Байки из шкафа

      Скалли с недоверием отложила в сторону батончик мюсли и провела языком по зубам.       – Может, пойдем пообедаем? – предложил Малдер, но Скалли только хмыкнула и покачала головой.       – Ну уж нет. Разберем твой ящик с ценностями до конца. На обед у меня сегодня «страшные сказки».       – Какие еще сказки, Скалли? – с досадой хмыкнул Малдер, заглядывая в ящик. – Это нераскрытые дела.       – Неужели там пусто? – с разочарованием спросила Скалли, но тут рука Малдера, шурующая в ящике, чем-то многообещающе загремела.       – Последнее, – объявил он и достал смятую банку от газировки.       

      =====

             Пусть эта жестянка и выглядит как самая заурядная банка из-под самой заурядной газировки, но на самом деле перед тобой одна из самых ценных вещей в моей личной коллекции «секретных материалов». А еще – память о дорогом друге.       Это случилось в последний год, который Саманта провела с нами. К тому времени отношения между родителями совсем разладились, дома постоянно вспыхивали скандалы, и мы с Самантой старались проводить там как можно меньше времени. Пока сестра играла с подружками, я откровенно скучал: мне было почти двенадцать, все мои друзья вовсю интересовались девочками, а я боялся их до ужаса и старательно делал вид, что даже говорить о них мне противно.       В то лето рядом с нами поселился новый жилец. Про себя я назвал его старичком, но, возможно, в то время каждый человек старше тридцати казался мне старым. Сейчас, вспоминая его, я думаю, что он действительно выглядел странновато – ни молодым, ни старым, как будто у него вовсе не было возраста. То же можно сказать и о чертах его лица: если бы ты попросила меня описать его сейчас, я бы не смог, хотя прекрасно «вижу» его, когда закрываю глаза. Кажется, другие соседи даже не всегда узнавали или вообще замечали его. Но только не я.       Он любил проводить время на ближайшем к нам пляже. Ставил раскладной стул у самой кромки и сидел, свесив ноги, так, чтобы их омывало волнами, – изо дня в день, почти в любую погоду, даже когда все остальные переобувались в сапоги и теплые ботинки. Он всегда держал на коленях газету, но я не помню, чтобы хоть раз застал его за чтением. А в подстаканнике у него неизменно стояла банка рутбира. Иногда казалось, что он питается только им одним: я не замечал, чтобы он приносил с собой из дома сэндвичи или фрукты, как обычные люди. Только ящик с дюжиной банок рутбира.       Я тоже любил ошиваться на пляже: слушал музыку, иногда копался в песке, иногда просто бродил туда-сюда, засунув руки в карманы, иногда пялился на девчонок, если погода была хорошей. В конечном итоге мы познакомились. До сих пор помню, как он впервые позвал меня: «Эй, сосед! Не подкинешь-ка баночку? – И показал на ящик с газировкой. – Кстати, меня зовут Даг».       Тем летом я почти каждый вечер приходил на пляж, чтобы с ним поболтать. Рассказчиком он был необыкновенным. Поэтому когда я говорю «поболтать», я имею в виду, что приходил послушать его. Он никогда не рассказывал о себе и своей профессии, но я втихомолку решил, что он, должно быть, писатель. Ох, какие истории он сочинял! Какие вещи придумывал! Он говорил мне о других странах, о дальних, никому не известных уголках планеты, где все еще живут дикие племена. Он описывал параллельные миры, и вселенные, и чудесных существ, которые населяют их. Но больше всего он любил рассказывать о далеких галактиках и их обитателях, о космосе и космических кораблях, о других планетах, об удивительных формах жизни, которые существуют на них.       После этих рассказов, от которых у меня кругом шла голова и которые я предпочел бы любому фантастическому фильму, Даг вдруг печально замолкал. А потом непременно говорил: «Ты даже не представляешь, как сильно я хочу домой, Фокс». Даг часто повторял, что он приехал откуда-то издалека и очень хочет туда вернуться, но почему-то не может.       Когда каникулы кончились, я стал реже выбираться к Дагу. Меня захватила учеба, в школе появились новые друзья. Погода постепенно портилась, и чаще всего, видя издалека привычный силуэт мужчины, сидящего на стуле с ногами в воде и попивающего газировку, я только ежился и скорее бежал домой, как бы там ни было тоскливо.       А в ноябре пропала Саманта.       Я кое-как пришел в себя только пару месяцев спустя, глубокой зимой. Везде стояла пронзительная тишина – дома, снаружи, внутри меня. Помню, как впервые вышел на улицу. Снег хрустнул под подошвами ботинок, и этот звук оглушил меня, как раскат грома.       Я не хотел ни с кем говорить, но хотел снова слышать человеческую речь – живую, настоящую, красочную, а не обрывистые, холодные, полные боли фразы – единственное, что в тот момент могли предложить мне родители.       И я пошел к Дагу. Раньше я не бывал у него дома, но, тем не менее, издалека понял: что-то не так. Под навесом стояли две дорогие машины. На лужайке кто-то установил новенькие качели. Я украдкой заглянул в окно: в большой гостиной резвилась парочка маленьких детей.       Почему-то мне стало так грустно, что я разревелся прямо там, стоя под окнами чужого дома, хотя ни разу не плакал за все эти горькие недели после исчезновения Саманты. Слезы замерзали на щеках, противно стягивая кожу, и это немного привело меня в чувство: я вытер лицо варежками и поплелся прочь.       Ноги сами понесли меня на пляж – на наше с Дагом обычное место встречи. И знаешь, что? На берегу, утопая ножками в песчано-снежной смеси, стоял раскладной стул Дага, как будто дожидаясь его, как будто он встал и ушел только что, ненадолго отбежав по делам.       Я подошел поближе. На стуле лежал конверт, придавленный банкой рутбира – вот этой самой банкой. Письмо было адресовано мне.       «Дорогой Фокс, – говорилось в нем. – Мне очень жаль, что так вышло. Но теперь я наконец-то дома. Никогда не переставай надеяться и искать, и тогда мы, быть может, встретимся вновь».