Французские каникулы

      Они почти забывают, что в комнате их ждёт холодное шампанское. Фукудзава в принципе забывает обо всём, не только о шампанском, когда Мори рядом. Самого Мори такая реакция забавляет. Он собирает чуть влажные волосы в низкий хвост, подхватив его длинной шпилькой. Фукудзава помнит её ещё с давних времён, потому что сам и подарил однажды.

* * *

      – Ваши волосы Вам мешают, – констатирует как-то раз недовольный Фукудзава, когда они вдвоём возвращаются с очередного задания.       "И мне тоже. Они иррационально красивы и заставляют меня отвлекаться" – оставляет он невысказанную мысль, надеясь, что Мори не прочтёт это в его глазах.       – А? О чём Вы? – в искреннем непонимании отзывается Мори, машинально заправляя выбившуюся прядь за ухо.       – Вот об этом, – кивает Фукудзава на его движение, продолжая идти. Хватает нескольких быстрых шагов, чтобы длинная чёрная прядь снова скользнула к лицу, заставляя раздосадовано вздохнуть. В этот раз Юкичи поправляет её сам.       – Вам нужна резинка для волос.       – Бесполезно. Они быстро растягиваются и теряются.       – Лента для волос?       – Вы за кого меня принимаете?       – Сменить стрижку не пробовали?       – Да ну Вас, Фукудзава-доно. Меня всё устраивает, а если у Вас какие-то проблемы, разбирайтесь с ними сами, – недовольно бросает Мори, идя теперь чуть впереди и недовольно нахмурившись.       Фукудзава же, едва ли не впервые послушавшись его совета, действительно решает взять ситуацию в свои руки.       Мори – человек особенный; для Фукудзавы, да и сам по себе в принципе. Значит, и вещица для него должна быть особенная. Не теряя терпения, Юкичи перебирает все хоть сколько-то пригодные варианты, обивает пороги торговых лавок и вот, наконец, спустя целое множество тщетных попыток, находит подходящий вариант.       Тонкая стальная шпилька с маленьким фиолетовым камнем привлекает внимание сразу же, как только попадается на глаза. Фукудзава взвешивает её в ладони, рассматривает внимательно и, кивнув легонько своим мыслям, останавливает выбор на ней. По части различных украшений у него, за ненадобностью, мизерно мало опыта, но его не оставляет чувство, что он не прогадал.       Тем же вечером, в клинике, Юкичи застал задумчивого Мори над очередной горой "макулатуры", как сам Фукудзава иногда небрежно называл медицинские карты, отчёты и прочую бумажную работу. Огай скучающе подпирал голову одной рукой, время от времени поправляя свисающие на лицо пряди.       – Снова макулатуру разбираете? – звучит вместо приветствия, когда Фукудзава бесшумно проходит в кабинет.       – Должен же кто-то работать, пока Вы там прохлаждаетесь, – беззлобно отвечает Мори, улыбнувшись краешком губ. Он отодвигает стопку заполненных медкарт в сторону, поворачиваясь к собеседнику лицом.       – У меня для Вас кое-что есть, – притворно-безразлично выдаёт Фукудзава, наблюдая, как в глазах Мори искрой вспыхивает интерес. – Можно?       Он протягивает руку к его волосам, так и не коснувшись, пока Огай не разрешит. Тот прослеживает движение его руки, несколько секунд размышляет, а потом согласно кивает. Фукудзава неспеша обходит его со спины, замерев на мгновение, и, наконец, прикасается к волосам. Он пропускает сквозь пальцы несколько прядей, удивляясь, какими мягкими они оказываются на ощупь. Юкичи методично перебирает их, расчёсывая пальцами, снова и снова повторяя незамысловатые движения. Мори откидывает голову назад, довольно прикрыв глаза, и отмечает про себя с интересом, как вдруг начала утихать головная боль. Первое время он ещё пытается по ощущениям воссоздать в воображении, как двигаются руки Фукудзавы, как он неторопливо зарывается пальцами в волосы, перебирает прядь за прядью. Но проходит совсем немного времени, чтобы Мори разморило от осторожных медленных касаний, и он чуть не засыпает, упуская, как бережны на самом деле прикосновения Юкичи. Парой почти точных движений Фукудзава собирает его волосы в подобие небрежного пучка, зафиксировав шпилькой, и делает шаг назад, любуясь проделанной работой.       – Готово, – объявляет мужчина, подметив, как Мори едва заметно вздрагивает, точно очнувшись ото сна.       – Красиво, – с едва уловимым очарованием констатирует Огай, рассматривая своё отражение в настенном зеркале. – Практиковались где-то, Фукудзава-доно?       Конечно, он не практиковался, но не признаваться же теперь, что на эту нехитрую причёску у Фукудзавы ушло больше старания и терпения, чем на многие свои тренировки.       – Вам идёт, – всё, что отвечает ему Юкичи, старательно пытаясь не глазеть.       – Спасибо, – непривычно мягко благодарит Огай, бросив на него быстрый взгляд через зеркало.       "Спасибо за комплимент и за подарок", – мысленно добавляет доктор, не берясь угадывать, понял ли его мужчина. Может и лучше, если нет.

* * *

      – Что? – наконец спрашивает Мори, поймав на себе задумчивый взгляд Фукудзавы.       – А? – отзывается Юкичи, глядя на него теперь более осознанно.       – О чём-то задумались, Фукудзава-доно? – хмыкает Мори, повернувшись к мужчине спиной.       – О тебе, – без промедления выдаёт Юкичи, не отводя глаз. – Не думал, что Вам знакома сентиментальность, Мори-сенсей.       Огай улыбается, поправляя шпильку в волосах, но ничего не отвечает. Фукудзава не видит, но чувствует его улыбку.       – Не понимаю, о чём ты, – пожимает плечами Мори, бросив на него взгляд через плечо, и даже не пытается скрыть ухмылку.       – Конечно, – в тон ему отвечает Фукудзава, хмыкнув. – Конечно.       Мори издаёт тихий смешок, поправляет наброшенную на плечи рубашку и направляется к шкафу. Несколько минут он с преувеличенным усердием перебирает вещь за вещью, пока всё же не достаёт нечто, что Фукудзава меньше всего рассчитывал увидеть в его гардеробе – хлопковую юкату глубокого синего цвета.       – Ты делаешь неправильно, – подмечает Юкичи, глядя, как Мори набрасывает юкату поверх своей одежды.       – М? – Огай поворачивается к нему, вопросительно выгнув бровь.       – Юката – лёгкий наряд для жаркой погоды, она носится без дополнительных слоёв одежды.       – Ох, – понимающе кивает Мори, парой движений сбрасывая с себя всю одежду. Он плавно накидывает на оголённые плечи юкату, не отводя от Фукудзавы взгляд. – Так лучше?       – Намного.

* * *

      Париж не прекращает жить и ночью, только делает это теперь более размеренно, чувственно. В эту атмосферу как нельзя кстати вписывается уютный балкон, на котором Фукудзава организовал всё для них с Мори: приглушённый свет бархатного торшера, начатая бутылка шампанского, два плетёных кресла, а между ними такой же столик. В одном из кресел вальяжно курит Мори, в юкате с обнажёнными плечами, распахнутой до середины бедра. С улицы внизу доносится смутно знакомая мелодия, наигранная на саксофоне, и Фукудзава с упоением прислушивается к приятному медленному ритму.       – До безумия не хочется портить приятный вечер, – почти с досадой в голосе начинает Мори, и ощущение умиротворения рушится, как карточный домик, – но ты же знаешь, что я не люблю оставаться в неведении.       – Знаю.       Фукудзава прекрасно знает и то, о чём Огай захочет поговорить. Он сам вот уже сколько на этот диалог пытается осмелиться.       – Юкичи, что это вообще было?       – Приятный вечер в хорошей компании.       – Это теперь так называется?       – Не проси ответов, которых у меня нет, – чуть хмурится Юкичи, и вмиг становится серьёзным.       Обычно в своих диалогах с кем-то Огай любил заходить издалека – подолгу тянуть нить разговора, притягивая к нему любые хоть сколько похожие темы. Сторонников это интриговало, разжигая интерес; врагов – сводило с ума в ожидании своей ужасной судьбы. И лишь в очень редкие моменты Мори вот так вот сразу выкладывал то, что его интересует.       – Что мы творим, Юкичи? Что мы творим друг с другом? Не должно было быть ничего этого. С самого начала, с этой встречи в холле отеля...       – Ты имеешь ввиду "с той встречи благодаря Нацумэ-сенсею много-много лет назад"? Ведь началось всё именно тогда.       – Ты меня не понял.       – Нет, Огай, ты себя не понял. Или понял, всё-таки, но отчаянно этому противишься.       – А даже если так? – резво соглашается Мори, повернувшись к Фукудзаве, и мужчина замечает в его глазах давно заученный недобрый огонь. Сигарета в пальцах Мори дрогнула, осыпав на пол пепел. – Если ты прав? Думаешь, это что-то меняет?       – Это меняет всё, – вдруг совершенно расслабленно отвечает Юкичи, бросая взгляд на оживлённую улицу. Даже годы спустя он не разучился слышать в простых, казалось бы, словах Огая то, что он никогда не скажет напрямую. Это самое близкое к признанию, и самое правдивое из всех, что он когда-либо слышал.       – Тогда ответь мне на мой примитивный вопрос – что нас вообще связывает? Почему нас всё ещё что-то связывает?       "Кто мы вообще друг другу?" – ясно видит Фукудзава в его глазах и на мгновение замирает. Он никогда не думал, что из них двоих Мори первым задаст этот вопрос; он сам был в шаге от того, чтобы спросить. Единственный ответ на этот вечер был заготовлен.       – Прошлое. Далёкое прошлое, полное самых разнообразных эмоций и воспоминаний. И неопределённое настоящее, переменчивое, словно погода в Шотландии.       – И никакого будущего, да?       – Чёрт с ним, с будущим, у нас есть настоящее. Жизнь слишком сложна и непредвиденна, чтобы строить далёкие планы. Мы – те, кем мы являемся, от этого не сбежать. И мы там, где нам быть положено, – вздыхает Фукудзава, добавляя совсем тихо, – Мы с тобой должны быть там, где ошиблись.       "Поэтому сама судьба снова и снова сводит нас вместе, сколько бы мы друг от друга не уходили".       – Твои ответы лежат на поверхности, как и мои. Другие нам не нужны.       Мори понимающе кивает, быстро докуривает сигарету и наливает себе шампанского, сразу же опустошая бокал до половины.       Каждый из них слишком горд, чтобы вслух произнести пресловутое "я тебя люблю" – вместо десятков новых диалогов, сплошь построенных лишь для того, чтобы замаскировать три слова.       – Наверное, мы слишком сложные, чтобы обременять себя привычными для других людей рамками, – усмехается Юкичи, мягко взглянув на Мори.       – Нормальных людей, ты хотел сказать?       Да, так будет гораздо правильнее. Ведь у нормальных людей: любовь, отношения, расставания – и всё по порядку. У этих двоих же – необъяснимая тяга друг к другу и что день грядущий принесёт. Фукудзава прав во многом. Снова прав. Мори странным образом это раздражает, но не так, чтоб до злости; скорее, привычно.       – Знаешь, – нерешительно начинает Фукудзава, на секунду замявшись, и продолжает увереннее, – здесь, в Париже, может не быть многого, к чему мы привыкли дома. Здесь словно наши обязанности "стираются" и не кажутся такими тягостными. Здесь нет никого, кто знал бы нас достаточно, чтобы мы были вынуждены скрывать себя настоящих; скрывать что либо, что можно обернуть против нас и наших организаций. Не обязательно даже думать, что мы, по правилам, друг другу враги, и вести себя должны подобающе. И гроза здесь – просто гроза, без взрывов, смертей и опасности. Однако, главное вовсе не это. Здесь, в Париже, есть мы, и это главное.       Фукудзава замолкает, почувствовав на себя пристальный взгляд – Мори глядит на него во все глаза, выгнув бровь в удивлении.       – А ты всё такой же романтик, Юкичи – мечтательно вздыхает Мори; в его голосе снова слышится привычная ухмылка. – И всё так же, оказывается, меня любишь.       А может, всё-таки, они недостаточно гордые.       Без единой эмоции на лице Фукудзава неспеша поднимается со своего кресла, прохаживается немного, чтобы размять затёкшие ноги, и в пару шагов оказывается за спиной Мори.       – Я тебя не люблю, – заявляет уверенно Фукудзава. Огай в удивлении запрокидывает голову, встречаясь с наигранно-серьёзным взглядом нависшего над ним Юкичи. От выражения его лица мужчину пробирает на смех.       – Ты же знаешь, я не куплюсь на это кино.       Мори знает, что это не так. Да чего греха таить, они оба знают, что это не так. Но сегодня он позволит Фукудзаве поверить в свою убедительность.       Ночью над городом снова проходит гроза, но на этот раз непогода больше не беспокоит Мори.

* * *