Men Who Walk With Other Men

      — Что ты собираешься делать?        — Что? — спрашивает Альфи. Он сидит в кресле, читая книгу и хмурясь так сильно, что ему, должно быть, от этого больно.        — Тебе нужны очки.        — Брехня, — говорит Альфи, откладывает книгу и смотрит на Томми здоровым глазом. — В смысле, что я собираюсь делать? Я собираюсь дочитать книгу, а потом мы выпьем чаю.        — Ты не можешь оставаться здесь вечно.        Альфи вздыхает.       — Да, могу.        — Нет, не можешь.        — Да, могу. Томми, позволь рассказать тебе секрет. На вечно на самом деле не уходит, знаешь, вечность. И моя вечность продлится существенно меньше, чем твоя, потому что у меня, знаешь ли, рак.         — Ты никогда не говоришь на эту тему.        — Ну, а нахуя мне на нее говорить? Болтовня ничего не исправит.        Томми открывает рот, а затем закрывает вновь.        — Почему ты не говоришь о своей ебучей бессоннице? Вот здесь-то разговор может на самом деле и помочь, знаешь.        Он качает головой.        — Дурачье ты проклятое, — мягко говорит Альфи. — Ты не стал бы решать свои проблемы, даже несмотря на то, что у тебя была такая возможность, ведь их так много, что ты в душе не ебешь, кем являешься без них.         — Альфи…        — Что ж, ага, знаю. Это мы тоже не обсуждаем. Ты просто приходишь сюда за чаем. И чтобы хорошенько поебаться. Я все понимаю.       — Альфи…        — Хорошо. — Альфи делает глубокий вдох, затем кашляет. В последнее время он кашляет все больше. Это одна из тех вещей, которые они не обсуждают. — Я знаю, ты обожаешь свои проблемы, Томми, я знаю. И я… я просто хочу, чтобы ты жил, ладно? Так что не дай им, блять, утащить себя на дно.        — Не дам, — говорит Томми, даже если это и кажется несколько смелым обещанием. Однако он думает, что в последнее время спит чуточку больше. Лишь чуточку. Три часа вместо двух, что-то вроде того. Призраки всегда немного притихают, когда он рядом с Альфи. Ему, наверное, не стоит удивляться. Достаточно разумно, что Грейс не хочет оставаться поблизости, когда здесь Альфи. Сложно представить их двоих в одной комнате. Или в одной жизни.        Он откидывается на спинку кресла и на мгновение закрывает глаза. Ему не нужно сейчас об этом беспокоиться, ведь так? Он уже потерял Грейс. Нет никакой чертовой конкуренции, не за пределами его головы, а ничего в его голове нельзя назвать прямо-таки настоящим.        — Скажу по секрету, — стихшим голосом говорит Альфи. — Порой я хочу, чтобы тебе стало лучше. Порой я хочу, чтобы, когда ты ко мне возвращаешься, знаешь, когда я рядом на тот случай, если ты захочешь поговорить о своих проблемах с кем-то, кто еще больший засранец, чем ты сам, порой я хочу, чтобы это помогло.        — Это помогает.        — Впрочем, это ничего не меняет.        — Нет.        — И, можешь считать меня придурком, Томми, но порой я хочу, чтобы помогло. Я охуеть как хочу тебя исправить. Потому что, знаешь, у тебя есть все. Ты сжигал мир дотла, лишь бы добиться того, что сейчас имеешь, и теперь у тебя есть все.        Он почти что смеется.        — Ага, ну, знаешь, у тебя есть, у тебя есть деньги и власть.        — Нет. Майкл…        — Блять, только не надо со мной о Майкле, — мягко говорит Альфи, — в смысле, да, если хочешь обсудить со мной, как тебе кажется, будто твой ебучий кузен собирается подложить тебе свинью — вперед, но, в смысле, не думай, что я тебе поверю. Потому что я вот во что верю, приятель: ты это все выдумываешь, потому что не можешь спокойно жить.        Томми хочет его разубедить, но это, очевидно, чистая правда, так что он и не пытается.        — Ты можешь купить лошадь. Ты можешь купить десяток долбаных лошадей и проводить с ними все свое время. Ты можешь играть со своими детьми, заниматься любовью со своей женой и быть счастливым, мать его, человеком.        — Заниматься любовью…        — Ага. Некоторые люди так это называют. Не просто так, прошу заметить.        Он сглатывает.       — Альфи…        — И, отвечая на твой вопрос, — говорит Альфи, — я не знаю, какого хрена собираюсь делать. Я, блять, не знаю. Наверное, останусь здесь, пока мне не надоест. И если настанет день, когда я захочу вернуться в Лондон и, не знаю, опять засунуть себя в самый центр всей этой заварухи, тогда я так и поступлю. Но я сомневаюсь.        Томми кивает.        — Ты бы пришел навестить меня, будь я в Лондоне? — спрашивает Альфи, и его вопрос, внезапно, кажется искренним.       — Не знаю.        — Не вот так, наверное.        — Да, что ж, — говорит Томми. — Рано или поздно кто-нибудь бы узнал.        Альфи смотрит на него некоторое время, пожевывая нижнюю губу.       — И не то чтобы мы не были несколько опасными людьми, ты и я. Не то чтобы мы не были способны прихлопнуть любого за издевки в нашу сторону, если бы хотели.        — Это бы плохо отразилось на бизнесе, впрочем.        — Правда? И дохуя ты в этом смыслишь?        — Не то чтобы ты рассказывал людям о том, что ты…        — О, они знают, — говорит Альфи, складывая руки на коленях. — Они знают, кто я такой. А если нет, то подозревают.        — Я не знал.        — Ты чертов идиот, Томми.        — То есть, ты говоришь, что мы бы могли заниматься тем же самым и в Лондоне. Ты говоришь, что я бы мог прийти к тебе домой, что мы бы трахались, завтракали бы вместе и не заботились бы о том, кто что знает.        — Ну, — говорит Альфи, — нет. Думаю, нет. Думаю, ты бы не стал посещать мой дом в Лондоне. Поскольку мне кажется, что причиной, по которой ты осмеливаешься приходить сюда, является тот факт, что это край света. Это ебучий Маргейт. Ничего здесь нельзя назвать реальным. Ты приходишь сюда в попытках забыть, кем должен быть, а после этого уебываешь и нацепляешь все обратно. Свой херов панцирь.        — Мой панцирь.        — Да.        — Прости.        — Нет, нет, — усталым голосом говорит Альфи. — Я остаюсь здесь, так что мне не приходится когда-либо залезать обратно в мой херов панцирь. Мы не так уж и отличаемся, Томми, ты и я.        — Не то чтобы я не считал, что все это реально.        Альфи вздыхает.       — Правда? Потому что я охуенно несогласен, приятель.        — Не то чтобы я бы не хотел посетить твой дом в Лондоне. Потому что я бы хотел. Я бы хотел. Я бы, блять, хотел прийти туда и… заниматься всем тем же самым, чем мы занимаемся здесь.         — Ты бы приехал ко мне в Лондон, чтобы хорошенько поебаться.        — И позавтракать.        — Не верю.        — Ага. — Томми делает глубокий вдох. Ебать, он устал. Он уже провел здесь одну ночь, и ему стоило бы вернуться в Бирмингем. Он просто не может заставить себя уйти. — Я бы хотел, но я, наверное, не пришел бы. Не думаю, что это бы выгорело. У таких, как мы.        — Ага. У таких, кто может убить кого угодно.        — Я не это имел в виду. В смысле, у таких, как мы.        — Ладно.        — Да?        — Да.        — Потому что, знаю, я раньше говорил, что это ты один такой, Альфи. Но это не так.        — Да, я знаю.        — И дело не только в ебле.        — Знаю.        — Мне ведь и это тоже нравится, как ты сам знаешь, но это не… Я не проделываю весь этот путь сюда лишь ради твоего члена в моей заднице.         Альфи фыркает. Томми не может сдержать улыбки, потому и не сдерживает.       — О, да? Потому что я так и думал. Я был под впечатлением, что то, за чем ты продолжаешь возвращаться — это мой член.        — Ты слишком высокого мнения о своем члене, — легко говорит он. — Это ведь всего лишь член, на самом-то деле.        — Зависит от того, куда его сувать.        — Тебе не выпадет возможности в ближайшее время его куда-либо засунуть, если ты продолжишь этот разговор.        — О, вынужден не согласиться, потому что ты, блять, обожаешь это, Томми. Ты без ума от этого разговора.        — Нет, неправда, — говорит он, а затем делает глубокий вдох. — Можешь ли ты представить себе мир, в котором мы бы могли, не знаю, в котором мы бы могли…        — Что? — внезапно стихшим голосом спрашивает Альфи. — Что именно мы бы могли?        — Купить дом. Не знаю. Ходить по улице.        — Завести детей. Что ж, это было бы проблематично.        — Блять, не…        — Нет, нет, я знаю. Извини. — Альфи склоняет голову набок, внимательно смотря на него. — И, к слову, мне очень нравится, что ты меня об этом спрашиваешь.        Он ждет.        — Нет, — наконец говорит Альфи, — нет. Не могу представить. Я не могу представить себе мир, в котором мы бы могли купить себе дом и, нахуй, жить там, и устраивать званые ужины, и завести собаку, и гулять друг с другом за ручку, и чтобы никто, блять, не смотрел на нас дважды.         Томми кивает.        — Но, опять же, воображение никогда не было моей сильной стороной, — говорит Альфи. — Не воображение чего-то хорошего, ведь что-то плохое я могу себе представить просто блестяще. Так что не знаю. Подождем лет сто и увидим.        — Увидим.        — Ага.        — Через сто лет.        — Я к тому моменту уже помру, — говорит Альфи, слегка улыбаясь, — но, держу пари, ты не помрешь. Ты проживешь на бухле и лаудануме еще, не знаю, по меньшей мере лет двести.        — Звучит одиноко.        — Нет, у тебя будет компания. Все тебя будут любить, Томми. Просто дай им шанс.         — Да заткнись ты уже. Я пришел сюда попить чай.        — Все тебя, черт побери, будут любить, — говорит Альфи, качая головой. — И может, по истечении ста лет, ты поведаешь людям о своем старом друге Альфи Соломонсе, и им покажется, что это ебучая история о любви.        Томми закусывает губу.        — Ага, верно, — говорит Альфи и встает. — А сейчас, разве мы не собирались пить чай?   

*** 

        Слова все звенят у него в его голове. Это ебучая история о любви. Прошли недели с момента, как Альфи ему это сказал, и он знает, что Альфи не вкладывал в них никакого смысла. И все же они продолжают вертеться у него на языке. Они лежат в постели ранним утром, пальцы его ног выглядывают из-под одеяла, и воздух слишком холодный, но он ничего не может с этим поделать, ведь у него на члене рука Альфи.        Он знает, что дело не только в ебле. Это было довольно очевидно с самого начала. Если бы он просто хотел с кем-то поебаться, он бы не стал тратить полдня на то, чтобы добраться до Маргейта и пить чай с Альфи Соломонсом. Он мог бы найти себе кого-то в Лондоне или Бирмингеме. Да черт, он бы мог быть в своей уютной постели с Лиззи, которая всегда знает, чего он хочет, а еще знает, что ему нужно, и слушает и игнорирует его ровно столько, сколько нужно. Он бы сейчас мог трахать Лиззи. Ему незачем находиться в постели Альфи.        Дело не в гребаной любви.        Может, это все потому, что Альфи мужчина. Может, это то, чего он хочет — чтобы его трахнул мужчина, а Альфи просто оказался удобным решением. А затем он почти что смеется вслух, потому что Альфи, разумеется, никогда и ни для кого не был удобным решением.        — Что? — спрашивает Альфи, опаляя ухо Томми своим горячим, влажным дыханием. Да и вообще, с хера ли Альфи так на него залез? Почему он прижимается к телу Томми так, словно, будь между ними хоть дюйм воздуха, это бы его оскорбило? И почему Томми позволяет ему вести себя вот так: дрочить ему одной рукой, а другой поглаживать по волосам почти что нежно? — Что, Томми? — возле уха спрашивает Альфи, потираясь бородой о лицо Томми. Этому полагается быть неприятным. — О чем ты таком думаешь? Что может быть настолько более интересным, чем мой член?        Черт. Видимо, его рука на члене Альфи в какой-то момент перестала двигаться.       — Прости.        Альфи фыркает. Его рука останавливается, но хватка пальцев крепчает. Томми приходится закусить губу, чтобы проглотить стон.       — С моим членом все в порядке, Томми, не переживай. Я переживаю за тебя. Обычно ты особо ни о чем не думаешь, когда я пытаюсь тебе дрочить.        — Я не думаю.        — Да ни хуя себе.        Он делает глубокий вдох.       — Я просто… — Но он никак не может закончить предложение.        Альфи смотрит на него несколько секунд, затем отпускает его член и приподнимается на локтях.       — Ты что?        — Ничего. Альфи…       Альфи обхватывает запястье Томми пальцами, а затем сжимает до тех пор, пока Томми не убирает руку с члена Альфи. Он все равно ничего ей особо и не делал.       — Хочешь чего-то другого? Хочешь, что ли, чтобы я тебе отсосал?        Он облизывает губы.       — Нет.        Альфи щурится, глядя на него.       — Трахнул тебя, тогда? Потому что сейчас очень рано, Томми. Я только что проснулся. Ты ведь знаешь, что я не слишком в этом хорош, когда я только проснулся и все мои суставы ноют.         — Нет, — говорит он, смутно осознавая, что положил руку на спину Альфи. Видимо, он поглаживает Альфи между лопаток. Как будто они гребаные любовники. — Почему это произошло?        — Что? — кажется, искренне задает вопрос Альфи.        — Это.        — Думаю, — медленно произносит Альфи, — это произошло потому, что ты, блять, продолжал ко мне возвращаться.        — Нет, в смысле… — Томми прочищает горло. — Значит, вот почему это именно я в твоей постели. Потому что я продолжал к тебе возвращаться. В этом причина, да?        — Что-то мне подсказывает, что это какая-то ебаная ловушка, Томми.         — Ты выбрал меня, потому что я уже был здесь.        — Нет, — произносит Альфи очень медленно, наблюдая за ним. Он делает глубокий вдох, в то время как Альфи вновь опускается и вжимает его в матрас. Он мог бы его с себя скинуть, если бы хотел. Наверное. Но они так хорошо сочетаются друг с другом, вот так. Его член уже почти обмяк, заключенный за бедром Альфи, а колено Альфи лежит между его ног. — Нет, — говорит Альфи, поглаживая Томми по волосам туда-сюда. — Нет, это ебучий бред, и тебе об этом известно.        — Нет, не известно.         — Ты не хочешь, чтобы я говорил тебе такие вещи, Томми.        Он закусывает губу.        — Ты не хочешь, — говорит Альфи и наклоняется, чтобы поцеловать его в щеку, только вот утыкается носом Томми в глаз, пока это делает. — Ты не хочешь, чтобы я говорил, что, если бы я мог выбрать кого угодно, если бы у меня в доступе были все мужчины Лондона, я бы все равно желал тебя в своей постели.         Томми закрывает глаза. Черт.        — Ты, — говорит Альфи, — из всех людей именно ты. Ты не хочешь, чтобы я тебе говорил, что я охуеть как долго размышлял об этом. Ты не хочешь слышать, что, будь ты женщиной, я бы повел тебя на ебучее свидание, я бы купил тебе цветы и украшения, и я бы, блять, за тобой ухаживал, ага, вот что бы я сделал. А вместо этого я вонзал тебе нож в спину снова и снова до тех пор, пока ты, наконец, не выстрелил мне в лицо.        — Давай не будем об этом говорить, — говорит Томми, поглаживая Альфи по затылку.        — Ага. Давай не будем. И давай не будем, думаю, говорить о том, как я всегда считал, что ты превосходный, говнюк ты мелкий, ты всегда был превосходным, и я бы поцеловал тебя, и трахнул бы тебя, и сделал бы все, что бы ты ни захотел, если бы ты чего-нибудь хотел.        — Ты никогда не спрашивал.        — Нет, — говорит Альфи, толкая подушечку пальца в полуоткрытый рот Томми. Томми дает ей проскользнуть внутрь. — Нет, не спрашивал. Ты бы выстрелил мне в лицо.        — Альфи.        — Ага, может быть, я все еще немного обижаюсь по этому поводу, — говорит Альфи таким голосом, который совсем не кажется обиженным. Затем он убирает палец и целует Томми в губы. Поцелуй выходит неуклюжим и торопливым, и Томми цепляется за него. — Ты не хочешь, — говорит Альфи ему в рот, — ты не хочешь слышать, что я о тебе думаю.        — Ты, небось, совсем обо мне не думаешь.        — Ты не хочешь слышать, — говорит Альфи, — потому что это покажется очень похожим на то, как если бы я был в тебя влюблен. Томми. Томми, у тебя опять встает. Это на тебя работает?        Томми облизывает губы.       — Не смей мне, блять, врать.        — Я не вру.        — Ты не можешь мне такое говорить, — говорит он и тянется к члену Альфи. Альфи достаточно любезен, чтобы отодвинуться от него, чтобы между ними появилось достаточно пространства для того, чтобы он мог просунуть руку между их тел. — Ты, блять, не можешь говорить мне, что влюблен в меня.         — Я не говорил, — говорит Альфи, просто целуя его.        — Потому что какого черта мне полагается делать? Сказать это в ответ?        — Поэтому и не говорю.        — Я не могу. Я не знаю, так ли это.        — Я знаю.        — Вставай на колени, Альфи, — говорит он.        Альфи так и поступает, нависая над ним. Ему не должно это нравиться. Левой рукой он обхватывает свой член, а правой продолжает дрочить Альфи, а затем ускоряется. Альфи наблюдает за ним, как за чудом. Если бы ничего другого не осталось, если бы не было жизни, к которой можно было бы вернуться, может, тогда бы он мог во все это поверить. Может, он бы остался здесь, в постели Альфи, и считал, что они влюблены друг в друга. Он бы сошел с ума за неделю. Но до тех пор все было бы в порядке.        — Томми, ты опять о чем-то думаешь, — говорит Альфи, уже истекая в пальцах Томми. Тот тянется вниз и накрывает его руку своей, сжимая пальцы Томми, которые пытаются ему дрочить.        Томми выпускает вздох и позволяет Альфи задавать темп.        Позже они по очереди принимают ванну. Вода немного слишком горячая, и Альфи громко на это жалуется до тех пор, пока она не становится слишком холодной, а Томми стоит в дверном проеме, завернутый в полотенце, и курит, наблюдая за ним. До чего же нелепый мужчина. Томми ни за что бы не смог влюбиться в мужчину вроде этого.        Он остается еще на один день. Вечером ему звонит Полли, и он не спрашивает, откуда ей известно его местоположение. Он правда не хочет знать. Затем он ложится с Альфи в постель и чуть не теряет рассудок, пока Альфи, наконец-то, не удосуживается вставить в него свой член и втрахать его в матрас. Он не уверен, предпочтительнее ли ему это, чем что-то понежнее, вроде минетов и взаимодрочки. Но когда Альфи находится глубоко в нем, хватаясь за его бедра почти что слишком крепко, бормоча чушь и удерживая его на месте, в то время как он пытается хотя бы еще одну секунду удержаться от того, чтобы кончить, все в нем затихает. Кроме сердца.   

*** 

      — Не нравится мне это.       Он закуривает, а затем бросает взгляд на Альфи, избегающего его глаз.       — Знаю. Мне тоже не нравится.        — Потому что ты не то чтобы веришь хотя бы одному ебучему слову из этой хуйни, — говорит Альфи. Кажется, тот пытается скрыть прячущийся под этим вопрос.        — Конечно, не верю.        — Этот человек, этот ебаный Мосли, — медленно произносит Альфи, — ты ведь не согласен с ним, да.        — Нет, — говорит он, пристально смотря на Альфи. По крайней мере, этот идиот сейчас на него не смотрит. — Я, блять, не согласен с ним ни по какому вопросу. Поэтому я это делаю.        — Мне это не нравится.        — Я, блять, знаю, Альфи.        — И я знаю, о чем ты думаешь, — говорит Альфи. — Ты думаешь, что я не имею права это говорить. Я не имею, нахуй, права говорить что-либо по поводу твоих дел. Мы не… Я не твоя ебучая жена, я не родня, так что говорить я не имею права. Я всего лишь старый друг, которого ты порой навещаешь ради секса и беседы. Я всего лишь…        — Заткнись, Альфи.        — Но я не хочу, чтобы ты в это вмешивался, Томми. Я, нахуй, не хочу, чтобы ты это делал.        — Я уже в этом замешан.        — Ты замешан, блять, во всем, — говорит Альфи, делает глубокий вдох и затем покашливает. Томми тушит сигарету. Все еще раннее утро, но скоро ему придется возвратиться в Лондон. Сегодня вечером он встретится с Мосли. Когда он думает об этом, что-то как будто пробирается ему под кожу, что-то, от чего он бы попытался избавиться, если бы считал это чем-то настоящим. — И в чем конкретно заключается твой план? — тихим голосом спрашивает Альфи, что заставляет Томми почувствовать себя так неприятно, как неприятно кажется думать об ужине с Мосли.        — Я рассказал тебе свой план. — Ему не следовало этого делать. Но Альфи спросил.        — Ага, рассказал. Рассказал ты мне свой ебучий план. Ты собираешься убить его, а после собираешься им стать.        Он качает головой.        — И мне придется слышать, как его херня исходит из твоих уст.        Он делает глубокий вдох.       — Нет, это… Я не хочу, чтобы ты меня слышал, когда я…        — Когда ты раздаешь речи и притворяешься, будто веришь во все то, во что верит Освальд Мосли.        — Да.        — Я буду, нахуй, слушать, Томми. Я не могу иначе.        — Я собираюсь все изменить, — говорит он. — Ты же знаешь. Я собираюсь захватить всю эту хуйню и изменить ее. Я должен.        Альфи медленно качает головой.       — Нет. Томми, иногда мне кажется, что, может, ты просто идиот. Честно. Может, что-то там у тебя из головы пропало, например, половина твоего мозга, потому что это безумие. Просто охуенно то, что ты думаешь, что сможешь сделать, отдам тебе должное, но это безумие, это, нахуй…       — Я должен попытаться.        — Тупик, это гребаный тупик, вот это что. То, с чем ты, блять, пытаешься бороться, Томми, засело слишком глубоко. Люди, которые в это верят, будут, черт побери, цепляться за это, даже если это будет последнее, что останется в их проклятых руках. Ты можешь предпринимать сколько угодно попыток, чтобы их образумить, а они посмотрят на твое красивое личико, послушают твой красивый голосок и услышат только то, что хотят услышать. Они услышат лишь то, во что верили изначально.         — Нет. Люди меняются.        — Нет, не меняются, — говорит Альфи, звуча уставшим.        — Я изменился.        — Нет. Ты просто оброс новыми слоями. — Альфи склоняет голову набок. — И от некоторых избавился.        — Я все равно собираюсь попытаться.        — Я знаю, — с глубоким вздохом говорит Альфи. — Ты ебнутый чертов ублюдок, надеюсь, тебе это известно. И я, блять, надеюсь, что ты делаешь это ради меня.        Томми закуривает еще одну сигарету.        — Еб твою мать, Томми. Еб твою мать.        — Я ничего не сказал.        — Что ж, как и всегда, — говорит Альфи и встает, подходит к креслу Томми, выхватывает сигарету из его руки и тушит ее. Затем он кладет ладони на шею Томми, держа его голову в руках. Он мог бы с легкостью свернуть Томми шею, если бы хотел. На это ушло бы меньше чертовой секунды. Томми закрывает глаза. — Когда ты уходишь? — спрашивает Альфи, его большие пальцы касаются подбородка Томми.        — Может, через полчаса.        — Могу я тебя обнять?        Он сглатывает.       — Да. В кровати?        — Что ж, я не собираюсь пускать тебя к себе на колени, так? — говорит Альфи, пальцами проводя по волосам Томми. — Ты удивительно тяжелый для худого ублюдка. И ты знаешь, какое у меня колено.         — Да, знаю я, какое у тебя колено.        — Спасибо. И под этим я подразумеваю, что я, блять, не хочу, чтобы ты это делал. Но ты все равно собираешься это сделать, так что спасибо.        — Не благодари меня. Тебе не понравится.        — Да, охуеть как не понравится, — говорит Альфи, наклоняется и целует его в губы. — Теперь пошли в постель. На пятнадцать минут. А потом мы быстренько выпьем чаю.   

*** 

        — Как там дела?        — С чем?        — С планом.        — У меня есть снайпер, — говорит он, пока тянется над грудью Альфи за стаканом воды на прикроватной тумбочке. Альфи шлепает его по заднице во время того, как он это делает. — И встреча.        — У тебя встреча с Освальдом Мосли, — говорит Альфи, очевидно пытаясь казаться удивленным. — Стоит ли мне ревновать?        — Ну, я собираюсь его убить.        — И точно так же между тобой и мной все начиналось. И он определенно меня посимпатичней.         — Если бы я искал кого-то симпатичного…       — Отъебись, — говорит Альфи и хватает его за зад. Он пинает Альфи коленом в бедро, и в какой-то момент он почти что уверен в том, что они подерутся. Но оказывается, что им слишком лень этим заниматься. Альфи запускает пальцы в волосы Томми и слегка ухватывается, удерживая его лицо на месте, и он целует Альфи в горло, которому случается быть в зоне его досягаемости. — Итак, — говорит Альфи, его голос теперь серьезный, — ты и в самом деле собираешься через это пройти.        — Да.        — И я ничего не могу сделать, чтобы заставить тебя передумать.        — Нет. Ты знаешь, какой я.         — Да, я, нахуй, знаю. А ты уверен, что тебя не угораздит быть убитым?        — Да.        — Ты врешь, — мягким голосом говорит Альфи, обвивает спину Томми руками и притягивает его ближе. — Ты пиздобол, Томми Шелби.        — Да.        — Поверить не могу, что на тебя повелся, — говорит Альфи.   

*** 

        В следующий раз, когда он приезжает в Маргейт, у него дрожат руки и он не может заставить себя посмотреть Альфи в глаза. Рэйчел спрашивает, как у него дела, и он спрашивает, как поживает ее больная мать, а Альфи зависает в дверном проеме со скрещенными на груди руками и с неодобрительным выражением лица. Томми может сказать это, не глядя. День ветреный, и дребезжат окна.        — Значит, — говорит Альфи, когда они наверху и уже почти что закончили пить чай. — Завтра.        — Да.        — Ты будешь, нахуй, стоять на сцене, когда твой снайпер выстрелит в Освальда Мосли, который будет стоять прямо рядом с тобой.         — Да.        — Ты сумасшедший.        — Да.        — Тебе следует с кем-то поговорить.        — Я разговариваю с тобой.        — Да, — говорит Альфи, — да, но, видишь ли, дело в том, что я такой же сумасшедший. В другом плане, но все же.        — Значит, вот почему мы так друг другу подходим.        — Думаешь, мы друг другу подходим? Потому что я не знаю. Иногда я задаюсь вопросом, делаю ли я только хуже.        — Не делаешь.        — Потому что, дорогой, — говорит Альфи, кладя ногу на ногу и пристально на него смотря, — мне кажется, ночью ты нормально не спишь уже неделями. Мне кажется, что выглядишь ты как человек, который только что выкарабкался наружу из своей собственной могилы. Мне кажется, что, реши ты бросить опиум, ты бы, вероятно, пустил себе пулю в лоб. И ты таким не был, когда мы начинали.        — Альфи…        — И теперь ты мне говоришь, что собираешься приложить руку к тому, чтобы лидера фашистского движения в Англии убили, и что собираешься занять его место и, блять, нас всех спасти от этой херни. А ты не можешь даже поспать.         — Альфи, ради всего…        — Я просто немного за тебя переживаю, видишь ли.        — Я не знаю, почему я такой, — говорит Томми. — Но это не из-за тебя. Всегда становится немного лучше, когда я рядом с тобой.        — Становится, разве? — спрашивает Альфи, кажется, всерьез.        — Да.        — Потому что я…       — Я знаю, Альфи.        — Я не хочу сломать твой, не знаю, твой мозг.        — Ты его не ломаешь. Он уже был сломан. Ты делаешь чуточку лучше.        — Хорошо, — говорит Альфи. Нельзя сказать точно, верит он Томми или нет. — Хорошо, это хорошо, потому что мне нужно кое-что тебе сказать, кретин ты чертов. Просто на случай, если твоему тренированному снайперу случится снести башку тебе, а не Мосли. Потому что, давай начистоту, какой из твоих ебучих планов когда-либо шел так, как тебе того хотелось? Какой из них, Томми? Нет, не отвечай, потому что я, нахуй, знаю. Кто-то всегда где-то портачит, а то, что тебе удается довести все до конца, никак не исправляет ситуацию, не исправляет, Томми, потому что мне правда нужно, чтобы ты сейчас не убился. Мне нужно, чтобы ты, нахуй, справился, а не повяз лишь глубже, потому что, и я не собираюсь повторять это дважды, мне, блять, нужно, чтобы с тобой все было в порядке, потому что я люблю тебя.        — Я знаю, — говорит Томми.        Через полчаса он уезжает обратно в Лондон.