Французские каникулы

      Ночной дождь к утру оборачивается туманом и сыростью, но вдохновлённого Мори это ничуть не расстраивает. И его планы поменять не в силах. Он сонно зевает, потянувшись в кровати, и поворачивается на бок, глядя на лежащего рядом Фукудзаву. Несколько минут они просто смотрят друг другу в глаза, не говоря ни слова, но будто общаясь лишь взглядом. А затем Огай улыбается.       – Какие планы на сегодня?       – Никаких. Я в твоём распоряжении, – улыбается Фукудзава краешком губ, видя, как у Мори едва заметно краснеют кончики ушей.       – Не часто от тебя услышишь что-то подобное, – с искренним удивлением выдыхает он, подбираясь ближе к мужчине. – Нельзя упускать такую возможность. Как насчёт прогулки по набережной?       – В такую-то погоду?       Лично Фукудзава ничего не имел против такой погоды, но вот Мори... Мори забывал порой, что прохлада и сырость на него плохо влияли. Огай по натуре своей плохо переносил любые крайности погоды – как удушливую жару, так и холод. И часто собственная беспечность обходилась ему парой-тройкой дней простуды, которой легко можно было избежать, не будь он таким безответственным по отношению к себе. Для этого рядом всегда был Фукудзава.       – Ты замёрзнешь через полчаса. Максимум, – безрадостно констатирует Фукудзава с серьёзным лицом.       – А вот и нет. У меня есть пальто. И ты, – елейным тоном отвечает Мори, с забавой наблюдая, как на лице Юкичи не дрогнул ни один мускул. Огай ведь знает, что ему не всё равно, и даже восхищается немного, как мужчине удаётся это скрывать. До поры до времени.       – Хорошо. Но у меня есть одно условие.       Раньше, когда они только начинали работать вместе, Фукудзава часто укрывал мёрзнущего (и не признающего этого) Мори своей накидкой – в кабинете, когда он с головой уходил в работу, когда засыпал на старом диване в ординаторской, по-кошачьему свернувшись клубочком, когда ближе к ночи они по холоду возвращались с очередного задания. Огай думал, что эта их традиция давно потерялась во времени и даже удивился немного, когда перед самым выходом из отеля Юкичи привычным движением накинул ему на плечи своё хаори.       – Теперь можем идти.

* * *

      Они медленно прогуливаются по набережной, Мори всё болтает о чём-то несвязном, а Фукудзава честно слушает каждое его слово. Раньше Юкичи не обращал внимания на то, насколько хорошо он знает бывшего напарника, но случайная мысль заставила задуматься – в этот раз что-то изменилось, что-то конкретное...       Мори всегда был болтливым, с первого дня их знакомства. И с первого же дня Фукудзаву это раздражало по одной не весьма очевидной причине – он никак не мог понять, что Мори за этой болтливостью скрывал. Юкичи не мог объяснить это чувство рационально, но интуиция подсказывала, что за этими худощавыми плечами скрывается достаточно мрачных тайн, которые ему вряд ли хотелось бы знать. Потому Фукудзава просто смирился с ситуацией, выслушивая часами лишённые смысла монологи Огая и никогда не говоря ничего в ответ. Первое разительное отличие произошло спустя полгода, когда шум чужого голоса на фоне стал для Фукудзавы странно привычным.       Бессонница Мори давно перестала быть для Фукудзавы чем-то новым, и к его ночным бодрствованиям Юкичи привык. Он, в принципе, привык ко многому: и к тихому скрипу старых половиц в ординаторской, и к холодному сквозняку из открывшегося окна, и к сигаретному дыму, неизменно следовавшему после, и к обязательно недоброму утру на завтра. И настолько это всё с каждым разом больше и больше вписывалось в картину жизни Фукудзавы, что он решил попробовать вписаться в эту картину и сам. Кажется, для него здесь как раз ещё было место – у приоткрытого окна, возле курящего доктора. Тихо встав рядом, Юкичи вдруг почувствовал себя на своём месте. Мори, не ожидавший "гостей", лишь быстро взглянул в его сторону.       В последнее время всё шло как-то наперекосяк, за что бы они не брались – то главная цель улизнула прямо из-под носа, то Мори просчитался, и они глупейшим образом попали в очевидную засаду, едва унеся ноги, то Фукудзава, сам от себя не ожидая, совсем некстати подставился под удар, которого можно было легко избежать, и Мори пришлось его почти тащить на себе добрую сотню метров до ближайшей безопасной местности. Огай злился, психовал, и в добавок ко всему ещё и не спал ночами, не отдыхая сам и мешая чуткому сну Юкичи. Иной раз мечник хотел было отвесить парочку колких фраз в ответ на ругань Мори, но в последний момент осаждал себя – умом он понимал, что Огай это не нарочно делал. Хотя иногда навязчиво казалось, что как минимум действует на нервы он специально.       Они не поладили с самого первого дня, Фукудзава с ним не поладил так уж точно, просто не хотелось придавать этому значение и тратить время, которого и так часто не хватало. Сегодняшней бессонной ночью времени было предостаточно, и Юкичи решил подумать обо всём, что раньше откладывал как "незначительное". Хмурый Мори, всё ещё молча стоявший рядом, его компании, кажется, был не против.       – Не боитесь? – кивает Фукудзава на тлеющую в его пальцах сигарету. Мори опускает взгляд.       – Я мало чего в жизни боюсь, и сигареты в этот список точно не выходят, – беспристрастно роняет Мори, делая затяжку. – От курения я не умру, могу не дожить.       – Я не о том. Подвижность суставов. Может и до тремора дойти. Для хирурга потерять руки – хуже смерти.       – Это что, беспокойство, Фукудзава-доно? Не замечал за Вами праздного интереса к чужой судьбе.       – Делать больше всё равно нечего, уснуть сегодня уже вряд ли получится.       – Решили по душам поговорить?       – С Вами такое не сработает.       – Потому что у меня нет души.       – Я этого не говорил.       Фукудзава хмурится, решив не продолжать бессмысленные пререкания, и Мори замолкает. Юкичи не думал, что у него нет души. Он в принципе не думал о нём в подобном ключе, Огай сболтнул это сам. Впервые за долгое время в его пустых диалогах Фукудзава нашёл кое-что, за что можно было зацепиться. Он сам не знал, зачем продолжил разговор, просто поддался интуиции – она не подводила никогда.       – Да есть у Вас душа, – буднично произносит Фукудзава, заметив краем глаза, как во взгляде Мори что-то дрогнуло.       – Откуда такие смелые выводы?       – Легко предположить. Что-то же в Вас отзывается на Ваши кошмары.       Мори замирает, не донеся почти истлевшую сигарету до губ.       – Что Вы...? Это лишь Ваши предположения.       – Пусть так, – кивает Фукудзава, не рассчитывая особо, что Мори сам себя выдаст. Однако.       – На исповедь можете не рассчитывать, – повержено вздыхает доктор, затушив окурок. Удушливый дым какое-то время ещё витает в воздухе полупрозрачной пеленой.       Юкичи правда не ждёт услышать от Мори всю подноготную, но хватило бы пару-тройку слов, чтобы картинка сложилась – в пустом, казалось бы, разговоре Фукудзава его почти разгадал. Впервые за долгое время. Многое он понял сам – тоже знаком с войной не понаслышке, и знает, какой след она может оставить на человеке. Даже на Мори. Тем более на Мори. Вопрос "скольких Вы не спасли?" кажется Фукудзаве неэтичным и грубым, и он даже удивляется своей почти проявившейся бестактности, но с его губ не слетает ни звука, а вопрос так и остаётся неозвученной зудящей мыслью.       – Не всем суждено быть спасёнными, даже если полагаться не на судьбу, а на себя, – тихо начинает Мори, словно прочитав всё в коротком взгляде серых глаз. – Я как доктор совершенно точно это знаю и совершенно не могу это иногда принять. Я всё понимаю, и большинство времени успешно игнорирую, как порой неверно устроен этот мир. Я бы хотел, чтоб от меня зависело больше. Я бы хотел быть в силах изменить больше. Однажды так будет.       – Вы изменили достаточно. Вы спасли достаточно, – серьёзно отвечает Фукудзава, задумывается на секунду и продолжает мягче. – К Вашему самолюбию – я Вам пару раз обязан жизнью.       – К Вашей чести – меня здесь тоже могло не быть уже давно, – в тон ему отвечает Мори. Впервые за вечер его лицо выглядит расслабленным.       Уже совсем скоро, привалившись плечом к стене и продолжая бессвязно болтать о чём-то отдалённом, Мори начинает сонно зевать под внимательным взглядом Фукудзавы. Юкичи (не без уговоров) всё же удаётся отправить Огая спать, запоздало замечая, что пустая болтовня доктора в этот раз его совершенно не раздражала.       С тех пор и впредь Фукудзава со всем вниманием вслушивается в каждое слово, что говорит Огай.

* * *

      –... сюда вместе... Юкичи! Ты меня не слушаешь, – деланно обижается Мори, поджав губы.       – Я всегда тебя слушаю. Даже когда ты несёшь бессвязную чушь.       – Врёшь.       Фукудзава тяжело вздыхает, сдерживаясь, чтобы не закатить глаза в недовольстве; если Мори заметит – возмущений не избежать.       – Ты говорил, как проходил этой дорогой вчера вечером и решил, что было бы неплохо прийти сюда вместе.       – Ладно, – сдаётся Огай, хитро сощурившись. – На этот раз тебе повезло.       – Это не везение, а внимательность.       – Конечно.       Ещё квартал они идут в приятной тишине, а потом неподалёку начинает доноситься музыка. Мори с заинтересованным видом направляется на звук, мягко потянув за собой Фукудзаву. Совсем скоро они выходят на набережную Сен-Бернар, откуда и доносился шум.       – Когда?       – Что?       – Когда ты это всё придумал? – мягко уточняет Юкичи. Он переводит взгляд на полную людей набережную, залитую весёлым смехом и приятной музыкой, под которую танцевали местные жители и гости города.       – Вчера вечером, когда проходил здесь, возвращаясь с деловой встречи. Ты же сам сказал, что слушаешь всё, о чём я тебе говорю, – ухмыляется Мори, заглядывая ему в глаза.       – Об этом ты, видимо, решил тактично умолчать.       Огай в ответ лишь фыркает.       – И, справедливости ради, придумал я не всё – люди здесь находятся в своё удовольствие, я тут не при чём. Всего лишь решил не упускать момент.       Момент Мори действительно не упускает, тянет Фукудзаву на себя и, изящно качнув бёдрами, вливается в танцующую толпу. Юкичи, опешив от неожиданности, первое время выглядит совершенно растерянно, но Мори ведёт его в импровизированном сумбурном танце, и мужчине требуется немного времени, чтобы приспособиться. Быть ведомым для него ново, но совсем скоро Юкичи с несвойственной себе лёгкостью поддаётся Мори, выхватив на краю сознания мысль, что такой бездумный поступок в других обстоятельствах мог бы стоить ему жизни. Наверняка уже стоил бы, произойди это неделей ранее, к примеру.       Случайно отвлёкшийся на путаные мысли Фукудзава не улавливает момент, когда Мори замечает его враз появившуюся отстранённость.       – Не смей отвлекаться на что-либо ещё, когда танцуешь со мной, – почти шипит Огай, сверкнув глазами. Его недовольство призрачной горечью оседает на пересохших губах Фукудзавы, и мужчина бездумно проводит по ним языком.       – И да, – словно невзначай бросает Мори, хитро сощурившись и наклонившись непозволительно близко, – весь мой сегодняшний "хитрый план", который ты так легко раскрыл, заключался в этом.       Он резко подаётся вперёд, словно не давая самому себе времени передумать. Юкичи целует в ответ, точно этого и ждал. Он, если честно, только рад, что передумать у Мори не было шансов.       Густой туман, до этого бывший всего незначительным неудобством, быстро оборачивается дождём, но лишь немногих это беспокоит, заставив в спешке бежать под ближайший навес. Мори и Фукудзава, отстранившиеся друг от друга, всё так же танцевали под музыку, которая вот-вот должна была подойти к концу. Когда последние звуки мелодии утихли, они остановились, словно танцующие фигурки в старинной музыкальной шкатулке. Юкичи мягко смотрел Огаю в глаза с такой любовью и нежностью, которых Мори уже и вспомнить не мог. То, что произошло дальше, Мори ещё долго прокручивал в голове как одно из лучших своих воспоминаний.       Фукудзава улыбнулся едва заметно краешком губ, так, как только Огай мог бы различить, протянул к его лицу указательный палец, едва ощутимо касаясь кожи, и мягко надавил, разглаживая тонкую хмурую складку между бровей. Затем медленно провёл пальцем вниз, по спинке носа, до самого кончика, и быстро убрав руку, коснулся губами губ Мори.       – Всего лишь убирал капли дождя, – улыбнулся он, видя на лице Огая удивление.