the neighbour.

                    «Его молчание пугало куда больше, чем несдерживаемые рыдания по ночам или растянутый по лицу оскал при пересмотре отснятого в студии порнографического материала. Когда он притворялся призраком с выцветшими глазами — оставалось лишь затаить дыхание и ждать, гадать, что он задумал. Но его следующий шаг было трудно предугадать, он шёл по иррациональной тропе, напролом предписанному логикой пути. Вольный зверь, разгуливающий по своей территории и принюхивающийся к неумерщвлённой жертве, которую беспричинно решил приютить».

✖✖✖

      

iseeblue — window

      Ёнджун продолжал удивляться на протяжении последующего месяца. Каждое утро он просыпался в тишине, под вой собственного будильника, а не соседа, который мог потревожить его сон куда раньше или и вовсе лишить покоя.       Ёнджун смотрел на своё пришедшее в норму лицо без синевы под глазами и пролёгшими от усталости морщинками в уголках глаз. Прислушивался к звукам в квартире перед тем, как выйти из собственной комнаты, и удивлялся вновь той затаившейся тишине, внезапно поселившейся в съёмной квартире. Прошла неделя, две, три, а сосед, казалось, потерял какой-либо интерес к его персоне, лишь фантомными очертаниями выдавая себя на диване. Связано ли это было с произошедшими между ними событиями или из-за повышения дозы порошка, который всё чаще заменял ему алкоголь в кофе — неизвестно. Ёнджун и вовсе не имел желания рассуждать о причинах внезапных перемен, смиряясь, наконец, с тихой жизнью, позволившей вновь переселиться на общую кухню из собственной норы.       Но ощущать себя в полной безопасности не получалось — этот новый безмолвный Бомгю был непонятен и так же страшен, как и прошлая обезумевшая версия. Его тусклый, полуспрятанный под веками взгляд часто проскальзывал по профилю Ёнджуна, пока тот сосредоточенно перебирал символы клавиатуры, чертыхаясь из-за очередного писательского ступора. Пока нервно покусывал подушечку большого пальца, пока невыносимо хмурился, цедил неразборчиво ругательства сквозь зубы, а затем вновь вспыхивал, барабаня по клавишам.       Пока пристрастился курить на общей кухне, перебивая своими сигаретами вишнёво-химозный запах, пока молча перечитывал написанное, откинувшись на спинку стула, и убеждался, что очередная рабочая статья, вышедшая из-под его пальцев, всё так же ничем не примечательна. Ёнджун иногда ловил скользящий взгляд, но патлатый делал вид, что его не заботит чужая вскинутая бровь. Он начинал пожёвывать фильтр зажатой в зубах сигареты или поправлять резинку нижнего белья, которое удивительным образом стало на нём появляться, и вынужденно, почти нехотя, отворачивался, скрывая своё потустороннее присутствие.       Единственное, что было неизменно — его ночной недоплач-недосмех за дверью личной комнаты. Но Ёнджун учился привыкать даже к тому, к чему привыкнуть было крайне сложно.       Например, к тому, что молодой парень Кай продолжал появляться в стенах их квартиры, иногда волоча почти бессознательного Бомгю за собой. И их времяпрепровождение не всегда вытекало в очередной секс, они могли либо употреблять вместе, либо пить, разнося пары какого-то дешёвого пойла. «Метис?» — подумал однажды Ёнджун, отвлекаясь от статьи про открытие скромного кафе в паре кварталов и, наконец, разглядев вошедшего высокого парня. Очередной раз, когда Бомгю вяло цеплялся рукой за его шею, а второй, не менее вяло, махнул в сторону соседа и шумно усмехнулся. Было ли это «Привет, я вернулся» или «Хватит пялиться» — неясно. Но Кай в такие моменты почему-то улыбался без причины, и улыбка его была покрыта налётом вины и неловкости. Взгляд же, наперекор, всегда был жалостливо-тоскливым. Он оглядывал им Ёнджуна всего мгновение, затем скрываясь за дверью с обдолбанным Бомгю, который просил либо дополнительной дозы, чтобы заглушить нечто рвущееся внутри себя, либо секса, но больше без актёрски-слащавого: «Выеби меня!».       Их редкий секс и правда начал походить на обычный, и только в эти моменты Ёнджун продолжал сбегать в нору, чтобы не слышать напоминания об отголосках ночных сладких кошмаров. В них не было ЧжинХи, этого прекрасного третьего звена, и от этого становилось тошно до дури.       Тошно — что после пробуждения он продолжал чувствовать этот фантомный привкус вишнёвого табака и без причины трогать собственные сухие губы.       Впрочем, в основном качество жизни Ёнджуна можно было описать как сносное. Если не приглядываться через иллюзорное закрытое окно на соседа, делившего с ним молчаливые вечера. Если не всматриваться через слой толстого стекла, как каждый раз, стоило Ёнджуну подловить его морозный взгляд, тот приоткрывал губы и замирал. А затем оглушающе-тихо выдыхал, будто не намеревался заговорить.         В один из вечеров безуспешного гипнотизирования текстового редактора, в котором за последний час появился лишь жалкий абзац его истории, Ёнджун решил приоткрыть небольшую форточку повисшего окна между ним и соседом.       — ...Ну что? — в этот раз Ёнджун перехватил его взгляд на своей нервно притоптывающей стопе. У него так давно не получалось написать что-то стоящее в продолжении собственной книги, что он начал бояться увидеть в этом месяце одобрение издательства и не найти, что им предложить.       Сквозь появившуюся щель потянуло сквозняком:       — Ты... — Бомгю осторожно и почти опасливо обернулся всем корпусом к соседу, прищуриваясь. Он не понимал причины, по которой щеколда на окне внезапно отворилась. — Ты... типа, программист или что?       Форточка скрипнула из-за поднявшегося ветра, пропуская сквозь себя его освежающий порыв. Ёнджун не сдержал тихий смешок.       — Я? Программист? — скептически переспросил он, проигрывая растягивающейся по лицу усмешке. Так, словно сосед рассказал ему остроумный анекдот.       Уголок губ Бомгю дрогнул. Он казался обезоруженным чужой приоткрытой линией улыбки.       — Ладно, согласен... будь ты программистом, был бы умнее не жить здесь, — сосед подпёр щёку рукой, старательно скрывая вовлечённость в разговор. — ...И позволял бы себе что-то разнообразнее безвкусных хлопьев на завтрак. Хотя, я не ебу, что едят программисты.       — По-твоему, они питаются синтаксическим сахаром, а перекусывают выжимками из жизни Ады Лавлейс? — Ёнджун вновь хмыкнул, находя собственную шутку довольно смешной. Бомгю растерянно нахмурился.       — Ладно, зануда, раз ты не программист, то что ты там так старательно строчишь?       Ёнджуну либо вновь не хватало общения, либо он легкомысленно расслабился, смиряясь с заточением с чудовищем, и было действительно открыл свой рот, чтобы поведать о сотнях однотипных статейках, как... Бомгю небрежно добавил вдогонку:       — ...Любовные романы, что ли?       Форточка захлопнулась с треском обшарпанной рамы и вибрацией хлипкого стекла. Сквозь закрытое окно вместе с Бомгю на него смотрела бывшая, во взгляде которой были лишь жалость и отчаяние:       «— Прошу, просто найди нормальную работу...» — обесценивающе молила она каждый раз, когда Лилит вновь отказывали. «— Забудь это, ты только мучаешь нас», — приписывала она себя к чему-то личному, чем Ёнджун делиться не намеревался, хоть и называл их жизнь «совместной». Бывшая ждала, когда он остепенится и сконцентрируется на создании семьи, а Ёнджун думал, как вдохнуть в Лилит жизнь и познакомить с хорошим редактором. Бывшая работала лаборанткой в фармацевтической компании, участвовала в тестировании лекарств, вероятно, спасала чьи-то жизни. Ёнджун губил свою, иногда напиваясь в обнимку с отвергнутой Лилит, и уходил в себя, не подпуская бывшую в свой пошатнувшийся мир.       Он думал — его не понимают. Бывшая, вероятно, не знала, как понять бессонные ночи за ноутбуком, а не с ней в кровати, не знала, как относиться к вечно обновляющейся бутылке коньяка в холодильнике, ежемесячным баррикадам в их разваливающихся отношениях. Но Ёнджун думал — его определённо не понимают.       Крышка ноутбука резко захлопнулась. Парень встал из-за стола, сбегая по спасательному маршруту в свою нору. Но перед тем, как скрыться от распахнутых голубых глаз, залатал на ходу маску безразличия и в ответ на прилетевшее в спину «Эй!» сухо бросил:       — Забудь, я — программист, — и вновь оказался в своём мире, ключ от которого хранился в единственном экземпляре.

✖✖✖

      Он держал его, как и каждый месяц до этого. Тонкий конверт бумаги, как родной, местился в мелко подрагивающих руках. Всё повторялось из раза в раз, а фантомный голос бывшей, призывающий смиренно сдаться, ударил в голову вместо мигрени. Или это она и была, а у болезни проявился отчётливый, такой навязчивый речитатив?       Лилит перебрали все слои одежды, каждый лист, оставили на её коже новые отпечатки пальцев и прожгли алым клеймом отказа, вдоволь насытившись. Но так и не нашли того, что закладывал Ёнджун между строк для самых зрячих и цепких. Но, крепко сжимая конверт в руке, он решил — ещё раз. Он попробует ещё раз, перепечатает главы — освежит Лилит, приведёт её в порядок, убрав всю изношенность и следы чужих пальцев. Желтизну, искривлённые от частой вычитки уголки. Лилит суждено искать своё мирное пристанище, искать дефицитное понимание во внешнем мире, искать себя. И Ёнджуну суждено идти напролом устоявшемуся мнению, что детские мечты остаются мечтами, погребёнными под годами взрослой жизни.       Вот только то, что взрослые — те же дети с иными ценностями и темами для разговора, никто не понимает.       Ёнджун, уже было расписав в голове распорядок дня, услышал тихую вибрацию смартфона, хранящего молчание уже очень давно. Высветился номер, который когда-то был записан в контактной книге единственным, но Ёнджуну не нужно было знать имя, видя знакомые цифры. Лилит была оставлена на диване так, будто её просили подождать. И пока создатель всё ещё неверяще и приглушённо общался с бывшей, судорожно куря около окна, из туалета, насухо растирая рот, вышел Бомгю. Ёнджун мог бы почувствовать его присутствие спиной, если всё ещё находился в их поделённом надвое мире-жилище. Но тонкий голос на другом конце сети обволакивал его тело, унося в иное измерение, походящее на квартиру бывшей. Перед глазами материализовалась не стеклянная банка с пеплом на обшарпанном подоконнике, сквозящем из щелей, а глиняный горшочек с суккулентом Джонатаном, который они посадили вместе. Из окна теперь виднелась небольшая аллея, выделяющаяся в осенний сезон ало-золотыми переливами крон и шелестящими танцами листьев. Они с бывшей иногда прогуливались там, вместо обещанных Ёнджуном свиданий, когда денег совсем не хватало. Ему казалось, что именно из-за этого у неё такой вечно тоскливо-разочарованный взгляд.       «— ...Джонатан заболел. Начал подсыхать, даже не знаю, что-...» — тихо, еле дыша делилась она, и Ёнджун чётко представлял её дрожащие ресницы. — «Когда поливал ты, всё было в порядке».       Неужели она звонила только за этим?       — ...Конец сентября... может, ему не хватает солнечного света? — слова ещё никогда не давались так тяжело. Они скопились в его лёгких грудой острых обломков и раздирали грудь, стоило ему приоткрыть рот.       «— Может, и правда не хватает...» — по звуку, она выдохнула и, по ощущениям, горько улыбнулась. Бывшая без необходимости повторила. — «Не хватает...» — а затем, набрав в грудь воздух, мнимо перекрывая этим дыхание Ёнджуна, быстро проговорила. Будто боясь, что вызов вот-вот завершится. — «Как твои дела?»       Вероятно, если бы Ёнджун слышал себя ушами Бомгю, то заметил, как болезненно дрожит собственный голос. Если бы видел себя со стороны глазами соседа, что тёк взглядом по округлённой, сгорбленной над пепельницей спине, подметил, как сильно побелели пальцы, впившиеся в подоконник. Они болтали, как люди, между которыми ничего больше не было, но будто бы было нечто незримое, похожее на одержимую привязанность и отторгаемую тягу. Ёнджун успешно побеждал в себе зачатки этих недугов, но после окончания холодной войны с соседом с горечью понял, что тоже хочет знать многое.       Но вместо: «Ты тоскуешь по нам?» он осторожно спросил про рабочие будни и новые фармацевтические патенты. Вместо: «У меня есть ещё один шанс всё исправить?» он глухо посмеялся с её совершенно несмешной шутки. И вместо: «Я думаю о тебе» он и вовсе ничего не сказал, лишь слушая её вкрадчивый голос на расстоянии десятка километров.       А Бомгю, затаившись на диване, слушал его, вяло ворочая папку с бумагами.       Когда с трудом выдавленное: «Пока» на её тихое: «Рада была слышать» огласило завершение телефонного разговора, Ёнджун уже был один. Материально, относительно комнаты, в которой находился. Но ментально его окружал ливень вопросов, обрушившийся с ясного моноголубого неба. Когда он удалял её номер, думал, что следует примеру, а не обиде.       Зачем она звонила? Зачем, перечеркнув всё, вновь наносит рваные графитные линии?       Он топил их в дýше, стоя с добрый час под струёй воды. Подпирал кафель перед собой и из раза в раз прокручивал разговор, который с каждым повторением будто отдалялся, становясь мифическим. Нереальным. Он даже проверил журнал вызовов, чтобы убедиться, что явно нездоров, но, увы, он определённо был таковым. И в этом горе. Ёнджун попробовал запить его терпким коньяком сомнительного производства и перестать думать о том, о чём думать больше нельзя.       И фантомно чувствовать то, чего давно уже не было.       Спустя только пару часов, найдя себя рассматривающим совместную фотографию с бывшей, которую он так и не смог удалить, Ёнджун вспомнил о Лилит, так досадно позабытой. Он успел оглядеть апартаменты на наличие конверта, как из двери смежной комнаты вальяжно вышли. Кажется, в Бомгю было около двухсот миллиграмм мефедрона и ещё что-то пострашнее наркотического опьянения.       И он резко двинулся, плевав на незримо воздвигнутое окно. Наглухо закрытые щеколды, непроницаемые мутные стёкла. Бомгю развеял стоящий перед глазами Ёнджуна образ рамы, ворвавшись в личные границы. Он всем весом грохнулся на соседний стул, пододвигаясь ещё ближе. Ножки неприятно заскрежетали по дешёвым половицам.       — А что дальше? — только и протараторил он, бегло облизывая сухие губы. Весь его корпус прильнул вперёд, словно первое слово, что сорвётся с уст Ёнджуна, утолит его жадное любопытство. Но последний не понимал источника этого голубого свечения в чужом взгляде.       — ...Чего?       — Говорю, — Бомгю внезапно хлопнул по столу с глухим звуком, и Ёнджуну пришлось опустить крышку ноутбука, чтобы понять причину его ненасытности. И когда наконец понял, почувствовал, как гнев, моментально закипев, опалил горло. — Что там дальше?       — Какого х-... — проскрежетав стеклянным тоном по кремню, Ёнджун рывком вырвал заложницу Лилит из-под чужой ладони, держась, чтобы не воспользоваться беднягой, как хлыстом. По лицу Бомгю проскользнуло удивление и исчезло, стоило соседу впиться в него испепеляющим взглядом. — Нахера было трогать мои вещи?       Сосед вальяжно растёкся по стулу, вытягивая тонкие ноги. Поджал губы, словно был действительно обижен, шмыгнул, игнорируя чужие раздувающиеся от ярости ноздри и напряжённые плечи.       — Ты был слишком занят беседой со своей... полагаю, девушкой? В этот раз я решил тебя не отвлекать.       Это язвительное «в этот раз»... Ёнджун сдержал агрессию в узде с особым усилием, чтобы не стереть ею расползающуюся кривую усмешку на лице напротив.       — Сгинь, — проскрежетал парень сквозь зубы, показательно возвращаясь к вновь раскрытому ноутбуку. Он мысленно латал разгромлённое окно между собой и соседом, визуализируя за стеклом непроглядную стужу с белыми хлопьями снега. Чтобы не видеть бледного призрака рядом с глазами цвета вечной мерзлоты и не менее колкой, как ледяные пики айсбергов, усмешкой.       — Я пытаюсь, — он глухо рассмеялся, вновь влажно шмыгая. — Но мне правда интересно... неужели Лилит сможет выйти из этого дерьма? Как?       Ёнджун дёрнулся, запнувшись. Он не знал, на что решил ответить: то ли на суицидальную шутку, которую спровоцировал сам, то ли на упоминание имени героини и сюжета, который никогда не обсуждал с кем-либо. У бывшей всегда были дела поважнее, чем его исписанные листы в столе. Её интересы были зрелей, глубже и приоритетнее. Так думал Ёнджун, когда она рассказывала о формулах новых разработок и выведенных синтетических соединениях. Думал и предпочитал не говорить о запутавшейся в себе Лилит.       И слышать её имя с чужих уст оказалось ужасающе странно. Так, словно Бомгю распотрошил его грудную клетку и сейчас разглядывает кровавые внутренности.       — ...Я, — Ёнджун прокашлялся, скашивая глаза на пустой текстовый редактор. — Я ещё не знаю. В процессе.       Бомгю раздосадованно промычал, поджимая губы. Вновь шмыгнул, поёрзал на стуле, подпёр голову рукой — делал всё возможное, чтобы с тяжким трудом возводимое окно между ними развеялось. Но Ёнджун упорно не замечал стекольную пыль в воздухе, когда с опаской косился на соседа, явно не намеревающегося заканчивать внезапный диалог.       — Вопрос! — встрепенулся Бомгю после паузы, важно поднимая палец. — Насчёт Лос-Анджелеса, наводку про которую она узнала из, прости, тематического форума? Без обид, но информацию про папочек-сутенёров вряд ли можно найти так просто...       Ёнджун хотел было вставить свои пять копеек, но кошелёк аргументов оказался пуст. Он упустил момент, когда мог заткнуть парня, и тот воспользовался этим:       — ...Да и как она выйдет из игры, если её вряд ли отпустят? Ты пишешь: «Будь в её бумажнике ещё пара сотен баксов, она уже была бы под палящим солнцем Мальдив, а не занималась автостопом на безлюдной трассе». Ты действительно думаешь, что дело в деньгах?       — Разве в нашем мире деньги не являются универсальным решением проблем? — Ёнджун скептически выгнул бровь. Ведь не только кошелёк аргументов был пуст, но и реальный.       — Если бы было всё так просто, — сосед горько хмыкнул перед тем, как вытянуть руку, демонстрируя зажившие, но всё ещё буро-пугающие следы медленного умерщвления. Проколы-точки покрывали бледный сгиб локтя, как россыпь родинок, и были не менее опасны, чем эти невинные раковые бомбочки. Ёнджун, затаив дыхание, как по созвездию, вёл взгляд от одной микрогематомы к другой. — Вот, где все мои деньги. В зависимости.        — Ну и... что ты хочешь этим сказать? — Ёнджун сглотнул, чувствуя неясную ответственность за чужое откровение. Он столько раз видел эти раны на чужой коже, но никогда не удостаивался персональной демонстрации. Лишь подсматривал, не дыша. А теперь, теряясь, не знал, как смотреть.       — То, что выйти из этого сложнее, чем ты думаешь, — Бомгю дёргано убрал руку, словно показал слишком многое для себя. Словно не ходил обнажённый до этого. Благо сейчас на нём были тёмные боксеры, из-под резинки которых выглядывали новые фиалки-синяки. Жёлто-фиолетовые. Интересно, как дорого стоил этот букет? Сосед продолжил: — Будут удерживающие причины, — он поднял раскрытую ладонь, загибая пальцы. — Наркотики, алкоголь, шантаж, бедность... насилие? В этом бизнесе слишком много дерьма, чтобы завязать. Так как ты решил спасти эту свою Лилит?       — Я не-... — парень запнулся, оступившись о впившиеся в него голубые глаза. Беспричинно в это мгновение его словарный запас полностью иссяк. Сосед бурил в нём глубоководную скважину в самостоятельном поиске ответов, но, поняв, что в сквозном отверстии искать нечего, усмехнулся:       — Ты не спасёшь её. Потому что ни черта про это не знаешь.       — Как и любой писатель-фантаст, выдумывающий собственную реальность, — попытка защиты оказалась провальной. Бомгю вновь влажно шмыгнул.       — А ты разве писатель-фантаст? Или Лилит, на самом деле, прилетела с Венеры? — хмыкнув, сосед резко подорвался с места, выуживая из кухонной тумбы пачку сигарет. Фантомный привкус вишнёвого табака вновь появился на корне языка, и Ёнджун рефлекторно сглотнул, пытаясь избавиться от него. Не помогло. И только поэтому он присоединился к спонтанному перекуру, закусывая фильтр своей дешёвой терпкой сигареты. Он отмахнулся от услужливо протянутой зажигалки, но Бомгю всё равно довольно усмехнулся. Оба крепко затянулись, откидываясь на спинки своих стульев. Сосед закинул одну ногу на другую, и Ёнджун невольно скользнул взглядом по разбитым острым коленям, по стёртой красной коже на тонких лодыжках, и картины, что визуализировались перед глазами порнографическим ужасом, были слишком живые.       Как он мог верить в спасение своей Лилит, если человек, сидящий в полуметре от него, на своём примере делал из него твёрдого атеиста?       Выпустив пару сизых колечек в потолок, Бомгю вдруг заискивающе заговорил:       — Зачем писать о несуществующем образе, который нужно продумывать? В твоём случае ещё и досконально изучать, — в очередной раз влажно шмыгнув, Бомгю коснулся подрагивающими костяшками пальцев своего носа и скосил глаза на них. А затем, что-то рассудив, вернулся к разговору, принимая привычно-вальяжный вид. Кажется, он намеревался сказать что-то, что явно не придётся по душе недоверчиво прищуривавшемуся Ёнджуну. — Я мог бы... сэкономить твоё время на поиск достоверного источника информации. Так сказать, стать твоей Лилит во плоти, которая тебе сама всё и расскажет.       — О чём ты?..       Сосед вскинул подбородок, беспричинно гордо ухмыляясь. А затем начал вещать так помпезно, что Ёнджун подумал, что парень перед ним словил наркотический трип. Или даже он сам.       — Пиши обо мне! — сосед вдруг взмахнул руками, словно это сама собой разумеющаяся идея. Его ладонь вела по пёстрой афише вышедшей книги, которую ему явно подкинуло воспалённое воображение. — Маргинальная драма про моральное падение и сексуальные аддикции, приправленная наркотическим ассорти. Считай, новый бестселлер.       Ёнджун было подумал, что ослышался, но удовлетворённая улыбка на чужих губах не оставляла на это шанса. Он моментально стёр её, удивляясь эффективности брошенной фразы:       — Думаешь, твоя жизнь будет кому-то интересна?       Уголки губ соседа сокрушённо поползли вниз — Ёнджун прекратил ухмыляться тоже, без причины. Его внезапно посетило противное чувство дежавю — он повторился, тот случай к призыву смерти. Бомгю выглядел преступно уязвимо, и почему-то Ёнджун чувствовал неясную вину за это.       Патлатый горько хмыкнул, потупив огненный до этого взгляд. Превратил свои глаза в привычную мерзлоту, пряча их за густыми ресницами. Опустил голову, влажно шмыгнув. Опять.       — ...Может быть, — тускло отозвался он. — Думаю, если бы сам прочёл нечто такое в свои наивно-невинные пятнадцать лет... всё было бы иначе. Всё было бы... определённо иначе.       Очертания воображаемой форточки дребезжали крепежами, так и норовя слететь с петель. Почему... почему Ёнджун испытывал это нестираемое, масляное сожаление? Разве его сострадания хватило бы на потерянного юношу, который шёл рука об руку с собственным умерщвлением?       Тот вновь шмыгнул, дважды, отчаянно трижды и обнажил причины непроходимого насморка. К верхней губе прокатилась бурая капля крови.       — Блять... — поймав пальцами причину чужого растерянного взгляда, Бомгю растёр её под носом, рвано привставая с места. — Ладно, забей... лучше пойду чем-нибудь закинусь.       «Чёртова слизистая», — последнее, что донеслось до острого слуха Ёнджуна. Сколько порошка он вдыхал в эти дни? Как часто стал скрываться за дверьми собственной комнаты, после вальяжно-пьяно выходя за её пределы? С каких пор он стал жалеть Ёнджуна, втягивая ноздрями белую смерть наедине с собой?       Безусловно, Ёнджун и не хотел быть свидетелем чужих поминок. Не хотел видеть, как мелкозернистый порошок проникает в лёгкие и заставляет соседа безвольно расплываться по спинке стула. Не хотел задаваться вопросом, что же такого он испытывает, раз это вынуждает его издать этот долгожданно-сладкий полустон-полувздох?       Почему-то, без каких-либо причин и оправданий, Ёнджун понял, что перегнул. И, стараясь стереть в себе зачатки этого инородного чувства, притянул обратно Лилит, пообещав ей должный уход.

✖✖✖

      Свежая печать пахла по-особенному приятно. Лилит цвела в новой редакции, которую провёл Ёнджун в дни своего затворничества — он не выходил из комнаты, напоминая прошлую, загнанную в угол версию себя. Нет, сосед не наводил на него былой ужас, скорее наоборот. При взгляде на его бледное исхудалое лицо на языке начинали вертеться какие-то глупые признания, которыми не хотелось раскидываться. Какие-то неуместные, совсем одичавшие слова надежды, вещающие о солнечном завтра. У Бомгю давно не было солнечных дней, и это прослеживалось по его осунувшемуся профилю. Как бы развязно и дерзко он не намеревался выглядеть — его болезненная худоба и бледность, почти синева, выдавала в нём затяжную зависимость.       И Ёнджун, как бы ни боролся против себя, ничего не мог поделать с масляной жалостью.       Поэтому, иногда делая для себя слишком крупную порцию яичницы, оставлял на плите часть завтрака, которая исчезала с пробуждением Бомгю. Поэтому, отмахиваясь от былого равнодушия, шёл ночью на звук скрежета щеколды и звука падения, понимая, что сосед еле стоит на ногах. Поэтому укладывал его на диван, сопровождая еле перебирающего ногами парня. Поэтому порой думал о нём перед сном, о нём неупотребляющем, другом, незнакомом и несвойственном. Какой бы был его сосед, если бы вёл жизнь среднестатистического взрослого человека? Завёл бы семью, водил бы жену на ужины в местный ресторан?       Каким бы Бомгю был? А каким... Бомгю был?       Ёнджун топил своё любопытство под чужой вой из комнаты, выводя очертания бедной Лилит, попавшей под влияние чёрстового сутенёра. Погружался в её бедствие, слыша глухой плач соседа, описывая принятие героини насильственной эксплуатации. Описывая, как она самостоятельно разводит ноги под страхом ненужности.       — Блять! — орал Бомгю в наркотической агонии за стеной. Ёнджун уже привычно морщился от громкости его голоса, продолжая натужно писать о Лилит невнятные факты, рождающиеся в его мозге. И после критики соседа теперь каждая его идея подвергалась сомнению. Действительно ли его скудное представление соотносилось с реальностью?       Слушая его плач, он пытался понять, насколько близко он смог подобраться к жизни воображаемой Лилит. И почему она, подобно соседу, ни разу не плакала от собственной несостоятельной судьбы, как пустая побрякушка?       Кто был живее — его воображаемая героиня или сосед, надрывно ноющий за дверью?       Несмотря на участившиеся кровяные корки под носом, Бомгю продолжал дышать мефедроновой пылью и разлёживаться на общем диване, словно его тело не устало от постоянных химических отравлений. Под его глазами пролегли тёмные полости, делающие голубые ледяные глаза ещё более контрастными. Впалые щёки очертились полоской скуловой кости, а пухлые губы покрылись сухой коркой, которую он, не отрываясь от телевизора, непрерывно расковыривал.       Ёнджун продолжал делать вид, что знает, о чём пишет. Пил кофе; пил кофе, смешанный с коньякообразной бурдой; пил последнюю после в чистом виде, так и не написав ни строчки.       «— Ты не спасёшь её. Потому что ни черта про это не знаешь».       Эта брошенная фраза плотно засела в его мозгу, так и не давая пальцам опуститься на клавиатуру. Идея не шла. Сюжет встал на месте, и парень понимал в душе — сосед был чертовски прав. Ёнджун просто не знал этой стороны жизни потерянных людей. Но уже знал кое-кого, кто мог помочь.       — Так, ну и... как проститутка может узнать про потенциального сутенёра? — вскользь спросил он, когда Бомгю кинул ему свою зажигалку. С некоторых пор, как собственная стала барахлить, Ёнджун перестал отказываться от предлагаемого огня. Они вновь делили совместный перекур.       — ...Из близких полезных связей. Подумай, ты сам бы стал делиться выгодной бизнес-схемой направо и налево?       — Конечно нет, — рассудил Ёнджун.       — Конечно нет, — вторил Бомгю, единожды кивая. В этот раз его пах прикрывала растянутая футболка, которая изначально была на нём, потом впоследствии стянутая. Ёнджун не удержался:       — Почему ты... постоянно ходишь голым?       Бомгю не сводил с него голубых вьюгоподобных глаз, пока затягивался вишнёвой сигаретой.       — Чтобы соблазнить тебя? — он шумно рассмеялся, видя чужое негодование. — Шучу, зануда. Мне просто жарко. Из-за... мефедрона сердце работает нестабильно. Поэтому моё давление и температура тела... выше обычного, — с трудом проговорив свои недуги, Бомгю выдохнул сизую затяжку по направлению к телевизору и уткнулся в него, словно разговор был закончен. Словно сосед внезапно перестал излучать это потустороннее любопытство.       — Почему ты не завяжешь с этим? — наивный вопрос вызвал продолжительный, горький, отчаянный смех. Бомгю, стирая слёзы то ли веселья, то ли досады, задержал на соседе долгий красноречивый взгляд. Ёнджун тогда ещё не был в состоянии его понять.       — ...А почему ты всё ещё пишешь? — треугольник тёмной брови, плеть ухмылки. Ёнджун обжёгся собственными неосторожными словами и промолчал, так и не находя ответа. Точнее, не озвучивая очевидное.       Ведь он был страстно болен этим. Зависим. Видимо, они с Бомгю не так уж и отличались между собой.       — Ладно... и как ты тогда?.. Ну, связал свою жизнь с порнографией?..       Ёнджун выдал своё любопытство как бы между делом, но Бомгю всё равно довольно переместился, подполз, словно змей, с дивана на ближайший кухонный стул. Они в очередной раз поделили общее пространство метр на метр и удивительно, как быстро Ёнджун привык к этому.       — ...Связал? Хах... Знаешь, иногда тебя не спрашивают. Не дают выбора. Иногда, по наивной-невинности ты не понимаешь, что происходит... — абстрактно тянул Бомгю, не смыкая глаз, всверливая голубые линзы в тёмные глаза напротив. — А когда у тебя больше нет выхода, остаётся лишь соглашаться. Все они, знаешь, продюсеры, наркодилеры, многое обещают. Популярность, деньги, наркотики, всё, что бы ты ни пожелал, — Бомгю, выдыхая вишнёвый табак, почти припал грудью к столу, наклоняясь к внимающему соседу. — И пока они обещают, ты делаешь вид, что веришь. Ты делаешь вид, что веришь, пока растягиваешь своё очко под ними, пока опускаешься на колени. Ты веришь в какие-то пустые обещания, пока есть тот, кто принял на себя роль неправедного пастыря, за которым следуешь послушной овечкой. И опять наивно веришь, что обещания оправдаются.       Бомгю улыбался всё время, пока раскрывал тайные полотна. Слой за слоем он скидывал пелену неизвестности, которую Ёнджун неожиданно для себя впитывал.       Для себя. Не для Лилит.       Бомгю продолжал, выдыхая вишнёвый табак:       — Твои уши излизаны обещаниями о счастливой жизни, пока в очко втрахиваются уже два члена, на которые изначально ты не был согласен. Но ставки всегда растут. Больше денег, больше дури, лишь бы ты наплевал на собственные человеческие установки. На мораль и правила. Хотя, разве у кого-то, вроде меня, они есть? А-хах... — Ёнджун не знал, что именно заставляет его злиться — чужая беззаботность в обесценивании себя или шутливость на темы, которые не вызывали улыбки. Бомгю не мог своими речами вызвать её, как бы ни старался.       — ...Что обещали тебе?       Сосед долго, не моргая, рассматривал в нём что-то, чуть склонив голову в бок. Выискивал источник вопроса, пробуя прощупать двойное дно, спрятанную ловушку.       — ...Помочь забыть, — тихо ответил он после паузы, не сводя холодных, покрытых инеем глаз. — Но есть вещи, которые как ни старайся, как ни начиняй себя наркотой... забыть невозможно.       После этого разговора Ёнджун упорно пытался натянуть услышанное на бедную Лилит, надеясь, что чужой опыт придёт героине впору. Не пришёлся. Это виднелось в несостыковках характеров, поступков, ощущениях самого автора, который описывал характер Лилит, возвращаясь мыслями к вездесущему соседу. Возвращаясь к разговору о том, что же такого он хочет забыть, горько рыдая по ночам.       Но он не успел спросить как это началось. Одним туманным вечером из раскрытой нараспашку форточки повеяло несезонной стужей.

✖✖✖

hollow — medulla

      Момент, когда поджилки затрясло от леденяще-антарктического ужаса, случился на входе в общую ванную. При виде крупно дрожащего тела в обрамлении рвоты рядом с керамикой туалета. При виде неестественно бледного Бомгю, половина искривлённого лица которого была залита этой неясной субстанцией. Но больше всего Ёнджуна напугало его шумное дыхание, такое частое и рваное, будто каждое последующее могло оказаться последним, что ему пришлось судорожно попятиться в поиске смартфона.       Скорая приехала молниеносно по своим меркам. Всего пятнадцать минут, за которые Бомгю чудом не успел захлебнуться собственной рвотой и не откинуться. Но для Ёнджуна эти секунды длились вечность, пока он пытался стереть бурые пятна обеда с чужих губ, придерживая его лицо от повторного утопления. Отбил колени о плитку ванной, неясно когда зарылся пальцами в чужой загривок, пытаясь бесполезными мольбами привести бессознательного парня в чувства.       — Хэй... Хэй, т-ты, ну же, очнись, — пальцы крупно задрожали и от страха за происходящее, и от отчаянной радости, когда под тонкой кожей нащупали еле уловимый, но всё же пульс. — Очнись же, слышишь? Бомгю? Бомгю-я? — даже лёгкие шлепки по щекам не превращались в убедительные, потому что Ёнджун боялся применять силу даже во спасение. Так, словно сосед в его руках мог осыпаться пыльной крошкой, пройти сквозь пальцы и исчезнуть, растворяясь в воздухе. Как белоснежный порошок. Ёнджун прижимал его голову к своей груди, надеясь, что собственное лихорадочное сердцебиение разбудит парня от смертельного сна. Он ежесекундно пялился на время, протирал взмокший лоб Бомгю своей трясущейся ладонью, стирал футболкой кровь с носа и продолжал звать его, утопая в паническом безумии.       Ничего не помогало. Ёнджун, обмерев, следил за кровавыми потоками из его ноздрей, закатившимися глазами, стремительно синеющими губами, которые более не стремились гадко усмехнуться. Или пошутить. Кинуть издёвку или что-либо, что заставило бы Ёнджуна ответить тем же. Губы Бомгю не кривились шкодливо, не полосовали по Ёнджуну, лишь подрагивали от срываемого дыхания. Старший вдруг подумал, а сможет ли он заговорить с соседом завтра, в котором он мог просто не появиться?       Сейчас же на бессилие соседа Ёнджун отвечал тем маслянистым пятном, которое отгонял от себя. Сочувствие. Жалость. Сострадание к человеку, которому эти чувства нужны были в последнюю очередь. Человеку, который не являлся праведным, заслуживающим его снисхождения за все привнесённые в его жизнь грехи. Бомгю не был его другом, за которого сердце должно болезненно колоть и сжиматься, Бомгю не был даже порядочным соседом, который живёт тихо и не мешает. Бомгю — это хаос, выдёргивающий Ёнджуна из иллюзорного мира в реальный, в котором стало куда хуже, чем в собственной бедственной истории Лилит. В котором внезапно стало так... интересно и интригующе.       Бомгю, что до этого тяжело дышал и мелко трясся в его руках, сделал пару глубоких вздохов, будто намеревался навсегда замолчать. И тут — активная дробь в дверь, тут — подорвавшийся, хоть и страшась оставлять тело без надзора, Ёнджун, обещающий Бомгю шёпотом: «Скоро вернусь». Влетевшие в квартиру белые халаты, беспристрастно воткнутые в наркозависимого взгляды, явно не сочувствующие очередной передозировке на их смене, слишком медленные, по мнению Ёнджуна, действия, слишком колоссальное равнодушие к человеку, к которому и сам он недавно испытывал нечто подобное.       Наглая ложь.       К Бомгю невозможно было привыкнуть, как к задеревенелой бородавке. Как к пигментному пятну, которое хоть и мозолит глаза, но не доставляет неудобств. Бомгю не был человеком, которого легко забыть, выкинуть из головы и попробовать не замечать. Он с лёгкостью вторгался в чужое нутро, рвал внутренности и сшивал их между собой в несуразные органические механизмы. Ёнджун поломался уже давно, выдавая это в своём отчаянном: «Куда... куда вы его везёте?».       Точка бифуркации была достигнута. Как бы он не стремился прочь от разгорающегося понимания и принятия, видя, как вмазанный Бомгю вновь расстилает на столе дорожку белоснежной пыли, Ёнджун встал на перепутье. Страх за труп в арендованном жилье не оправдывал его нервного притоптывания на следующее утро, которое он впервые за месяцы провёл в гробовой тишине. Как молча выкурил сигарету, подмечая, как внезапно стало заметно отсутствие аромата вишнёвого табака. Насколько неприятной звенящая тишина оказалась без Бомгю, а молчание — невыносимым и давящим.       Бомгю был не дома, вне зоны досягаемости. Устойчивая система Ёнджуна, которая была готова к внешним изменениям и мутациям, внезапно завибрировала каждым звеном. Он не мог объяснить себе, зачем подрывается с места, чтобы сменить домашнее на уличное. Зачем вбивает в навигатор адрес реанимационного отделения. Зачем позволяет своим ногам нестись в неизвестном направлении, в конце которого его ждёт вполне известное лицо.       Или не ждёт. Всё зависит от того, жив ли Бомгю до сих пор.       Ёнджун не знал, чем руководствовался, когда залетел в пугающе-белые, холодные стены здания. Он пытался придумать себе оправдание, так, словно девушка в регистратуре не пустила бы его к соседу без внятного объяснения. Он сам бы себя не пустил, если бы продолжал думать о патлатом, как о назойливой мухе, перепачканной в навозе. Если бы не разглядел в нём что-то глубже, за гранями голубых линз, о чём веяли его рассказы в последние дни. Об этой одинокой, медленно встречающей его смерти, к которой он забвенно шёл: о ширме диссоциации, спасающей его на многочасовых съёмках, об обновляющемся зипе мефедрона и его полный химический состав в бьющейся по венам крови. О его попытках что-то забыть, стереть из себя новой дорожкой порошка, разъевшей вместо воспоминаний слизистую носа. Утопить в алкоголе, выкурить химозным запахом вишни и не помнить то, о чём молчаливо поджимал губы. Ёнджун не копал глубже того, что ему раскрывали. Он тактично позволял разговорам сходить на нет, позволял Бомгю сбегать вновь за пределы своей комнаты и вновь пропасть в эйфорической сказке, в калейдоскопе химических эмоций, искусственных, как и его стеклянные глаза. Он тактично не спрашивал, о чём тот так надрывно плачет за стеной, даже когда наркотик в крови не помогал.       Но старший не мог соврать себе — зловонная грязь чужой жизни оказалась зыбучими песками. И Ёнджун добровольно погружался в неё, думая о том, где бы добыть пустынный акваланг.       С этими мыслями он встал перед палатой с капельницами, фильтрующими отравленные организмы. Врач, наблюдающий за очередным временным спасением, сухо брякнул: «Вы успели, поздравляю», так же без интереса вычёркивая себя из одностороннего разговора. Забирая с собой затёртое сожаление, что, скорее всего, следующей их встречи уже может не случиться. И не потому, что на опыте повидал наркоманов, которые нашли из этого выход. Их число было настолько мало и ничтожно, что затиралось среди безликих могил, исчисляющихся тысячами. Безликих для мира вокруг — для врача, лишь список имён личных пациентов.       Ёнджун колебался. Да, Бомгю как объект для изучения и исследования был более чем полезен. Да, его истории и правда могли дополнить его сюрреалистически-невинный, как он уже понял, рассказ пугающей правдой. И да, Лилит бы определённо обзавелась схожими с соседом чертами: приобрела бы привычку курить вишнёвые сигареты, крутя их в тонких пальцах, и периодически покусывать кончики ногтей, как сам Бомгю часто и делал. Лилит бы имела свою историю, почему ложилась под своего сутенёра, почему предпочитала опиумную эйфорию вместо антидепрессантов, и почему, спустя столько скитаний, так и не нашла выхода. Ёнджуну казалось, что именно сосед должен был помочь ему с развязкой истории. Или же ему просто хотелось надеяться, что Бомгю и сам найдёт для себя счастливый конец.       Тихий скрип стационарной двери, серо-ледяные стены, противный писк медицинских аппаратов и витающий лекарственный запах. В палате, помимо Бомгю, были и другие собратья по несчастью, или же собратья в групповом несогласованном самоубийстве, что подобно ему были прикованы к кушеткам. Над каждым возвышался надзорный с прозрачной головой — капельница, присоединённая к заколотым, истерзанным венам на сгибе локтя. Большинство неспокойно спали, мечась головами по подушкам, другие же делали вид, что могли заснуть хотя бы на миг и забыться в небытие. Пробовали пересилить наступающую ломку и просветление в голове, которое не приносило облегчения.            Если до этого сосед напоминал бледностью ходячий труп, то сейчас его кожа была болезненно серого цвета, с синеватым метрополитеном кровеносных сосудов. Глазные яблоки под его веками судорожно метались, будто пытались скрыться от мрака собственного сознания. Ёнджун подтянул к себе скрипучий стул и сел рядом, чтобы... он не придумал. Оправдание, казалось, барахталось на поверхности — ему бы не хотелось узнать о его смерти. Но он мог позвонить в регистратуру, убедиться, что их новый пациент всё ещё исправно дышит, и успокоиться на этом. Мог бы, если уж слетел с катушек, вернуться домой после разговора с доктором, забыв о соседе на пару-тройку дней. Но он пришёл, сцепил руки в замок и растворился во времени, прослеживая взглядом фильтрующую кровь жидкость в трубке. Слух сконцентрировался на чужом дыхании, а его дрожь — то, что заставляло и самого Ёнджуна замереть от страха. Его вжавшиеся в крахмальную простынь пальцы, всё ещё учащённое дыхание, режущий по ушам бруксизм.       Ёнджун не знал, чего ждал. Он молча подавлял в себе отвращение к болезненно-стонущим чужакам с соседних кушеток, к их бредовым молитвам и жалостливому хныканью. Им не нужно было спасение, они жаждали интоксикации каждой отравленной клеткой, сопротивляющейся действию изотонических растворов и реополеглюкина. Час, два, три: густой, протяжный скулёж со всех сторон, скрип шарниров кушеток, тщетные попытки оторвать хотя бы голову от тонкой подушки — Ёнджун уже перестал обращать внимание на пресечения подобного санитарами, сам забвенно концентрируясь на судороге чужой руки. Запястье Бомгю жило собственной, нервной жизнью: кисть неестественно выкручивало, жилы натягивались, и всё это казалось таким мучительно-болезненным, что Ёнджун не придумал ничего лучше, как придавить его ладонь к кушетке собственной, чтобы облегчить участь. Возможно отплатить за проведённые вечерние сессии разговоров, за пополнение теоретической базы, на которой строился новый образ и жизнь Лилит. За одолжение зажигалки, за беспричинную откровенность, за недавно оставленный стикер около доеденной яичницы: «Клёво жаришь (;», который вызвал какой-то идиотский смешок.       Он оправдывал свои альтруистические поступки, не замечая маслянистых пятен собственной жалости, которыми стал покрыт с ног до головы.       Чужая рука спустя время действительно расслабилась, как и напряжённые плечи Ёнджуна. Но ненадолго: вдруг раздался хриплый, почти неузнаваемо скрипучий голос:       — ...Кай-я? — его сухие губы еле шевелились. Он, не размыкая глаз, продолжал тихо звать. — Кай-я... это ты?       Кисть вяло пробовала выпутаться из окольцевавшей ладони и коснуться тыльной стороны поверх, так, словно смогла бы идентифицировать гостя по рельефу кожи. И Ёнджун испугался: то ли внезапного разоблачения, вскрытия своих маслянистых проступков, то ли чужого надломленного, слабого голоса, который всегда был наполнен важностью и дерзостью до краёв. А может и всего сразу: тщетные попытки других несчастных осознать происходящее, их вытянутые ветви рук в сторону проходящих медсестёр, судорожные мольбы об умерщвлении и новой дозе химии, остатки которой упёрто стирались физрастворами. Ёнджун испугался того, что его сосед был частью этой оборотной стороны зависимости, у которой ещё много скрытых слоёв и подкладок. Хотел ли он видеть их все? Определённо нет.       Хотел ли он знать о Бомгю как можно больше?..       Он задавался этим вопросом, их неисчислимым количеством, по пути домой. Пока залип на мигающий индикатор текстовой строки в редакторе, так и не выдавив из себя и слова. Пока пытался судорожно уснуть, вслушиваясь в непривычную тишину квартиры. Даже утром, продолжая отгонять от себя назойливых паразитов, вновь, по инерции, готовя яичницу на двоих. Наслаждаясь, как он пытался в этом себя убедить, одиночеством, откровенно скучая по олдскульным завываниям Бомгю. По его отскакивающему от стен голосу под включенный телевизор с постоянным переключением каналов, закадровому смеху ситкомов и бессмысленной рекламе. Даже по его тупым комментариям по типу: «Кто-то реально ведётся на это?» после чего он вдыхал чёртов порошок и больше не задавался вопросами о смыслах и мотивации. Ёнджуну было непривычно одному, и он надеялся, что это из-за совместных лет, разделённых с чужими людьми.       Не из-за Бомгю, который был заточён за забором скотного двора, знающий лишь одно желание смерти. Сладкой и томительной.       Он вновь искал себе оправдание, когда накинул кожаную куртку на плечи: нездоровая жертвенность. Ею он оправдывал себя, вновь кивая уже знакомой медсестре, которую видел вчера. Оправдывал, когда облачался в крахмальный белый халат перед входом в стационар. Ёнджун оправдывал себя каждый раз, когда нуждался в защите. И когда Бомгю был рядом, защищаться всегда было необходимо. Пока он не узнал его таким.       Одиноким, брошенным и беззащитным. Слабым и сокрушённым. Прикованным к больничным простыням и подключённым к нависшему над ним спасителю-капельнице. Пока его жизнь не оказалась такой же прозрачной и зыбкой, как частички мефедрона, которые поднимались в воздух от неаккуратного движения.       В этот раз глаза Бомгю были приоткрыты и вяло перетекли от лицезрения трещин на потолке к подошедшему силуэту. Линзы-заслонки были на нём.       Он приветственно, если можно так сказать, ухмыльнулся:       — ...Здешняя сестричка сжалилась надо мной, поделилась раствором. Хотел уже вырвать себе глаза, когда проснулся, — он смотрел сквозь Ёнджуна, куда-то в окно, вглядываясь в осенние порывы ветра, унизанные оранжевой листвой. Туда, где была свобода и доза, которую жаждали его мозг и кровь. Ёнджун был заслонкой, в которую он верил с трудом, но продолжал потусторонне говорить: — А им ведь нельзя... нельзя просто так давать мне что-то. Что, если бы я и от растворов для линз ловил кайф? Ах-хах-...хах...       Под его сухой, скрипучий смех Ёнджун осел на стул рядом, пробуя поверить в собственный неопределённый подвиг. Что он тут делал: перед парнем, который не осознавал реальность после пережитого передоза? Перед парнем, чьи глаза так обыденно, «по-домашнему» сияли морозной синевой?       Почему он так скоро к этому привык?       Почему Бомгю делает вид, что не слышит вой его собратьев на соседних койках, почему не реагирует на мольбы о новой дозе, о воспевании од наркотическим веществам? Почему сам не бьётся в истерической конвульсии, не умоляет Ёнджуна принести ему веществ и ведёт себя отрешённо и призрачно? Так, словно все силы уже его покинули?       Ёнджун захотел поверить лишь в то, что Бомгю далеко не так потерян.       Он ответно усмехнулся, взращивая эту уютную мысль себе в мозгу.       — Уже познакомился с ней?       — Не-а, я верен тебе, зануда, — он слабо посмеялся, видя выгнутую бровь соседа. — Да шучу я. Она вряд ли будет рада моим подкатам, — Бомгю вдруг скривился раздосадованно, нахмурил брови и так сдавленно протянул: — Чёрт, сейчас с удовольствием сожрал бы пару бургеров...       И Ёнджун не сдержал рвущийся наружу смех. Бомгю тоже тихо, обессиленно хихикал со своей же слабости.       -... Ну или обычную яичницу, — добавил он с прилипчивой улыбкой на лице. Ёнджуну казалось, что его ладони дрожат неестественно сильно. Так неестественно, как и явление улыбки на лице Бомгю: такой лёгкой и беспричинной. Такой неязвительной и неядовитой.       Ёнджун не знал, как говорить с ним в таком состоянии. Тот тоже наслаждался паузой, перебирая собственные пальцы. Старший не говорил о своей книге, о Лилит, не задавал уточняющих вопросов, но всё же был рядом, и это было странно. Как и самому парню, который так и не нашёл причин не покидать сегодня арендованную квартиру и не ринуться в стационар.       Ёнджун продолжал пододвигать собственный стул по миллиметру ближе к кушетке. Его одолевало множество паразитов, которые заполонили голову в последние дни.       — Почему?.. — просто спросил Ёнджун, сорвав с губ пытливый вопрос. От кого он сейчас хотел получить ответ: от Бомгю или от Лилит — неизвестно. Оба этих персонажа шли собственными ветвистыми путями, которые парень не понимал.       — Ты думаешь, есть причина? — так же просто ответил Бомгю, устало улыбаясь. В его глазах — глухая пустошь и голубое безмятежное небо. В его душе — катастрофа мирового масштаба, военное ополчение, расправа и насилие. В его душе — то, что требует допинга в виде серотонина и дофамина в тысячекратном объёме.       В его душе — причины неизлечимой зависимости, которых Ёнджун не знает.       — Есть, — медленно проговорил Ёнджун, следя за чужими мимическими морщинками. Они подтверждали все его слова. — Должна же быть причина, почему ты предпочёл бы обменять воспоминания на собственную смерть.

✖✖✖

      Ёнджун писал. Пальцы отбивались о кнопки клавиатуры, его душа и разум тоже, выводя заново графитный контур Лилит. Он вдыхал в неё не только жизнь, но и правду, приписывая шрамы в изгибах рук и кровоточащую слизистую. Прописывая манипулятивного сутенёра, который толкал ей дорогостоящий товар в своей личной комнате. Который втрахивал её в рабочий стол, готовя к очередному клиенту. Ёнджун писал, думая о Бомгю и его сегодняшней выписке. Думая о его голосе, вещающем нечто важное и необъятное настолько, что парень жалел, что не обзавёлся диктофоном. Каждую отличительную деталь, что принадлежала соседу, хотелось описать строками в будущей, определённо вышедшей в свет книге.       Вот только сколько бы часов Ёнджун ни потратил на описание бытия Лилит — что-то не вязалось. То сюжет не шёл, то образ, натянуто присвоенный. Парень, казалось, чётко понимал, как и о чём писать, но его излюбленная Лилит не тянула на отчаянного наркомана-порноактёра, который не знал, даже с помощью наркотиков, как забыть самого себя. Лилит была самостоятельным персонажем без налёта грязи реальности, в которой существовал Бомгю. Лилит была слишком вымышлена, чтобы быть реальной.       Бомгю был слишком, чтобы быть реальным.       Ёнджун, допивая бокал дешёвого коньяка, упорно пробовал продолжать историю Лилит. Пробовал притвориться, что полученная информация не имела точного источника. Интерпретировал её в строчках, которые даже ему казались фальшивыми. В голове не проходящим бельмом скользила ухмылка Бомгю и его воспалённые вены в сгибах локтя. Его кровящий нос, рваное дыхание на фоне белого кафеля. Его дрожащие тёмные ресницы, бледно-голубые глаза. Его обнажённый силуэт на диване, на который он смел скашивать глаза. Фантомный звук его смеха, громкое пение. Его глухой рёв за стеной.       Бомгю впечатался в него сиамским близнецом. Неотрывно прижился органами, конечностями и досаждал каждый раз, когда Ёнджун смел вертеть головой. Очевидно, спасения не было. Он напарывался на его видение, стоило взгляду поплыть без контроля. Алкоголь лишал его сил бороться, поэтому в день выписки на кухонной столешнице стоял пакет с логотипом фастфудной франшизы. Внутри — пара сочных бургеров, которые определённо смогли бы утолить естественный голод Бомгю.       Ёнджун свыкся с мыслью, что ждал его, жалея об остывшей еде. Ёнджун ждал, озираясь на часы, которые показывали полночь. Ёнджун неумолимо ждал, приписывая Лилит ещё одну черту — запоздалость, с которой Бомгю поделился, не обмолвив и слова.       Ёнджун ждал, встречая рассвет. Ждал, запивая коньяк кружкой свежесваренного кофе. Ждал, описывая арку в книге, в которой Лилит ворвалась в порнографический шоубизнес в Лос-Анджелесе. Курила вишнёвые сигареты, которые ей совершенно не подходили. Поступала как чужой человек, которого Ёнджуну ещё следовало постичь. И стоило лишь закрыть глаза на очевидные несостыковки, на без труда прослеживаемые отсылки к соседу, на неподходящий антураж и посыл — Ёнджун упёрто вдавливал заплатку в кожу Лилит, усыпая тело героини несуразными франкенштейновскими уродствами. То тут, то там её характер искажался, варьируясь от обыденного дружелюбного до более ехидно-усмехающегося. И в последнем Лилит почти не оставалось — Ёнджун косился на часы, показывающие раннее утро, потом на остывшие бургеры и утыкал в зевающий рот собственный кулак.       Бомгю должен был вернуться, чтобы утолить озвученный голод. Удивиться наличию своей жажды, отличной от наркоты. Поблагодарить Ёнджуна и разделить с ним поздний, далеко не полезный ужин. Ёнджун, скрипя зубами, хотел бы этого. И хотел лишь сильнее и очевиднее с каждым часом, за который Бомгю так и не появился в квартире.       Ёнджун устал. Он завершил новую главу Лилит, понимая, что пресытился её неодушевлённым обличьем. Пресытился сюжетом, который без Бомгю не имел иных сподвижек. Который без Бомгю больше не имел реалистичной истины и ужаса, с которым Ёнджун сталкивался день ото дня. Он, вместо страстно ищущей выхода Лилит, предпочёл бы удивлённого Бомгю по возвращении, видящего на столе долгожданные бургеры.       Солнце уже давно разлилось по горизонту — один из бургеров был съеден под остатки коньяка. Ещё один час, ещё один, два, три — Ёнджун давно умял второй и картофель, припасённый на случай, если Бомгю не насытится. Но, кажется, тот нашёл своё насыщение в чём-то ином. Где-то ещё. Утолил свой химический голод, забыв про естественный. Это подтвердилось спустя время, за которое Ёнджун успел подремать на общем диване: Бомгю заскрежетал ключами в двери, отпер её, вальяжно растёкся по стене прихожей, ухмыльнулся:       — Я дома, — проронил он в наркотическом опьянении. Его взгляд скользил по пробуждающемуся сознанию Ёнджуна. — Ждал меня?       Весь его умиротворённый вид с утробно-похабным смехом шёл вразрез тому, что он видел в больнице. Ёнджуну ошибочно показалось, что сосед из другой касты. Не так одержим желанием сгинуть от химического передоза, не так неосознан и безволен, чтобы променять последний вдох на поглощение мефедроновой пыли. Что слишком реален, чтобы быть страшной сказкой про наркозависимость.       Что слишком целостен, чем все те гнилые жертвы искусственной эйфории, которые потеряли конечности. Что слишком молод, чтобы уподобляться неестественным искушениям. Что слишком другой, чтобы следовать предначертанной судьбе без счастливой развязки. Бомгю хоть и был для Ёнджуна отрицательным персонажем, но точно не заслуживал кары в финале. Для Ёнджуна он был тем, кому предназначался кульминационный переворот: чтобы читатели прониклись его историей, полюбили со всеми грехами, что он при жизни совершил.       Но он не писал о Бомгю, чтобы воспроизвести желаемое в реальность. О Бомгю никто не узнает, если он не напишет и строчки о его бренном существовании.       Старший с кряхтением освободил место, встал, горько хмыкнул. Лишь мимолётно оглядел смятый пакет из-под бургеров:       — Нет, — завершил он разговор, скрываясь в комнате.       Скрываясь от правды, которая была громче мыслей на следующее утро.       Бомгю, который нашёл утешение в Кае и наркотиках, победил безмолвную Лилит. Ёнджун сдался: открыл новый документ, вдохнул поглубже и...       Начал.       «Он был неживым... Таким бледным, исхудалым и настолько хрупким, что страшно прикоснуться — рассыпется. Даже цвет его глаз был непостижимой загадкой, ведь мертвецкая голубизна перекрывала радужку, пряча её в морозных глубинах.       Он не признавался, как слаб и одинок. Поднимал подбородок выше, чтобы казаться значимее. Делал вид, что выбранный путь был оправдан...       Медленный путь к смерти».