она, словно узница, занималась бытом в их доме, расположенном неподалеку от учебного заведения. Тревис видел ее лишь когда ходил в обычную школу Нокфелла, а летом оставался без матери. Кая, конечно, относилась к Тревису несравнимо заботливее, чем отец, и давно уже горько пожалела о своем выборе супруга. Но идти ей было некуда, и потому оставалось лишь безропотно терпеть.       Разговор двух парней был резко прерван пронзительным звоном, разнесшимся по школе. Это был звонок, оповещающий о начале ужина. Ли проигнорировал его, не делая даже попытки встать и вернуться в душное помещение. Тревис, напротив, поднялся на ноги и посмотрел на Ли сверху вниз, его лицо выражало мягкое беспокойство.       — Пойдём, — парень протянул руку новенькому, ожидая. — Ли, тебе нужно поесть. Я знаю, как ты ненавидишь еду из столовой, но, пожалуйста, хотя бы немного. — Взмолился Фелпс, не опуская протянутой руки. Тревис и сам едва мог вспомнить, когда Ли ел в последний раз.       Нехотя Ли принял помощь Тревиса и поднялся. Фелпс был прав – ему действительно нужно было поесть. После всего пережитого Ли совершенно утратил чувство голода; лишь изредка оно болезненно отзывалось неприятной пульсацией в животе. И хотя еда в столовой всегда была отвратительной, сейчас Ли был готов съесть что угодно, лишь бы заглушить эту пустоту.       Столовая воскресной школы дышала особой, тягучей атмосферой чего-то жуткого и призрачного. В ней всегда царил гнетущий полумрак, ибо широкие, высокие окна, выходившие на двор, были плотно занавешены тяжелыми бордовыми занавесками. Монотонное гудение висящих под потолком люминесцентных ламп лишь усиливало жуткое чувство безысходности. Деревянные стены были кое-где украшены простыми плакатами с библейскими цитатами, а по углам и на полках громоздились многочисленные, словно окаменевшие, иконы. Учащиеся, безмолвно сидевшие за длинными, раскидистыми столами, выглядели словно бездушные механизмы или роботы, выполняющие запрограммированные действия.       Оказавшись внутри, Ли присел за первый попавшийся стол, пока Тревис заботливо приносил еду. На тарелке унылой, однородной массой лежали слегка желтоватые макароны, а рядом — крошечная порция безликих, словно выцветших, печеных овощей. Взяв вилку, Ли неспешно поднес еду ко рту. Как всегда, она была пресной, лишенной какого-либо выраженного вкуса, но подросток был просто счастлив наконец утолить голод, да и расстраивать Тревиса, сидевшего напротив, совсем не хотелось.       Ли, хоть и без большого энтузиазма, все же осилил всю тарелку. И хотя удовольствия он не получил, но ощутил заметное облегчение: живот перестал неприятно пульсировать. Переведя взгляд за спину Тревиса, что-то оживленно говорившего об ужине, Ли вдруг столкнулся с пронзающим до дрожи взглядом Кеннета. Мужчина стоял в другом конце столовой, но его взгляд был неотрывно, холодно прикован к новенькому. Ярость в его глазах была почти осязаема — очевидно, он был в бешенстве от того, что Ли разболтал всё Тревису.