the neighbour.

                    «Он обладал ужасающе грохочущим голосом, что разносился во возведённых вокруг него стенах барабанной дробью. Обладал басистой, пугающе насыщенной и пробивающей насквозь силой, рокочущей в поджилках тех, кто слышал его пение-рык. Эту пробирающую страсть, с которой он тянул слова, откидывая голову назад, почти переламывая шею. Демонстрируя острый, как лезвие кухонного ножа, кадык.       В такие моменты — и только в такие — он дышал жизнью, сквозил ею и напоминал: «Я всё ещё здесь». А потом захлёбывался, безуспешно барахтался на поверхности и вновь шёл ко дну, утыкая ноздри в белоснежную тропу собственного уничтожения».

✖✖✖

slutgarden — marilyn manson

      На самом деле, у Ёнджуна была мечта, такая детская и наивная, что он предпочитал не говорить об этом. Но проходя мимо витражных окон галерей, открывающих вид на очереди автограф-сессий, он позволял представить себе, как оказывается на месте признанных авторов. Как размашисто расписывается на плотной обложке и жмёт руки читателям. Как слушает их эмоциональные отзывы, видит впечатанные в него слезливые глаза и внимает мёдом текущей благодарности. И сквозь восхваления доказывает себе, что собственная жизнь вполне оправдана и значима хоть чем-то. Хоть для кого-то. Ёнджун хотел бы написать книгу, но, думалось парню, мелкой рыбёшке не место среди снующих голодных акул. Поэтому он так и оставался на уровне третьесортных статей да новостных блогов, которые ни его, ни людей не привлекали.       Это было здраво — продолжать вырабатывать продаваемый среднестатистический текст и не высовывать головы, не поднимать глаза к небу, мечтая о невозможном и далёком. Было бы правильнее довольствоваться тем малым, что ему отведено, и не грезить перед сном о детских амбициях, которые не изживались из него никотином вместе с серой реальностью. Но та иррациональность, которой вполне рациональный Ёнджун был неизлечим, заставляла его глубокими ночами виртуозно перебирать клавиатуру, вновь и вновь прибавляя в стол сырые, несуразные текста.       Но когда бесформенные полотна букв выверялись в нечто осмысленное и структурированное, появилась со временем его одна азартная черта, которой он грешил. Кто-то раз в месяц покупает лотерейный билет, чтобы попытать судьбу, а Ёнджун отсылал свои черновики в местные издательства, безнадёжно надеясь получить одобрение. Но в течение последних лет получал лишь собственную кипу текста с вдавленной — словно выжженной клеймом — печатью на рыхлом конверте «Отказано».       Но по какой-то совершенно дурацкой причине он не сдавался. По какой-то возмутительно-несгибаемой причине продолжал менять испорченный въевшейся краской конверт и аккуратно, ласково вкладывал довольно потрёпанный текст в свежий, вновь подписанный новым адресом. Листы уже были изрядно изношены. Ровно так же, как востребованная опытная проститутка Лилит из его истории, колесящая по штатам в поисках той самой «Американской» мечты. Главная героиня пробовала затесаться среди повседневности и бытовой рутины, далёкой от грязи и секса: угощала клубничным мороженым незнакомых детей на улице и буднично улыбалась кассиру в супермаркете, делая вид, что в её вагине не пульсирует вибрацией силиконовая игрушка. Приходила на новое собеседование, стараясь быть серой и неприметной, упорно игнорируя скошенные глаза в её глубокое декольте. И вновь ревела по ночам, жалея, что раздвинула ноги, чтобы заполучить своё — тем единственным способом, на который была способна. Её внутренняя борьба против самой себя, на две части разваливающейся и трещащей, раскрывалась в нескольких главах работы, которую Ёнджун мечтал закончить уже под крылом издательства.       И пока Лилит вновь была выброшена на обочину после отказа — как ненужная псина на лесной трассе — и возвращена своему прародителю Ёнджуну, последний же, движимый чем-то неясным и блёклым, вновь заносил кисти над клавиатурой и... раздражённо стопорился.       — «I MEMORIZE THE WORDS TO THE PO-ORNO-O MO-OVIE-ES!» — прогремело за дверью, которой он пытался оградиться от источника невыносимых звуков. За последний месяц эта песня звучала в стенах арендованной квартиры как минимум раз в день. И с нарастающей частотой в голове Ёнджуна, что раздражённо одёргивал себя каждый раз, когда бубнил под нос насильно вживлённую лирику. Когда вслушивался в досаждающий до скрипа зубов голос, что имел удивительную мощность, как у концертных динамиков. Что с первой звучащей ноты отбивал всё желание Ёнджуна писать, заглушая своими басистыми раскатами шепчущую музу в пульсирующей голове. Обделённая вниманием несчастная обиженно сбегала и не возвращалась продолжительное время, пока Ёнджун принимал следующее наказание, в которых сосед был удивительно изобретателен.       И Ёнджун не соврёт, если скажет, что периодические сольные концерты в общем зале, в котором сам он перестал появляться без надобности, были самыми миролюбивыми и щадящими пытками.       Уже целый месяц над Ёнджуном откровенно насмехались, издевались. Мучили. Изживали из дома разнообразными способами, на подсчёт которых у парня больше не хватало пальцев собственных конечностей.       Мыльные лужи на кафеле в ванной, из-за которых Ёнджун пару раз чуть ли не приложился о близлежащие трубы головой. Перекрытый вентиль с горячей водой, до которого парень не сразу додумался добраться, сваливая всё на временное отключение. Оставленные в толчке «подарки», не смытые нарочно — Ёнджун брезгливо хмыкал, приписывая новому соседу далеко не литературное, но однозначное описание «дерьмовый». Тот подтверждал это каждый раз, как открывал свой чёртов, возвращающий воспоминаниями к проклятой щели, рот:       «— О, Ёнджун-а», — скучающе тянул он вместо формального приветствия, стоило им пересечься на общей территории. Парень в душе проклинал арендодателя, легкомысленно озвучившего его имя при прощании, неосознанно знакомя двух соседей, что не торопились тянуть друг к другу руки. Приятельство не завязалось бы, даже если бы Ёнджун не стал свидетелем грязной сцены: этот патлатый Бомгю не выносил нахождение чужака на завоёванной территории и напоминал об этом при любой возможности:       «— Хочешь, помогу собрать шмотки, Ёнджун-а?»       «— Кажется, ты тут чересчур задержался, не находишь, Ёнджун-а?».       «— Не пора ли тебе уже свалить куда-нибудь, Ёнджун-а?»       Будь то совместный завтрак, состоящий из кофе и никотиновой зависимости:       «— Как думаешь, почувствуешь в своём кофе быстрорастворимую дурь, Ёнджун-а? Не хочешь продегустировать эйфоретик? Или ты предпочёл бы опиоиды? Эй, куда!-... Аха-ха-ха, почему ты сбежал от меня, Ёнджун-а?!»       Или случайные перекрёстные хождения между комнатами, Бомгю успевал кольнуть его остро вздёрнутым уголком губ:       «— «Прикрыться»? Тебя действительно так смущает чужой член или это твои маленькие комплексы, Ёнджун-а?»       Или оккупация телевизора, или подключённая к нему колонка, издающая грозно-рычащие хиты рока и грув-металла, которым по два десятилетия. И как бы ностальгическая часть Ёнджуна ни подвывала патлатому в его одиноком рейве по залу, он затыкал собственный голос и шёл отвоёвывать единственное право на покой:       «— «Сделать потише»? О, конечно, как скажешь, Ёнджун-а! Что? Прости, я не слышу тебя! Совсем не слыш-... Говорю, не слышу! Ах-хах-ха, совершенно не слышу тебя, Ёнджун-а!»       Ёнджун терпел. Будь то намеренно выкручиваемый до предела регулировщик громкости или выкуриваемая химозно-вишнёвая сигарета прямо за обеденным столом, запах которой хоть и перебивал сомнительный душок полуфабрикатных котлет, но всё равно раздражающе свербел в ноздрях... Будь то периодическое нагое дефилирование по квартире с совершенно отстранённым видом или, напротив, абсолютно безумным — подпитанным веществами в крови, будь то доставучая говорливость, дотошность и бестактность: врывания в общую ванную, которая не имела элементарной щеколды, каверзные вопросы и подлянки в виде подмены сахара-песка на соду или откручивание ножек стула, подкашивающегося, стоило Ёнджуну устало на нём разместиться. Что бы ни происходило — нового-изобретательного или старого-предсказуемого — Ёнджун натянуто терпел, ожидая, что парню самому приедятся собственные актёрские выходки.       Вот только он прогадал, думая, что Бомгю намеренно играл в поехавшего душевнобольного. Это был его истинный лик во всей своей грязной красе — и уже через пару неудачных попыток сплавить Ёнджуна за пределы захудалой квартирки — он раскрыл козырные карты, одну за одной.       Ёнджун как сейчас помнил: во рту — дешёвые хлопья, еле смоченные соевым молоком, в воздухе — всё тот же несменный запах ядовито-вишнёвых сигарет, а на фоне расцветает ехидством басистый голос:       «— Покажу тебе кое-что, Ёнджун-а!» — вновь обнажённый и безбожно наглый, разлёгшийся на общем диване перед телевизором, к которому заранее подключил личную флешку. Патлатый растягивал губы, не глядя на завтракающего, никого не трогающего парня, который пытался слиться с общим фоном и жить обычной жизнью обычных людей. Пускай и бок о бок с ежедневным возмездием за собственные грешные наблюдения за чужой необычной жизнью необычных людей. «— Мы в студии недавно отсняли отличный материал, посмотри-посмотри только, Ёнджун-а!»         «—...Да-а, малыш, вот так...» — кто-то за кадром, вне рамок дешёвого и блёклого экрана, хрипло дышал, напоминая прислушивающемуся Ёнджуну мужика-арендодателя в тот самый день. В тот самый момент. Он подавился моментально, стоило знакомо звучащей глотке издать глухой стон, влажный и хлюпающий, заиграв ритмичной мелодией непристойных звуков. Кто-то продолжал говорить: «... Какой славный ротик, ещё... возьми ещё... ох, чёрт-...».       «— Бля, этот хер оказался слишком болтливым. Переводит на себя внимание. Никуда не годится. А ты что думаешь, Ёнджун-а?...»       Ёнджун уже не мог думать, когда голова заторможенно повернулась на источник испытывающих его по ночам в тревожных снах звуков, на динамичную картинку, льющуюся пикселями на видео. На чужое лицо, чей владелец-копия наслаждался то искривлённым выражением соседа, то собственным экранным временем, которое мог перетянуть на себя под финал: по его распахнутым губам, по впалым щекам и подбородку с нажимом рисовали пульсирующей головкой, размазывая грубо нанесённые вкрапления белила-спермы. Картина выходила несуразная и абстрактная, видимо поэтому патлатый спешил собрать языком как можно больше чужой краски — слизывал излишки с художественного инструмента-члена, втягивал в себя, посасывал собственные губы-холсты. Смотрел прямо в камеру — прямо на Ёнджуна — потешаясь над его слабостью неотрывно смотреть. И задыхаться. И желать съехать прямо сейчас, позорно сверкая пятками. И разрываться между трусливым побегом и скудно набитым кошельком, который всё никак не мог позволить этому трусливому побегу случиться.       В первые дни, когда Ёнджун натягивал мантию хладнокровия и не выказывал реакции на внешние раздражители, располагаясь за обеденным столом с ноутбуком, патлатый сосед включал ему порнографические ролики с собственным участием. В красочных подробностях рассказывал, как много и как глубоко ему «засаживали» в последний раз, и какой мерзкий мудак его продюсер, подсунувший недавно вместо обещанного мефедрона пресловутый ксанакс. Жаловался почти правдоподобно, как заторможенно и отключённо себя чувствовал, пока его заставляли слизывать с пола брызги чьей-то спермы. Может, даже его собственной.       «— ...Но зато кадр вышел что надо! Разве не так, Ёнджуна-а?» — Бомгю хлыстал его своей острой ухмылкой, рассекая сетчатку, отчего парень болезненно жмурился и без аппетита оставлял тарелку, всё больше проводя время в своей комнатушке-норе. И стоило ему свести к минимуму общение с безумным соседом, как тот нашёл более изощрённые способы свести его с ума. Ёнджун чувствовал себя замурованным в палате с душевнобольным, который очень нуждался в компании соплеменника и делал всё, чтобы и сосед поскорее обзавёлся психическим диагнозом. Симптоматика уже начала развиваться: Ёнджун плохо спал, и вовсе не из-за грубого матраца, в котором набивки меньше, чем пружин, или тонких картонных стен и алкогольных драк за ними. Не спал он из-за банального слуха, от которого, напару со зрением, он желал в подобные минуты отказаться. На смену трахающемуся патлатому с экрана телевизора пришёл трахающийся патлатый вживую, через пару стен, с граммофоном вместо рта. Видимо, поняв, что сосед хоть и не высовывался за пределы своей комнаты, но так и не торопился съезжать вовсе, начал действовать решительнее, запустив череду аудиоспектаклей для совершеннолетних. Хотя, думалось Ёнджуну, какому совершеннолетнему понравится полночи слушать измывающие уши стоны, обрывки грязных фраз, из-за которых хотелось помыться или проблеваться, неутихающий скрип кровати, иной мебели или половиц. Фирменное: «Выеби мен-а-ах-я!», колокольным звоном обдающее стены, обволакивающее барабанные перепонки Ёнджуна, глаза которого не могли сомкнуться уже несколько ночей подряд. Какофония сладко-мычащего и похабно-взывающего сопровождала его эхом в нервной дремоте, которая стала его наградой за вынесенные пытки, и вновь... начинался новый день. День, с очередными подводными камнями, впивающимися в его ступни и подкашивающие их. И если до этого жизнь не казалась ему мёдом, то сейчас он сладко грезил о былых ссорах с бывшей девушкой и почти скучал по её традиционным истерикам раз в неделю. Теперь они казались ему оправданнее и значимее.       Он гадал: была ли это кара небесная за вкушённый грех — дверную щель и высеченный, как перманентное тату, насмешливый взгляд бледно-голубых глаз — или за последующее равнодушие? За закрытые глаза на незастёгнутую ширинку ничего не подозревающего мужика-арендодателя и натянутую силком улыбку, когда ему после «осмотра стеллажа» одобрили въезд? Отголоски проклятия первое время наведывали его в неспокойных снах, в которых он оказывался не возле двери, сухо сглатывая, а на территории хищника, чья улыбка отдавала плотоядным оскалом. Как перед долгожданной трапезой. Даже во сне патлатый потешался над ним, стоя на коленях крайне близко и обводя ладонью уже его втянутый живот, а не пыхтящего мужика с залысинами. И Ёнджун ненавидел запоминать это чувство — как на тонкой коже лобка отпечатывалось жаром чужое сладко-медленное, хриплое, насмехательное пение:

«I'm unsafe, I won't repent»

      И когда собственный член погружался, скрывался в пределах чужого влажно-раскалённого рта — Ёнджун судорожно просыпался, приписывая утренний стояк на внеплановое воздержание от любовных утех. Или на растущую в его больной голове раковую опухоль, у которой было одно запоминающееся и довольно ёмкое имя:       — Бомгю! — Ёнджун безуспешно рыкнул, не пробиваясь сквозь стену своей выделенной комнатушки. С другой стороны её подпирали, давая отпор новым, режущим по ушам воем. Парень несдержанно чертыхнулся. — Блять, да чтоб тебя!         Как и предыдущие, его призыв к разумности не возымел успеха. И даже когда он раздражённо распахнул свою дверь и вперился грозным взглядом в безнаказанного нарушителя покоя, всё, на чём он мог сфокусироваться, были: острая обнажённая ключица, дьявольская улыбка, веющая опасностью, тонкая лопнувшая паутинка слюны после томно протянутого «dirty» в припеве. И собственный страх, из-за которого он не мог дать отпор этим антарктически-ледяным глазам.       — О, Ёнджун-а, — протянул он ехидно. — Я уже и забыл, что ты здесь.       «К сожалению», — скрипнул зубами парень, до боли сжимая дверную ручку. Ещё немного, и сквозь пальцы потечёт раскалённый металл. Целый месяц он следовал пути наименьшего сопротивления и ускользал, увиливал от нападок, притворяясь, что его не задевает. Но... каждая выходка, каждая вскользь брошенная фраза, торопящая его испариться из здешних мест, каждый громкий секс и включённое порно за едой, каждое проевшее плешь: «Ёнджун-а», каждая лезвием продавленная ухмылка, и всего за один тонкий конверт с арендной платой, в котором у этого ублюдка-отсосыша купюр было явно вдвое меньше, чем в ёнджуновом, отчаянно сводящего концы с концами. Каждую оборванную статью, которую писать и так было тошно, каждый сорванный абзац творения, никак не рождающийся из-под его пальцев, и каждое навязчивое желание подрочить на отголоски влажных снов, в которых не ясно, что стало катализатором — всё это подбивало стойкого Ёнджуна тоже немного сойти с ума и начать бороться. Чтобы отбить право жить в затхлой комнатке метр на два за полную, чёрт возьми, честную плату.       Патлатый, казалось, наслаждался замученным видом жертвы, что, наконец, вытянула свой нос из норки:       — Кай-я скоро придёт, мы же... не помешаем, верно, Ёнджун-а? — обнажённое тело медленно поплыло по направлению к парню, который с трудом заставил себя не отшатываться назад. С влажных волос осыпались крупные капли воды, а нагая кожа была усыпана росой и мелкими бутонами синяков-пионов, и алыми розами-укусами. Вид патлатого возвращал в первый день встречи и лишь пуще злил. А его губы-плети продолжали хлестать скривлённое лицо Ёнджуна неприкрытым ехидством, пока не раскрылись вновь. — Чего встал, Ёнджун-а? Хочешь присоединиться?       — Всё, что я, блять, хочу... — глухо начал Ёнджун, внезапно делая шаг вперёд. Наступая с контратакой, с которой решил импровизировать на ходу: не было плана возмездия, была лишь накопленная злость и усталость, которые просили выхода. Ладони тряслись, не зная, ухватить ли парня за шею и перекрыть дыхание, хорошенько припугнув, или тряхнуть его в руках, больно прикладывая лопатками к стене. Но пока приоритет не отдавался одному из вариантов, его сокрушили ответным шагом, превратившим дрожь предвкушения в ужас:       — Что ты хочешь, Ёнджун-а, скажи, — хрипло, в тон агрессивно, встретило чужое дыхание. Этот патлатый Бомгю почти припал к его губам, впечатывая свою грудь в противоположную, а кулаки — в ворот растянутой футболки, чуть натягивая вниз — ближе к себе. Ближе к двум кислотно-голубым озёрам-глазам и блядскому рту, что растянулся в плотоядной усмешке, стоило Ёнджуну слышимо набрать воздуха. Этого не было видно сразу: под носом следы белых вкрапинок-пылинок, за искусственной радужкой — расширенные мрачные колодца. Он был безумен настолько, что Ёнджуну стало страшно заразиться этим недугом через единое дыхание, которым приходилось обмениваться.       Был ли смысл говорить с этим потерянным, если ни одно слово не достигнет адресата?       — Руки убери, — предупреждающе рыкнул Ёнджун, оставаясь на позиции смотрящего сверху. Разница в росте позволяла ему упиваться своим раздутым на пустоши положением, пока истинный правитель ситуации не возвращал инициативу. Кулаки превратились в скользящие лезвия, медленно вспарывающие кожу от груди до тазовых костей:       — Иначе что? Въебёшь? — и гадкая улыбка — сквозное пулевое ранение. Улыбка — почти украденный поцелуй, преступно близкий, насмешливый. Его взгляд был куда решительнее, чем застопорённое сопротивление Ёнджуна — хитрый победный прищур. — Или... выебешь?       Электрический скачок напряжения в паху, затянутый узел в прокравшейся ладони, сжавшей всего Ёнджуна разом. Всего трусливо вздрогнувшего, будто уменьшившегося, запуганного и загнанного в угол. Внешне — неизменный кремниевый профиль, внутри — мятеж и анархия, военное положение чуть ниже пупка. Парень не сдавался, вырезая существование чужих пальцев, обхвативших его пах. Орудуя фантазией-ножницами, он исполосовал лицо парня, оставляя его без предвкушённо-закушенных губ и немигающих голубых глаз, как радары выискивающих малейшую слабость.       — ...Я просто буду ждать, — процедил Ёнджун, не поддаваясь на провокацию. Тело почти послушно не откликалось на манипуляции чужой руки, что дало его взгляду затянуться грозовыми тучами. Уголки губ патлатого на секунду дрогнули:       — Ждать чего?       Ответ, неосмысленно сорвавшийся с губ, ужаснул собственного владельца:       — Когда ты сдохнешь. Мне ведь недолго ждать придётся, верно? — Ёнджун кольнул его взглядом, указывая на единственно прикрытые части тела — сгибы рук под белыми пластырями, что почти сливались с тонкой прозрачной кожей. И внезапно кусачая улыбка обратилась в оборонительную, вздрагивающую, расходящуюся по швам. Голубые глаза заискрились, заметались по суровой непроходимой стене перед собой — лезть на неё внезапно перехотелось. Пленник-пах был отпущен, а острие улыбки из кривой перешло в прямую горизонталь, поджимаясь плотнее. Ёнджун, впервые почувствовав силу на территории врага, продолжал червоточить:       — Ну же, скорее, передознись уже или подцепи что-нибудь венерически-летальное от своего пидорка-любовничка и сдохни, чтобы я спокойно пожил в квартире, за которую плачу, а не отсасываю!       С этими словами Ёнджун без труда оттолкнул от себя соседа, чьи руки больше не накручивали ткань его ворота на кулаки. Нападения не последовало также, патлатый молчал то ли ошарашенно, то ли... восторженно? Нельзя было сказать, о чём он думал или какую эмоцию изображал — его лицо всегда было каким-то искусственно-нечитаемым. Как и голубые линзы, закрывающие, скрывающие, как их называют — зеркала души, в которые всматриваться Ёнджун не видел смысла. После слов он разрывался между восхвалением самого себя за смелость, за защиту личных границ и мирной жизни, которую он больше чем достоин. И между досадой, которая навалилась на него за вполне оправданные слова, грубые, прямые, но определённо заслуженные. Определённо заслуженные.       Заслуженные?..       Вот только первое, что сделал Ёнджун после безоговорочной победы — с позором сбежал, сорвав с петель свою кожанку, и пропал на серых улицах в поисках ближайшего бара.

✖✖✖

      Его окружали разговоры. Непринуждённо льющаяся музыка, женский приятный смех рядом, стук стеклянных бокалов о барную стойку. Потрескивание льда, добротно залитого самым дешёвым коньяком, который он смог себе позволить. Медленные перекаты собственных извилин. Он всё ещё разжёвывал последнюю ситуацию с патлатым соседом, покадрово вырезая из памяти его нечитаемый взгляд. Его удивительное поверженное молчание.       Ёнджун крутил бокал в руке, омывая стенки алкоголем цвета ржавчины. На корне языка присутствовал подобный металлический привкус — он безрезультатно сглатывал, пробуя убрать это неприятное чувство. Но ни оно, ни тяжесть за рёбрами, ни навязчивые, возвращающие в квартиру вспышки-мысли не желали покидать Ёнджуна. Призывать человека к суициду так открыто и прямо он не намеревался, как и радоваться взаправду чужой смерти. Даже такого невыносимого ублюдка, как его сосед. Торчащего на химической дряни и сексе. Сводящего с ума нескончаемыми пытками.       Было кое-что, о чём Ёнджун слукавил. На самом деле он даже не видел, чтобы этот умалишённый Бомгю принимал при нём внутривенно — сгибы его рук не всегда были прикрыты пластырями, и под ними не появлялось новых бордовых отметок. Он в целом употреблял на виду редко, лишь показушно, чтобы отбить у Ёнджуна аппетит или застопорить его работу, которую сложно было назвать плодотворной. Вальяжно устраивался рядом, вспарывал пакетик мефедронового наслаждения и рисовал порошком маленький пенис. А затем, убедившись, что сосед скорченно, но вынужденно наблюдает, припадал носом к похабному эскизу и стирал его, удовлетворённо расплываясь по спинке стула. Его голубые линзы в такие моменты почти закатывались за веки, и Ёнджун гадал, могли ли они и вовсе укатиться за глазное яблоко. Какого бы цвета глаза этого Бомгю были? Или они бесцветные? Прозрачные, водянистые?       Неживые?       Цепляясь за собственные мысли, пробуя разобрать их и прорядить от начинённых, фаршированных соседом вкраплений, его взгляд туманно уставился в никуда — чуть вбок, чуть вниз, чуть на девушку рядом, что до этого живо переговаривалась с местным барменом — явно её давний знакомый или приятель. Возможно, Ёнджун даже немного завидовал простому общению, которым был обделён по ряду причин. Возможно, Ёнджун совсем малость скучал по бывшей и её длинным чёрным волосам, которые он любил прочёсывать, пропуская сквозь пальцы. Но в какой-то момент увлёкся и пропустил всю её сквозь, и она утекла, растворилась.       Когда он подметил, что у девушки рядом тоже длинные тёмные волосы, его мыльный взгляд резко сфокусировался — незнакомка поиграла пальцами в приветствии, осязая плавающий по ней краткий взгляд. Ёнджун не то чтобы целенаправленно выискивал в её профиле что-то — скорее пробовал переключиться. И то ли с бывшей, тоска о которой по-прежнему не покидала, то ли со злополучного Бомгю, который в совершенстве эту тоску из него исчерпывал. Потому что рядом с таким соседом преобладали совершенно иные эмоции, исключительно негативные.       В голову, словно пушечный выстрел, влетело ядро: «I never believed the devil was real, but God couldn't make someone filthy as you» и Ёнджун был согласен со словами испытывающей песни, что преследовала его за пределами дома. Даже вне радиуса поражения Бомгю, звука его невыносимого раскатистого голоса, запаха вишнёвых сигарет, которыми квартира от пола до потолка была пропитана. Ещё ни один человек не пугал его так сильно, как торчащий на мефедроне наркоман, продающий себя подпольной порностудии.       Что же Ёнджун делал в баре, если не скрывался и не сбегал от него? Временное укрытие от наступающей по пятам бури, которая обрушит на него своё возмездие. Ёнджун не хотел думать, что его ждёт по возвращении — он махом опустошил свой бокал под изучающим взглядом незнакомки и жестом попросил у бармена добавки. В голове вырисовывалось страшное: оттянутые насильственно веки, закованные руки и зацикленная коллекция порнографических фильмов с участием соседа под его пугающие, раскрывающие детали съёмок, комментарии:       «— Здесь я под винтом. Или экстази? Не помню, но мой прод был так щедр, что я отсасывал пятерым почти с удовольствием. Посмотри, Ёнджун-а, лица практически не видно — всё в сперме!»       Ёнджун сглотнул, пропустив момент, когда рядом подсели ближе. Незнакомка поправила волосы и адресовала ему приятную улыбку, приподнимая свой наполненный бокал. Но в ушах продолжала стоять какофония чужого басистого голоса, а перед глазами — грязь и похоть, дублируемая суфлёром:       «— Мы снимали двойное проникновение, а мои анальные трещины ещё не успели затянуться. Но мне нужны были деньги и дурь, поэтому трахался я с особым энтузиазмом. Иногда скалюсь от адской боли, но этого почти не видно. Я же хорош, не так ли, Ёнджун-а?»         — Один?       Её голос разрезал лезвием пелену перед глазами, и Ёнджун проморгался. Было дико слышать нечто приятное и мёдом льющееся из чужих уст, спустя месяцы грохота, стонов, скрипа и голоса патлатого соседа. Он криво улыбнулся в ответ, аккуратно присоединяясь со звоном стекла о её бокал:       — Один.       «— А я говорил, что прод иногда поёбывает меня перед съёмками? Говорит, чтобы я был в тонусе и растянут заранее. Мне в целом поебать на эту ересь, но меф из его личных запасов первоклассный, в отличие от той второсортной дряни, что толкает мне Кай-я за полцены. Из-за этого я стелюсь под продом и без особых уговоров».       Ёнджун даже за пределами квартиры был не один. Фантомный голос продолжал скрежетать по черепной коробке, выскабливая своё имя, слог за слогом. Парень думал, что выпил достаточно, чтобы выключить этот несмолкаемый громкоговоритель, но его звучание лишь усиливалось и искажалось. Извращалось. И он хотел бы продолжать злиться, тонуть в гневе и несправедливости, что на него свалились. Хотел бы выставить грудь, придумать выходку в противовес и поставить настырного соседа на место. Может, хотел распустить руки, как зачастую бывало в юности, и вновь увидеть на костяшках чужую кровь. Но что-то за рёбрами не позволяло поступать настолько бездумно и неразумно. Эта несчастная капля... жалости в яростно-бурлящем лавовом океане.       Она не испарялась из-за испепеляющего жара, не смешивалась с тягучим течением, лишь продолжала мозолить глаза маслянистым пятном на поверхности. Каждый раз, когда за чужой стенкой наркотическая эйфория сменялась на глухой вой вместе с плачем. Каждый раз, когда патлатый рисовал очередной «заборный» шедевр на столе, и Ёнджун подмечал лёгкий тремор его рук. Каждый чёртов раз, когда до ушей доносился фальшиво-сладкий стон, а на экране телевизора Бомгю настойчиво оттягивали за отросшие волосы. Ёнджун предпочёл бы не чувствовать это паразитарное сочувствие, проникшее в его организм наверняка не естественным путём. Но человека, который так отчаянно не хотел иметь свидетеля собственной смерти, было неподвластно жаль.       — Кван ЧжинХи, — не дожидаясь приветствия, начала незнакомка. — Не против, что я-...?       Парень прочистил горло перед тем, как заговорить:       — Совершенно не против, — его улыбка походила на правдоподобную. Удивительно, как он не потерял этот навык за время трудностей в бывших отношениях и карусели ужасов с личным садистом-соседом. Девушка вновь поправила свои длинные волосы, и парень невольно проследил взглядом за движением её тонкой руки. Её изящных длинных пальцев с чёрным однотонным маникюром. У Бомгю тоже были длинные, чуть костлявые пальцы с чёрным, местами облезшим лаком, который редко обновлялся. У него был голубоватый подтон кожи из-за бледности и синих просвечивающих вен, а не здоровый персиковый, как у названной ЧжинХи. Перед глазами были не только привлекательные руки, но и целая их обладательница, но Ёнджун злился, что в мыслях продолжал существовать жрущий его червь, который насмехался над этой со скрипом выявленной каплей-жалостью. Злился, пробуя заткнуть его голос собственным:       — Чхве Ёнджун. Могу угостить тебя?.. Что предпочитаешь?       Уголки тёмно-бордовых губ снисходительно поползли вверх. Она кивнула в сторону его опустевшего бокала:       — Я хотела предложить то же самое, — на плечи ЧжинХи была накинута кожаная куртка с металлическими вставками: из внутреннего кармана девушка выудила небольшой дутый кошелёк и распустила крупный бутон купюр. Пара лепестков были аккуратно, показательно медленно уложены на бар. — Не думай, что я подсела только ради того, чтобы выпить за чужой счёт.       — Убедительно, — хмыкнул Ёнджун, наблюдая за подоспевшим барменом, которому девушка кивнула, указав пальцами две порции. Беспричинно захотелось оправдаться, чтобы не чувствовать себя таким уязвимым и обезоруженным. — Но и ты не думай, что я собирался напоить тебя и воспользоваться моментом.       Она интимно посмеялась, сощурив по-кошачьи подведённые глаза. Внутренние и внешние аккуратные уголки чуть исказились из-за мимических морщинок.       — Конечно, — кивнула она, подпирая подбородок ладонью. Корпус её тела стал полностью повёрнут к Ёнджуну и открывал вид на глубокий вырез шёлкового топа на тонких бретельках. Лёгкая ткань выдала очертания её небольших сосков, и парень запоздало понял, что не должен был подмечать эту деталь так явно. Но улыбка на бордовых губах отчего-то стала лишь шире, удовлетворённее. И она захлопнула подготовленную ловушку, томно проговаривая: — Боюсь, это был как раз мой план.

✖✖✖

      Её тонкий звонкий смех приятно местился в ушной раковине. Ёнджун таял, как восковая свеча, заворожённо засматриваясь на не спадающий бордовый полумесяц улыбки, кошачьи глаза, поблёскивающие опьянением, на её аккуратный маникюр при жестикуляции. Она была так хороша, что вспыхивающий в мыслях образ бывшей перестал посещать его. А с каждым выпитым бокалом крепкого бренди Ёнджун забывал и о соседе, отголоски которого затухали под наплывом чужой сладкой речи:       — ...Представляешь, он действительно думал, раз я учусь в СНУ, то из меня можно будет трясти «папочкины» деньги, вбросив пару лестных эпитетов в мой адрес. Этот идиот не догадывался даже, что в магистратуру я поступила по гранту и с пятью рекомендательными письмами, — та остро ухмыльнулась, удовлетворённо озвучивая свой триумф: — Девушка, способная мыслить, в его узколобом мире стала отклонением от эталона.       — Смотря про какую систему координат идёт речь. Если брать измерения мыслительного процесса во времени, боюсь, график этого бедолаги будет вечно отрицательно-прямой, — хмыкнул Ёнджун, получая на свою реплику прилив звонкого смеха. Её тонкая щиколотка в такие моменты невесомо, словно случайно, касалась его лодыжки, и он безвольно лишался дыхания всего на секунду. Как подросток в бурные пубертатные или как загнанный в угол несчастный, забывший про адекватную человеческую тактильность.       — Мне «везёт» на отрицательно-прямых, — она аккуратно убрала выступившую влагу с уголков глаз, спровоцированную подхваченной шуткой. И даже в этом обыденном движении Ёнджун нашёл определённый шарм и открыто засмотрелся, позволяя уличить себя в этом. ЧжинХи не была против его изучающего взгляда, исследуя парня в ответ. — Меня однажды пытался склеить один парень, который был в баре с другом. С таким длинноволосым красавцем-шатеном. А мне ужасно нравятся длинноволосые парни, думаю, это единственная моя слабость, — она обнажила свои зубы, прикусывая краешек чёрного ноготка. — А вот тот, кто услужливо мне предложил выпить, не понравился. Но на такие случаи у меня есть одно любопытное решение, которое поддерживают самые смелые. А таких почти нет.       — Какое? — наперёд уточнил Ёнджун, не дожидаясь, когда девушка залпом опустошит половину бокала. Резко захотелось примкнуть к этим «смелым», определяя себя в клуб для элиты. И отчертить от себя понятие «отрицательно-прямых» как можно дальше.       Девушка загадочно держала паузу, пока бармен обновлял её напиток. Протаптывала своим кошачьим прищуром лицо парня, спускалась взглядом ниже, по-аспидовски плавно, жгуче и опасно. А затем вновь целомудренно пересеклась с его глазами, облизнув тёмную нижнюю губу.       — «МЖМ», — выстрелила она аббревиатурой, понятие которой мозг Ёнджуна не сразу выдал. Поэтому, видя его сконфуженно-неясную реакцию, та игриво помогла, веселясь с беспомощности парня. — Групповой секс. «Тройничок», «Двойное проникновение», называй как хочешь. Тогда я могла бы согласиться на уединение только с обязательным присутствием его длинноволосого дружка-шатена, но... — она разочарованно пожала плечами, — они оба испарились с глаз, прощаясь со мной осуждающим молчанием.       — ...Почему осуждающим? — отойдя от услышанного и переварив его, проронил Ёнджун. Он невольно узнавал в девушке перед собой героиню собственной книги и с интересом вчитывался в эти страницы, ища тайное послание между строк. Могла она дать ему ответы, все потаённые ключи?       — Это правильный вопрос, — ЧжинХи выставила указательный палец, подмечая стопроцентное попадание. И подтвердила это следующим: аккуратно ткнула подушечкой в грудь парня, лишь на мгновение скользнув ноготком вниз, она проследила своё действо взглядом, интимно улыбаясь, и продолжила: — Ты молодец, — она не давала парню передышки: вновь отпряла, оставляя на теле отпечаток-намёк. Пригубила обновлённый бокал бренди, прикрыв глаза и позволяя себя безнаказанно исследовать. Ёнджун пользовался всеми этими возможностями, чувствуя на своей лодыжке аккуратное поглаживание носком острых туфель. Смочив горло алкоголем, голос вновь сладко потёк с бордового месяца-улыбки:       — Как много девушек, которые готовы пойти на это, ты знаешь?.. А теперь, как много парней с подобным желанием в твоём окружении? Даже если их нет, чисто теоретически, к чему ты отнёсся бы лояльнее? — ЧжинХи невесомо оглаживала острый уголок своего декольте ноготком и задумчиво рассуждала дальше: — В патриархальном мире принято, что мужчина способен совокупляться с безграничным числом самок, в то время как сама самка не предназначена для этого. Чему обычно девочек учат с рождения? «Будь хорошей женой, молчи, терпи, не возникай»? «Ублажай мужа, хорошо готовь, хорошо выгляди и не раскрывай рот»? Ни в одну концепцию хорошей девочки-будущей жены не вписывается второй мужчина в постели. Это приравнивается к распущенности, извращённости. В то время как мужчине вторая, третья, бесконечная партнёрша идёт в копилку достигнутых вершин. Насколько, по-твоему, это честно? Почему я, как женщина, ограничена в выборе и количестве своих сексуальных партнёров по чьим-либо предрассудкам?       Ёнджуну резко захотелось материализовать ноутбук перед собой и записать пару фраз, которые идеально вписывались в образ его Лилит. Нет, он не соотносил ЧжинХи с проституткой, скорее соотносил Лилит с ней, с её перекликающимися с героиней убеждениями и ценностями. Той свободой, которой она владела, как найденным священным Граалем. Освобождённая от условностей ограниченного мира и установленных «кем-то» правил, которым нужно строго следовать. Ни Лилит, ни ЧжинХи не следовали чужим законам, выбирая собственные пути и убеждения.       Даже этот патлатый Бомгю выбивался из общей системы, отчего и приковывал внимание, вызывал лёгкую дрожь в теле. Ёнджун впервые узнал кого-то, кто выбрал смерть как кульминацию собственной судьбы.       — Всегда будут те, кто думает иначе, — прошелестел Ёнджун, салютуя своим бокалом. — Ничего не попишешь. И я не считаю, что ограничена ты — ограничены как раз другие, в своём «отрицательно-прямом» понимании.       Та довольно усмехнулась, с лёгким звоном стекла касаясь бокалом чужого. Острый мыс её туфли мягко приподнялся до икры Ёнджуна и обратно, к лодыжке.       — За правильные ответы, — тостовала она, одаривая Ёнджуна очередным бордовым полумесяцем. — За «положительно-экспоненциально растущего» тебя.

✖✖✖

doomy — saint slumber

      Ёнджун не щадил чужой помады на губах и сам не боялся перепачкать в ней лицо. Он пылко отвечал на поцелуи, пробуя взять инициативу в свои руки, но ЧжинХи была так жарка и неподвластна, что он сокрушённо поддавался её напору, позволяя втолкнуть своё тело в собственную съёмную квартиру. Думать о том, был ли его сосед на месте, был ли он со своим грёбаным любовником или был явным свидетелем его интимного взаимодействия с женщиной, Ёнджун не стал. Как-никак, он платил за крышу над головой без скидок и поблажек, поэтому приводить в своё жильё кого-либо он имел все права и привилегии. Так же, как и этот явно хорошо сосущий Бомгю, который не задавался такими вопросами, подставляя свой зад под юного любовничка. Думая о нём, Ёнджун злился и всё настойчивее припадал к чужим губам, пробуя в них забыться. Выходило неплохо, ЧжинХи льнула всем телом, самостоятельно обнажаясь на ходу, успевая помогать и ему лишаться одежды. Весь их путь от двери до общего в зале дивана был усыпан предметами гардероба.       Ёнджун надеялся, что не спал. Полупьяным взглядом он тёк по контурам тела девушки, по выступающим тазовым косточкам, по втянутому животу, аккуратной небольшой груди с напряжёнными от его прикосновений сосками. Он впитывал её губы, стирал остатки бордовой помады влажным поцелуем, затем спускаясь ниже. Парень трапезничал: дегустировал языком впадинку изящной ключицы, оставлял алые букеты засосов на рёбрах и шее, игриво спускался губами к гладкому лобку, пока та не толкнула его на диван и не оседлала сверху. Он почти недовольно зарычал, оставленный без десерта, но его убедительно заткнули, переплетая языки. Ёнджун не знал, чего бы хотел больше — прокрасться пальцами в чужие тёмные волосы, сжать округлые ягодицы, что так близко прижимались к его стремительно отвердевающему члену, прильнуть губами к набухшим соскам и вобрать в себя, томительно посасывая. Сдавшись, он сделал всё это поочерёдно, слыша из уст девушки явное одобрение.       — Мгх... малыш, скорее... — страстно протянула она, с трудом отвлекая парня от собственной изнеженной груди. В тонких пальцах был зажат презерватив, и Ёнджун вновь поразился её расчётливости. И когда она только...       — Ну же... — нетерпеливо настаивала она, видя чужую медлительность. Парню не давали права даже думать, рассуждать и анализировать. Лишь подчиняться — Ёнджун добровольно раскатал презерватив на своём члене и был готов исполнить следующую команду, озвученную дамскими губами. Но вместо этого она с глухим стоном самостоятельно направила его налитую головку к своему влагалищу и томительно впустила в себя, медленно опуская бёдра до предела. Внутри было так влажно и горячо, что Ёнджун откинул голову на спинку дивана и неприкрыто застонал, чувствуя, что передышки ему не дадут: ЧжинХи амплитудно задвигалась, почти подпрыгивая в воздухе, и застонала так, что по стенам пошла глухая вибрация. «Что, если этот... спит?» — пронеслось в голове напоминание, что он живёт не один. Эта мысль улетучилась, стоило девушке вновь до конца вобрать во влажную себя весь его член и ускориться, лишая парня воли и дыхания. Лишая мыслей о патлатом соседе, который мог слышать его подругу и ночные утехи с ней.       «Похуй», — думал Ёнджун, устремляя свои бёдра навстречу активным движениям. Если он мог отомстить таким способом — лишить, как минимум, сна, прервать его, обескуражить, то не было смысла думать о неправильности. Не было смысла думать вообще с такой красоткой, которая завоевала всё его внимание и выбивала рваное дыхание из лёгких.       «Надеюсь, ты слышишь, ублюдок!» — отголоски злости вспыхивали в голове, почти затираясь новым хриплым стоном. Его ладони уютно разместились на чужих обнажённых бёдрах, активно вздымающихся и оседающих. Мягкость её кожи отвлекала от злорадных надежд, что сосед находился за стеной и впервые за совместное проживание лишён сна. Что он подорвался на кровати, сконфуженный инородными звуками, и прильнул ухом к двери, пробуя разобрать их и понять, что происходит. А может, прямо сейчас, в кромешной темноте квартиры, дверь была приоткрыта на щель, и Бомгю тоже... наблюдал? Видел ли он Ёнджуна, которого безропотно вытрахивали на диване? Который нескончаемо всматривался в дверь соседа, надеясь, что увидит просвет? Его заинтересованные голубые глаза?       Но никто не глазел втайне на соитие двух людей, никто не издавал и звука за стеной, и Ёнджун, отчаявшись в собственной несостоявшейся мести, переключился полностью на завоевавшую его член девушку, что жарко стонала и извивалась. Он притягивал её за талию, пытался обуздать пылкий пожар, но она вела в их игре и выигрывала, почти вынуждая его пальцы мелко трястись. Было так чертовски хорошо, что Ёнджун не слышал иных звуков, кроме собственного и чужого удовольствия. Впитывая очередной стон девушки, он и не заметил, как входная дверь квартиры со скрипом распахнулась. Не заметил, как в сгущённом мраке появилась ещё одна фигура, уставившаяся на их силуэты, прогладываемые в лунном отблеске.       Внезапно вспыхнул свет.       Внезапно мир приобрёл черты, линии, перпендикуляры, углы. Ровный контур рамы, квадратный коврик перед прямоугольником-дверью и единственно выбивающийся многополигональный сосед, чуть раскачивающийся, обтекающий. Он вяло цеплялся за тихо скрежещущую ручку и беззвучно плыл взглядом по двум обнажённым людям, что взаимно уставились в ответ. ЧжинХи лишь единожды шумно вздохнула, резко оборачиваясь на вошедшего, и замерла, прикрывая пальцами твёрдые соски. Но ни она, что удивительно, ни Ёнджун не были напуганы — последний и вовсе твёрже впился пальцами в медовые бёдра девушки и держал строго-отрешённое лицо. И почему-то, видя, как уголки тёмных бровей парня стремятся вверх, ему захотелось усмехнуться. Как и Бомгю, в тот самый раз.       — ...Оу, — разрезал сосед тишину, наполненную лишь хриплым дыханием, медленно прикрывая за собой входную дверь. Видимо, даже в его наркотически-обыденном состоянии вид перед глазами был сюрреалистическим: он, подобно гадюке, подпёр спиною дверь и затаился, неприкрыто скользя плетью-взглядом по обнажённой коже обоих. Каждый раз, когда Ёнджун видел парня в одежде, он поражался её наличию в его скудном гардеробе. И радовался, что сосед недостаточно чокнутый, чтобы расхаживать по улице нагим. В любом случае подобного он пока что за парнем не замечал.       Правда, тот не намеревался долго выглядеть адекватным: он уже с порога стал стягивать с себя широкую куртку, раскрывая нутро — торс с созвездиями мелких родинок и метеоритов-синяков просматривался сквозь тонкую сетчатую водолазку. За горловиной верхней одежды не было видно, но вот она, ещё его одна любимая дьявольская изюминка: грубый кожаный ошейник, подобный которому он видел на сторожевых псах с оскалистыми пастями. Такие, которые жадно вгрызутся в твои внутренности, если их спустят. Бомгю походил на такого рода зверя далеко не из-за одного своего ошейника, за которым периодически проглядывались мелкие следы пальцев-удавок. Его искусственные глаза пугали и страшили куда больше, особенно сейчас, когда он даже не намеревался никуда уходить.       Ёнджун не догадывался, что в своей схватке за территорию проиграет с обеих фронтов. Девушка с придыханием заговорила:       — Ты не говорил... что живёшь с соседом, — она адресовала реплику парню, секс с которым был резко прерван, вот только её глаза-крючки зацепились за нового персонажа. С длинными промелированными волосами, чуть небрежно растрёпанными, и светло-голубыми глазами-озёрами, в которые она хотела бы погрузиться, занырнуть, узнать что-то. Но они убегали по её силуэту, по её аппетитным формам и неприкрытому виду сзади, которого она совершенно не стеснялась. Скорее наоборот: она, чуть прогнувшись в спине, наконец отмерла и опустилась на член, который всё ещё был в ней. Она чуть слышимо выдохнула и остро улыбнулась смазано бордовым полумесяцем. — ...А жаль.       Слова ЧжинХи не дошли до логического утопшего в бренди мозгового аппарата и вовсе затёрлись возобновлёнными поступательными движениями. Внутри неё словно стало ещё влажнее, ещё лучше, она продолжала сжимать влагалище, не разрывая выстроенного с патлатым визуального контакта. Ёнджун сжал её бёдра в своих ладонях, чувствуя проскользнувшую голубую тень по его разбухшим венам, натянутым мышцам предплечий, откинутой на спинку дивана шее. По неприкрыто насмешливому взгляду.       — Не обращай на него внимания, — хрипло проговорил Ёнджун, смотря на расплывающегося в усмешке соседа, который упёр язык во внутреннюю часть щеки. «Значит, война?» — гласил его ядовито-голубой прищур и не сдвигающаяся с места позиция. Но Ёнджун осмелел настолько, что решил сдвинуть его самостоятельно, запуская первый противотанковый снаряд: двинул бёдрами навстречу пожару внутри ЧжинХи, сковал пальцами один из бордовых, подобно её пухлым губам, сосков и возобновил сладкую мелодию из диванного поскрипывания и женских стонов.       Она действительно почти не обращала на патлатого парня внимания. Ёнджун тоже внимания почти не обращал. Почти. Они оба, продолжив секс с ещё пущим рвением, так и не смогли полностью оторвать взгляд от парня, что медленно потёк, как призрачный силуэт по залу в его глубь.       — Не обращай внимания, как же, — тихо, почти заглушаясь чужими стонами, передразнил Бомгю, пьяно-вяло плывя по направлению в поиске алкоголя. Ёнджун хотел было победно позлорадствовать, когда патлатый действительно отпрял от двери и начал движение, правда, не в сторону своей комнаты. И то, что он продолжил маячить перед глазами, то ли пугало, то ли распыляло сильнее. И не только Ёнджуна, ведь пылкая ЧжинХи тоже прислушивалась к передвижению за спиной. Его руки стали путеводителем чужих ягодиц: он жадно впивался пальцами, устремляя девушку почти вытрахать себя на глазах соседа, приложившего к губам горлышко бутылки. И пока он делал пару глотков коньяка или спиртовой жижи, которую «коньяком» назвать было крайне сложно, его чуть сожмуренные от горького жжения голубые прицелы были наведены на Ёнджуна, наконец вступившего на путь вражды и сопротивления. Занявшего его любимый продавленный диван.       Последний боялся, что неприкрыто рассмеётся с сюра ситуации, в которой определённо выигрывал. Пока Бомгю не напомнил ему, насколько безумным он может быть:       — Ёнджун-а, ты мне тоже не говорил, что у тебя такой отличный вкус на девушек. А жаль, — его хрипло-низкий голос прошёлся бархатной вибрацией по стенам, забрался в ушные раковины, пролез глубже, в самое нутро, и сжал всё в тугие узлы. Даже собственный член беспричинно потянуло, далеко не из-за нового глубокого погружения в отвлечённую ЧжинХи. Та интимно посмеялась сквозь закушенные губы, обернулась через плечо, махнув тёмными волосами, и не собиралась останавливаться, вновь и вновь опуская бёдра навстречу плавным толчкам. Она касалась себя, поглаживала свои тазобедренные косточки, далее — руки Ёнджуна, что сминал её ягодицы, водила ноготками по обнажённой, более нескрываемой от любознательных голубых глаз груди. И каждое её движение было интимно-приглашающим, завлекающим.       — Можно... мне тоже? — промурлыкала ЧжинХи, кивнув на бутылку в руках парня.       Ёнджун не успел бы осознать происходящее, будь он на десяток градусов трезвее. Но размашистый темп чужих движений, довольный положением член, заставляющий подбрасывать собственные бёдра, всё глубже проникая в лавовое жерло пробуждённого вулкана под названием ЧжинХи, не позволяли его голове думать здраво. Думать рассудительно, когда опасный хищник начал приближаться к границе, переходя открытые рубежи. Он упустил момент, когда Бомгю с найденным единственным бокалом возвысился над ним, как палач с заведённой секирой. Всё потому, что Ёнджун припал к груди девушки, медленно, кончиком языка, пересчитывая её выпирающие рёбра и возвращаясь к ореолам сосков, обводя их рваный контур.       — Мм... Благодарю, — томно протянула она, замедляясь и перенимая вытянутый бокал. Капля, сбежавшая с губ и упавшая ровно в ложбинку груди, была без стыда слизана подоспевшим Ёнджуном, который вперился ощетинистым взглядом в голубые линзы и глубже, за их силиконовую преграду. «Не подходи», — казалось, источал он всеми фибрами, и Ёнджун верил в эту простую интерпретацию, но Бомгю использовал свой компилятор и извратил исходный код в «Подойди ближе», протягивая остатки алкоголя и ему.       Зрение превратилось в ленточное кино. Кадр — и рука ЧжинХи, что после пригубления вернула бокал, аккуратно легла на грудь патлатого и заскользила, плавно скатываясь вниз. Ёнджун жмурился, допивая остатки крепкого, но, открывая глаза, всё ещё оказался погружённым на голубое мутное дно. Бомгю смотрел на обоих поочерёдно, путая пальцы в длинных прядях девушки. Ещё кадр — ладонь ЧжинХи на чужой ширинке прощупывает почву на возможные неровности-бугры. Они были, очевидно упираясь ей навстречу, весь Бомгю недвузначно льнул к ней, пока она, с откровенным стоном, откинула голову. Ёнджун продолжал изводить её напряжённую грудь пыткой собственным ртом, намекая пристроившемуся патлатому, что лакомое место занято. Он наивно полагал, что правит над ситуацией. Но ни он, ни даже Бомгю не стояли у руля, барахтаясь за бортом. Их логово выкрали из-под носа и завладели, вместе с телами и разумами.       ЧжинХи — эта умелая правительница — медленно возобновила погружения на несменно твёрдом члене, не оставляя без внимания второй — не менее притягательный и активно твердеющий под тканью драных джинс. Бомгю облизал губы, толкнулся в чужую сжимающуюся ладонь и в сопровождении низкого стона ухмыльнулся, находясь под прицелом сразу двух пар глаз.       — Полагаю, я могу присоединиться? — подтвердил он вслух очевидное. Ёнджун не понимал, почему принимает ситуацию таковой, всё ещё визуализируя для себя продолжающуюся битву. Словно ему не положено терять лицо и давать заднюю, отнекиваться и пытаться вразумить девушку, что секс — создан для двоих. Но секс, в её не прямом-отрицательном понимании создан не только для двоих — он учёл это ещё в баре. Как и учёл то, что ей нравятся длинноволосые парни, как... Бомгю.       Пазл сложился, и он почувствовал, что проигрывает в разгар желанной победы. Но быть в отряде смельчаков под градусом хотелось сильнее, чем отвоевать жилплощадь у соседа, который пристроился за раскачивающимися ягодицами ЧжинХи, томительно скользя короткими облезло-чёрными ногтями по обнажённой коже. Та удовлетворённо заговорила в обрамлении рваного, сбитого дыхания:       — Я как ра-ах-з... сегодня чистенькая, мм! — по двум противоположным сторонам её шеи разместились рты — Ёнджун скользил языком по выступающей ключице, Бомгю оставил розу-засос, раскрывшийся алый бутон. Она задвигалась так активно, что стоны Ёнджуна перестали поддаваться контролю. Он глушил их в чужой обнажённой, чуть взмокшей коже, в украденных с распахнутых губ поцелуях. Пробовал спрятать свою уязвимость, в то время как Бомгю самолично обнажал её — всего себя, стягивая через голову прозрачную водолазку. Он вернулся к изучающей прелюдии, заводя руки ниже, скользя пальцами к груди, которая была завоёвана чужим вниманием. На ладонь Ёнджуна плавно прокрались сверху, сминая вместе с ним твёрдый, покрытый россыпью мурашек сосок.       Их взгляды встретились, переплелись, пока Бомгю вёл влажную дорожку от девичьей шеи к ушной раковине. Сквозь беспорядочные стоны послышалось лязганье ремня, шуршание джинс, нижнего белья: сосед вновь был в привычно-бытовом образе. Но в его свободной ладони был зажат объект, которому он дал следующее название:       — Будешь слат, милая? — каждое слово он выцеловал на девичьей челюсти, высокой скуле, пока её рука, заведённая за спиной, настраивала его и без того готовый к действиям член. Она, распахивая губы от очередного глубокого толчка внутри, довольно протянула:       — А ты подкован, — перед тем как добровольно прильнуть носом к миниатюрному сосуду с неизвестным Ёнджуну веществом. Он боролся поддакнуть: «Знала бы ты, насколько он подкован в этом», и всё ещё не верил в происходящее, думая, что Бомгю заигрался в противника. Что наверняка натянуто переступает через себя, играя совершенно неподходящую к его лицу роль. Так думал Ёнджун до того, как патлатый парень слился в глубоком влажном поцелуе с ЧжинХи, придерживая её за вытянутую шею. До того, как не раскатал по члену презерватив после глубокого вздоха из того же неизвестного сосуда, запах которого разносился по комнате и достигал даже его ноздрей. Сладкие пары удовольствия.       То, что Бомгю вошёл в неё, Ёнджун почувствовал и без её довольного стона: внутри влагалища стало ещё туже, одна из внутренних стенок начала упираться в его стиснутый член. А потом последовало движение, повторяющее его собственные, и всё воспламенилось. Разгорелось, как лесной пожар, всепоглощающий и необузданный. Стоны ЧжинХи были заглушены новым поцелуем, уже с Ёнджуном, который притянул девушку за волосы. Он боролся за право присвоения, наблюдая, как Бомгю, зацеловывая острые лопатки, развязно трахает её сзади. Бомгю, который не соотносился у него с женщинами по вполне оправданным причинам. И почему-то, смотря на соседа с этой стороны, он невольно... восхищался? Заглядывался?       В любом случае его глаза цеплялись за его набирающее темп тело слишком часто. И не только: смену по поцелуям саморучно переняли. Бомгю, вырывая у девушки гортанные стоны, утянул её в очередной поцелуй, перенимая инициативу. Ёнджун безучастно водил по женскому телу руками, боясь преждевременно кончить то ли от тесноты внутри, то ли от похабного вида перед глазами... Он воочию видел, как язык Бомгю переплетался с другим, как блестела на губах смешанная слюна. Слышал влажные звуки поцелуев, стоны обоих и невольно... хотел присоединиться.       Ёнджун точно сбрендил, когда прильнул губами к скуле отвлечённой девушки. Когда зацеловывал втянутую щёку, за которой находился чужой, не только её, язык. Он выкрал девичий рот насильно, утягивая за подбородок к себе: она не сопротивлялась, впиваясь в него страстным поцелуем. Теперь была его очередь, но Бомгю был непреклонен, не отступал: всё ещё находился в опасной близости, целовал линию челюсти, обхватывал девушку под горло, будто... направляя. Позволяя Ёнджуну всецело насладиться выкроенным мгновением власти.       И не сводил с соседа свои дьявольские голубые глаза.       Этот порок был поделён надвое: Ёнджун, подчиняя или подчиняясь, не смел сомкнуть веки полностью. Он мучительно напарывался на острие чужой ухмылки, позволяя ей проникнуть, вспороть собственную кожу. Не был в силах выпутаться из плена чужого проникающего взгляда. Ещё немного, и он почувствует на своих губах бархат его хриплых стонов. Ещё ближе, ещё порочнее, в самое пекло за чертой.       Веки сомкнулись, и Ёнджун больше не ведал, чьи корни волос стискивал от приближающегося оргазма. С кем делил жаркое дыхание, чей стон выкрал, прокрадываясь языком на опережение. Кто окольцевал его под горло и настойчиво тянул ближе, не прерывая долгий развязный поцелуй. Зажатая меж двумя телами девушка горячо стонала, умоляла не останавливаться, опаляя кожу на его ключице пылкими молитвами. Ёнджун слушал её голос, исходящий будто из-под толщи воды, слушал пульсацию собственных вен, бурлящей крови. Чувствовал во рту привкус вишнёвого табака, дешёвого алкоголя и какой-то тонкий, химически-неопознанный, что шёл вразрез со вкусом поцелуя ЧжинХи. Но Ёнджун вёл битву вслепую, не желая осознавать, что противник облачился в лже-соратника. В лже-искусителя, что умел так сокрушающе-страстно целоваться.       Тело ЧжинХи натянулось струной и начало мелко подрагивать. Она вся сжалась, обхватывая пульсирующий член Ёнджуна, чей рот внезапно досадно освободился. В ушах бил пульс, мир уходил из-под ног, тело будто вздымалось ввысь в предвкушении разрядки, и всё, что он видел перед глазами в мутном зрении: как Бомгю заломил руки девушки за спину и амплитудно начал выдалбливать из неё остатки кислорода. И когда его запасы иссякли, он перекрыл его доступ полностью, сводя свои пальцы на её тонкой вытянутой шее. Её рот немо распахнулся, скуляще-хриплое: «Я.. с-сейча-...!» застыло в воздухе, перебиваясь активными звонкими толчками. Бомгю низко рычал ей на ухо:       — Давай, милая, кончай, — он почти втрахивал каждое слово в её тело, всё глубже и настойчивее. Глаза ЧжинХи безвольно закатились от удовольствия, а хриплое дыхание, пробивающееся сквозь удушье, по нарастающей усилилось. — Кончай, кончай...       Бомгю низко рычал ей на ухо. Тогда почему искусственно-голубая радужка была направлена в сторону Ёнджуна, который растёкся по спинке дивана, подкидывая бёдра с ним в синхронном темпе? И почему он сам упивался не только женским сладким наслаждением, но и развратным мужским, с каплями пота, падающими с виска, властным командным голосом, прерывающимся на хриплые стоны?       «Porno mo-o-ovie-e-e», вот в чём было дело. Только живое, широкоформатное и детальное до каждого чёртового пикселя. В котором Ёнджун самолично принимал участие. Он столько раз видел, как Бомгю безбожно вытрахивали, а теперь видел, на что он сам был способен. Когнитивный диссонанс. Раскол сознания с послевкусием вишнёвого табака. Невероятно возбуждающее и безумное одновременно.       — Кончай, — острая, как бритва, линия оскала и гортанные стоны были обращены к Ёнджуну. И когда голос девушки выстрелил в оргазмической агонии, разливаясь вибрацией в четырёх стенах спящего дома, он почувствовал, как растворяется. Желудок подхватило, всё сжалось, словно он медленно падал в бесконечную расщелину. Парень до боли сжал чужие крупнодрожащие бёдра и глубоко толкнулся в девичье тело, бурно изливаясь. Внутри всё пульсировало, обжигало, сдавливало, и Ёнджуну в какой-то момент показалось, что он чувствует даже то, как и Бомгю, рвано толкаясь в анальный проход, кончил следом. Или он уже совсем сошёл с ума от обострившейся чувствительности. Или из-за чужих голубых глаз — самонаводящихся ракет, чьей целью парень был.

✖✖✖

      Ёнджун хлопнул входной дверью. Откинул сланцы в сторону и скинул куртку, которая, кажется, принадлежала Бомгю, судя по запаху химозных сигарет. Усаживая ЧжинХи в такси, он больше не чувствовал себя экспоненциально-растущим, лишь нулём, началом координат без движения:       «— Передай своему соседу от меня пламенный поцелуй. Он невероятный!» — бросила она на прощание, так и не попросив номер или предложив свой. Кажется, Ёнджун был вдоволь исчерпан и высушен ею без остатка, и сухая оболочка парня грузно поволоклась домой, всё ещё пьяно покачиваясь. Ёнджун несильно горевал, ведь, признаться честно, такого секса у него никогда не было. Такого развязного и жгучего, переходящего все доступные границы. И удивительно, что он не ринулся в бой отвоёвывать собственную территорию. Просто предпочёл не думать о том... что произошло в страстном порыве, определённо по инерции. По стечению обстоятельств, ему не подвластных. Вероятно, пары вещества достигли его носа тоже, и он позволил себе больше, чем должен был.       Но если спросить Ёнджуна, было ли это ошибкой, он не посмел бы соврать. Но и сказать прямо, что этот Бомгю чертовски хорошо целуется, навряд ли смог бы.       Он сохранял хладнокровие ровно до того момента, пока его с порога не подловили два насмехающихся голубых огонька. Бомгю вальяжно разлёгся на излюбленном диване, медленно втягивая в себя никотин. И вдруг внезапно кивнул на свободное место у своих обнажённых ног, словно предлагал... присоединиться.       И Ёнджун... совсем осторожно и недоверчиво, уселся рядом, радуясь, что пах соседа прикрыт его же нижним бельём. Парень объяснил своё согласие на временное перемирие слабостью в ногах после секса, лёгким головокружением от бренди, общей усталостью. Но не закравшимся любопытством, которое он в упор игнорировал зародышем внутри. Правда, зигота подала первые признаки жизни и заговорила в утробе, проявляя свой зачаток:       — Разве ты не?.. — после продолжительной паузы глухо обронил Ёнджун, так и не озвучив очевидную ориентацию соседа. Он искоса следил, держал на макушке затаившегося перед нападением парня, что продолжал плотоядно ухмыляться и нарочито медленно выдыхать никотиновый дым.         — Не... гей? — острое лезвие улыбки вытянулось вбок. Ёнджун подавил желание отвести взгляд, продолжая насильно напарываться на чужие искривлённые в усмешке губы. И зачем-то возвращался мыслями к тому, что всего некоторое время назад к этим самым искусанным губам с пристрастием припадали собственные. — Разок увидел член у меня во рту, так сразу крест поставил?       Ёнджун прищурился, словно используя собственные веки как баллистические щитки. Сглатывая ком волнения, он заметил, как голубые линзы проследили движение его кадыка. Перед ним смертоносный хищник, который, к его счастью, был сыт и доволен.       — Ты снимаешься в гейской порнухе и трахаешься с какой-то малолеткой. Пока всё сходилось.       Хищник игриво посмеялся.       — Секс — есть секс, зануда. С парнем, с девушкой — он всегда хорош равнозначно, если... уметь трахаться, — шлейф вишнёвого табака свербел в носу, и Ёнджун невольно скользнул взглядом в поисках собственной пачки сигарет. Опрометчивое решение: стоило ему отвлечься, выйти из безопасного укрытия, как стопа патлатого зверя медленно заскользила по дивану, всё ближе подкрадываясь к разведённым ногам жертвы. — А ещё это один из способов получения сильнейшего удовольствия. Выброс кипы гормонов, равноценных дури, только бесплатной. Почему я должен себя ограничивать?       Нервное копошение в карманах — сигарет не было ни при нём, ни на видимой территории квартиры. Ёнджун досадно выдохнул, вновь возвращаясь к разговору.       — Тогда почему... именно гейское порно? — он скептически оглядел скользящую по обивке ступню, полагая, что от наркотической эйфории у патлатого разъезжаются ноги. А тот лишь прицеливался, готовился к нападению.       — Платят больше. Я не брезглив, вынослив и хорошо притворяюсь, даже если ёбырь мне совершенно не нравится. Ещё мой типаж довольно популярный, да и сосу я что надо... — Бомгю пару раз толкнул язык в щёку, переключая на себя внимание от заготовленной атаки. Ёнджун повёлся, невольно возвращаясь мыслями к дверной щёлке и звукам влажного минета, упуская из виду одну деталь, что через мгновение упёрлась между его расслабленных ног. Но более не расслабленных. — Хочешь, кстати?-...       — Нет, — отрезал Ёнджун, резко откидывая от себя чужую стопу. Курить захотелось с двойной силой, он дёргано поднялся с дивана, ловко уворачиваясь от насмешливого взгляда соседа. И даже пробуя скрыться из чужого поля зрения, рыская на кухне в поисках пачки сигарет, он не улизнул от голубых глаз. Бомгю, откинув голову на подлокотник дивана, в перевёрнутой перспективе продолжал следить за парнем и гадко улыбаться, словно его шалость обернулась успехом.       — Эй, да ладно, Ёнджуна-а... Поверь, тебе это тоже понравится.       — Завали, — рыкнул тот на это ехидное «тоже». Старательно думая о дозе никотина, он осмотрел подоконник, залитый лунным светом, и удовлетворённо выдохнул, хватаясь за знакомую пачку своих сигарет. Радовался Ёнджун недолго — стоило почувствовать вес упаковки и бесшумно потрясти её, как он грузно выругался. — Да блять...       Спасения не было. В этом чёртовом доме везде были расставлены ловушки, умело замаскированные капканы и мышеловки. И сколько бы Ёнджун не напарывался на них и сколько бы впоследствии не огибал их, маневрируя между установленными минами, то всегда проигрышно напарывался на чужой голубой прищур и подрывался, раскрывая себя.       Бомгю вытянул руку, снисходительно предлагая собственные сигареты. И томительно затянулся, будто издевался, выжидая чужой реакции.       «Перебьюсь», — закусив щёку изнутри, Ёнджун натянул фирменное равнодушие, и пока оно не дало очевидные трещины, поспешил скрыться в дверях собственной комнаты. Патлатый подловил его даже здесь, растирая в труху актёрскую серьёзность: Ёнджун ещё не успел ухватиться за дверную ручку и скрыться, как до ушей донеслось хриплое дуновение:       — ...Всё ещё хочешь, чтобы я умер?       Он лихорадочно вздрогнул и застопорился, словно под ногами оказались зыбучие пески, утягивающие его в неизвестность. И чтобы не провалиться окончательно, Ёнджун предпочёл выглядеть глухим и глупым, нежели сострадающим, выдавая масляную каплю вины за сказанное.       — ...Что?       Бомгю хмыкнул, махнув головой, словно сам не разобрал собственных вырвавшихся слов. Кажется, даже он предпочёл выбрать иной путь, не раскрывая истинных намерений. Острие улыбки вновь растянулось на лице. Ёнджун хотел что было силы дёрнуть ручку двери и скрыться от этих насмешливых дуг-глаз, но не успел, поражённый внезапным ответом.       — Говорю, спокойной ночи... сосед.       «— Не в этой квартире. Не рядом с тобой», — подумал Ёнджун, завершая этим бесконечный день.