the neighbour.

             

silhouettes of you — isaac gracie

      — Вымотались? — руку Ёнджуна пожали так крепко, будто не намеревались отпускать. Возрастной, но всё ещё статный мужчина почётных лет сдержанно улыбнулся. — Неудивительно, читателей было даже больше, чем мы предполагали. Отдохните как следует. Творческих успехов, Чхве Ёнджун, и, надеюсь, до скорых встреч!       Полчаса как была закрыта последняя в сезоне автограф-сессия, и писатель с облегчением скрепил рукопожатие:       — Большое вам спасибо за организацию, обязательно ещё посотрудничаем, — уважительно приклонив голову, Ёнджун распрощался с руководством крупной книжной сети, предоставившей свою площадку для проведения мероприятия. Сегодня в его руках побывало около пяти сотен «lilith» и «the neighbour.», и целых две шариковых ручки, которые он без остатка исписал. Десятки благодарственных речей, слезливых отзывов и счастливых лиц читателей. Ёнджун жил в сказке, воплощённой из мечты, но... пустующему уже пять лет сердцу не было дела до исполнения грёз, растущих гонораров, иностранных издательств, предлагающих контракты. Он оставлял все дела на своего экспрессивного менеджера, который с охотой брался за любые возможности пробивать достигнутый предел. Проявлял иницитиву, ведя рекламные компании, выходил на зарубежный рынок, ища экспортёров за пределами Кореи. Иногда Ёнджуну казалось, что именно менеджер был тем движущим локомотивом, на котором держалась его карьера. Свой же двигатель замертво обездвижился уже давно, застряв где-то на выходе из центрального кладбища.       Далее он жил по инерции. Съехал от бывшей, пообещав заботиться о себе, но лишь на словах. Из заботы были лишь горсти снотворных, превращающие яркие сны в монотонную черноту. Дописал за полтора года Лилит, но на этот раз позволил себе счастливый конец, хотя бы для одного из персонажей собственных историй. Для самого́ счастливого конца тоже не предвиделось. Иногда, слушая одинокое тиканье часов в пустой спальне, он вспоминал про затёртое желание замертво напиться. Будто бы слышал треск табака меж пальцев и почти... почти различал в этой звенящей тишине отголоски бархата. Затем смаргивал слёзы, выпивал снотворное и забывал нарастающий голос, который с годами не умолкал ни в памяти, ни в душе.       Какая безобразная комедия. Ёнджун, сам касаясь пальцами надгробия, отчаянно продолжал высматривать Бомгю в толпе незнакомцев. Все эти годы. Все эти бесконечные годы...       Пока писатель жал руки шишкам издательского и книжного мира столицы, накидывал пальто и оглядывал каждую выбившуюся прядь из уложенной обновлённой стрижки, его менеджер откланялся прогреть машину, припаркованную у входа. К началу вечера на улицы обрушился столб дождя такой силы, что тот испугался, не прибьёт ли автомобиль к асфальту. Не пробьют ли ледяные капли металлический кузов насквозь. Ёнджун усмехнулся из-за чужой суетливости, оставляя родившиеся мысли при себе. Мысли, что так развороченная железная грудь машины с остывшими органами напомнит его собственные внутренности.       Ёнджун потерял надежду, что удастся сохранить укладку, которую бережно выводила воском молодая стилистка, узнавшая его. Он почти привык к тому, что его окликали на улице или в общественных местах, или молча провожали восторженным взглядом. Всё равно среди них не было ни одного хотя бы отдалённо похожего на... выжженную сиену. Ливень, тарабанящий по панорамному окну, не оставлял и шанса, что Ёнджун доберётся хотя бы до салона авто сухим. И в тот момент, когда он прихватил у стойки зонтик и шагнул на выход из здания, внезапно в дверях столкнулся с собственным менеджером.       — Я вот как раз собирался выхо-... — начал Ёнджун, думая, что его просто не дождались. Но менеджер нервно оглядывался куда-то через плечо и тяжело хмурился, скрипуче проговаривая:       — Слушай, там какой-то невыносимо наглый тип стоит... — мужчине явно не нравилось то, что приходилось вновь извещать о заигравшихся людях. За последние годы это происходило в шестой раз, когда маниакально увлёкшийся человек решил избавить погрязшего в горе автора от одиночества. Кто-то действительно думал, что мог бы стать заменой Бомгю. Менеджер с трудом цитировал: — Сказал: «Передайте зануде, что главный герой тоже хочет автограф»...       — Очередной приколист-косплеер? Никогда бы не подумал, что люди способны на такое...       Ёнджун раздражённо обошёл менеджера, вышел из дверей здания, бросая взгляд на стоящий рядом силуэт под ливневым дождём. Скольких подобных сцен он уже повидал? Сколько раз жалел, что это всё оказывалось очередным фарсом, и Бомгю вновь... не приходил? Несмотря на прошедшие годы с похорон, Ёнджун продолжал жить мыслями о нём и мечтой, что их объединила. Продолжал ждать его, заместо встречая очередного несостоявшегося актёра, захотевшего обратиться в пёстрый образ, примерить такой харизматичный типаж. И ради шутки ли, или издёвки, или даже с благой целью — их ждала одинаковая участь. Ёнджун указывал им направление, противоположное от себя, и гнал прочь. Никто из них не был Бомгю. Так почему он продолжал отчаянно... всматриваться?       Сквозь столб дождя детали просматривались смазано, да и зонт закрывал часть обзора. Лишь дутая чёрная куртка, переминающиеся ноги. Ёнджуну внезапно захотелось посмотреть в чужие бесстыжие глаза, и он приблизился, готовя гневную тираду. Что ему стоило сказать? «Оставьте это безумие, мне не нужен этот спектакль?» или «Это не смешно! Бомгю давно нет, за что вы так со мной? За что?!». И почему после подобных фраз всё равно появлялись бессовестные лжецы, перенявшие пару чужих привычек? Мелирование, голубые линзы, чёрный сколотый лак — даже пародия делала больно.       Мелкие лужицы под его твёрдым шагом разбрызгивались в стороны. Ёнджун яростно приблизился, уже разивая рот.       ...И бездыханно замер, стоило силуэту обернуться.       Из-под зонта струился дым сигареты, знакомый вишнёвый запах добрался до обоняния. Чужие тонкие пальцы нервно поджимали изогнутую ручку, на ногтях чёрный, аккуратно нанесённый лак. Мелированные лоснящиеся волосы до плеч, собранные в хвост передние пряди. Исключительная и неповторимая... выжженная сиена, устремлённая на него. Бархатное:       — ...Ну так что, подпишешь?       Ёнджун молча смотрел на призрака прошлого и думал, что сходит с ума. Бомгю ещё ни разу не снился ему таким. Таким... нормальным. Незнакомым.       Здоровым.       С оттенком кожи без синевы, без болезненной бледности, обтянутых скуловых костей. Лицо было залито спело персиковым румянцем от холода, от волнения, как и его припухлые губы, наконец, имеющие не трупный цвет. Парня больше нельзя было назвать тощим, иссушенным или хрупким. Он выглядел так, что в голове Ёнджуна родилось множество лестных эпитетов, а не их антонимы, как раньше. Масляный океан жалости сменился... тягучим нектаром с медовым послевкусием.       Бомгю походил на самую отчаянную и смелую фантазию, которую Ёнджун себе позволял. Такой Бомгю, которого он придумал себе перед сном, всё ещё был жив и рядом, всё ещё был. Бросил наркотики, вновь заиграл на гитаре и нашёл себе предназначение нравственно повыше, нежели порно. Как в это можно поверить?       Ёнджун ждал, когда его сознание начнёт всплывать на поверхность. Бездыханно запоминал такой новый, неизведанный образ и смиренно считал последние секунды. Раз. Два... Всё скоро должно закончиться, это всегда заканчивается...       Три.       — Ёнджун...       Почему на этот раз всё иначе? Почему вечно застывшие полураскрытые губы медленно зашевелились, почему нерабочие связки стали изображать членораздельные звуки? Почему же... в этот раз снотворное не стёрло его страдание, допуская то, что разобьёт его с пробуждением?       — С-скажи... мне-... — лепетал в бреду Ёнджун, боясь, что сон вот-вот развеется. Он должен был хотя бы напоследок коснуться его, попробовать почувствовать след тепла кончиками пальцев, успеть дотянуться. Утягивающего водоворота в реальность не было, но он торопился, чтобы не сожалеть на утро о нерешительности. Он стремительно сократил расстояние, мучительно повторяя лишь: — Скажи мне... прошу, скажи... — воздух хрипло выбился из лёгких обоих, когда Ёнджун со всей силой стиснул чужое тело в руках. Такое необычайно осязаемое, живое и... реальное. Горячее даже через слои одежды, сезонную стужу, годовую тоску, успевшую превратить Ёнджуна в вечную мерзлоту. Холодный кусок одинокой льдины. Парень сжимал дрожащее тело до боли, чувствуя его пульсацию, крупную дрожь, ритм сердца. Кого он обогревал в крепких объятиях, если даже запах с новыми нотами ириса — определённо лишь злая шутка его уставшего разума? За что ему было дано коснуться несбыточной мечты, если сейчас он откроет глаза и вновь проснётся?       Вновь проснётся один, оставленный томительно медленно доживать свой век без Бомгю.       Слёзы неподвластно скатывались к подбородку. Ёнджун продолжал лепетать лишь единственное, чего неистово хотел последние годы:       — Скажи, что это не грёбаный сон, скажи...       Он не ждал ответа от глумящегося сновидения. Лишь отчаянно лил слёзы и вдыхал родной, изученный до ноты запах, подмечая, как новый сладкий ирис тонко вписался в общую композицию. Но бархат вновь зашелестел, сдавленно, вымученно:       — Я сам боюсь узнать ответ, — спину взаимно окольцевали, прижимаясь ближе. Образ шумно усмехнулся, пытаясь спрятать за смехом горькие всхлипы, но Ёнджун всё слышал и понимал. Он слишком часто был этому свидетелем. И уже так давно им не был. — Ты... постоянно досаждаешь мне во снах, знаешь? Бубнишь что-то настойчиво, а я не могу даже-... ответить или-... назвать тебя хотя бы занудой... я-... — в плечо влажно выдохнули, говорящий бархатом захлёбывался в слезах. Ёнджун захлёбывался тоже, отказываясь узнавать чужой напыщенно-важный тон. Тон, который был сокрушён рыданием, беспомощно заглушенным в плечо. — Я-... так невыносимо скучал по тебе, Ёнджун... Я так скучал.       Объятия почти сливали их тела воедино. Будь у Ёнджуна такая сила, он бы поглотил парня целиком и полностью, присвоил бы каждый атом его тела и души себе, чтобы не скитаться одному в мире, где второго Бомгю больше никогда не будет. Его взаимно стискивали, жадно впиваясь пальцами, и шумно ревели в плечо, будто пытаясь пропитать слезами. Ёнджун уже был пропитан, но своими, от скорби и неизлечимой фантомной боли на месте окаменевшего сердца.       Сейчас же оно вторило чужому ровно в унисон. В объятиях Ёнджуна было нечто живое, некогда утраченное, продрогшее от ливневого дождя. Он боялся, что стоит распустить руки, как тяжело укладываемый образ в голове тотчас исчезнет, смоется потоком. Что в любую секунду пугающе глубокий и осознанный сон прервётся. Осознав это, Ёнджун судорожно обхватил его влажное лицо в ладони и зашептал, опережая отведённое время:       — Бом-... гю... мне... столькое нужно тебе сказать...       Со спины послышался нарочито громкий кашель:       — А давайте мы все сядем в машину и разберёмся, что, чёрт возьми, происходит?  — личный менеджер поравнялся с ними, укрывая подобранным зонтом от ливня. Это действо было так же бесполезно, как и его ворвавшаяся просьба. Оба были насквозь промочены дождём, слезами, обращёнными друг на друга взглядами. Жаждой встречи, нестираемой тоской, скорбью по проведённому порознь времени. Единственной зависимостью, от которой так и не удалось избавиться.

✖✖✖

      Скрипел механизм стеклоочистителей, борющийся с ливнем, барабанящим по корпусу стоящей в трафике машины. Менеджер тактично не вмешивался, делая вид, что еле просматриваемая пробка впереди привлекала его куда больше, чем трепетный диалог двух взрослых парней позади. Заплаканных. Почти не моргающих, неотрывно прикованных друг к другу.       Персонаж, сошедший со страниц популярного романа, сидел рядом с создателем живой, во плоти. Не пародия, не потусторонний призрак, а человек, дрожащая ладонь которого была трепетно вложена в чужую, мягко оглаживающую поверх. Ёнджун боялся, что каждое тактильное касание может развеять наваждение, что тёплая плоть под пальцами обернётся тягучим маслом и просочится, стечёт по салону авто.       Но пугающе живой и взволнованный Бомгю смотрел на него не менее растерянно. Даже бархат колебался, словно парень тоже боялся вот-вот проснуться.       — ...Я живу вдалеке от центра, но... там уютно. И работа рядом. Я... работаю. На нормальной работе. Представляешь?       Ёнджун стирал дорожки слёз со своих щёк и нерешительно с чужих, забирая пылающий жар кожи с собой. Как доказательство, что он не бредит или свихнулся — всё взаправду: и пульс ладони в руке, и сбивчивое дыхание.       Кожа Бомгю была всё такая же горячая.       Ёнджун отрицательно мотнул головой, криво улыбаясь. Нет, он не представлял, как не воображаемый Бомгю мог говорить так по-бытовому просто. Как не воображаемый Бомгю мог просто быть: дышащим, чувствующим и совсем не похожим на мрачную тень из накатывающих воспоминаний. Воспоминаний с мефедроновым смрадом, запахом антисептика, венотоников, коньяка. Лишь вишнёвый табак напоминал о чём-то болезненно колющем в сердце, но по-новому, в обрамлении сладковатого ириса.       Ёнджун в сердцах признался, с трудом справляясь с голосом:       — М-мне трудно представить даже то, что ты сейчас передо мной. Я же... я-... — парень вздрогнул, будто его рот больше не мог издавать звуков, словно ещё пара жалких секунд, и тяжёлые веки разомкнутся. Неужели сейчас... это закончится?..       Раз. Два...       Три. Сон не развеивался. Горячая ладонь в крепко сжатой руке не исчезла, лишь продолжая с нарастанием дрожать. Или же это сам Ёнджун трясётся от страха потерять сумрачное видение? Он всхлипнул, потому что следующие слова произносить было невыносимо:       — ...Я же похоронил тебя пять лет назад.       Бомгю мучительно заломил брови, не понимая:       — О чём ты... — выжженная сиена наполнилась осознанием, влажным блеском, заметалась по лицу напротив. — ...Пять лет назад... пять лет назад я ещё был в рехабе. Пять лет назад... я узнал о Кае...       — Ты разве... не был с ним в тот день? — Ёнджун глупо улыбался, чувствуя, как слова расходятся с действительностью. Чувствуя, что всё это ушло на второй план за ненадобностью, ненужностью. Нужна ли ему теперь истина, когда он, наконец, обрёл то, что уже отчаялся найти?       — Н-нет, Ёнджун, — шелестел бархат. — Я... жив.       Сплошные несостыковки. Посмертные голубые глаза, черновые листы. Но разве это имеет значение теперь, когда горячие пальцы робко переплелись с его собственными? Чуть поджали, отвлекая от роя мешающих мыслей. Ёнджун всматривался в чужие глаза, словно искал оправдание собственному безумству — это либо дурной сон, либо мираж.       Живой Бомгю разве может... быть правдой?       — Ёнджун... — звал бархат так узнаваемо отчаянно, горько. Чужие губы кривились, лицо вновь рассекли слёзы, нескончаемые и взаимные. — Мне жаль... правда жаль, что тебе пришлось через это пройти...       Старший заревел сквозь стиснутые зубы, совершенно запутанный и ничего не понимающий. Позволил горячим пальцам зарыться в свои волосы, уткнуть носом в ирисковый букет, и растворился в сладком дурмане. Каждое хриплое дыхание Бомгю, рваный стук сердца, успокаивающие поглаживания — всё это доказывало его существование здесь и сейчас, но тогда... кому же он вернул детку? Чьё надгробие осыпал слезами, кому подписал по итогу книгу?       Кто же на самом деле обогревает его на влажном от дождя плече?       Ёнджун тонул в сладости ириса, тонул в неразборчивых мыслях, чужом, таком далёком и позабытом тепле. И понимал, что совсем не хочет задаваться вопросами, отдающими могильной сыростью. Не хочет опровергать жизнь, бьющуюся по венам чужих рук. Не хочет вновь лишать себя человека из-за чёртового любопытства. Поэтому, когда спустя долгую паузу он спросил: «Хочешь увидеть детку?», то даже не удивился бархатному ответу:       — Пусть прошлое принадлежит прошлому. Я лучше покажу тебе настоящее.

✖✖✖

      — Вот тут я, собственно, и... живу.       Спальный район на окраине не пестрил изобилием инфрастуруктуры: низкие плотнопосаженные дома-копии да узкие переулки между ними. Одна местная школа с огороженной территорией, пара несетевых магазинчиков и далее в глубине наркодиспансер. Менеджер предложил подкинуть их прямо к пункту назначения: квартире Бомгю, но оба парня были солидарны в желании выйти раньше, чтобы пройтись вдвоём. Дождь уже закончился, осев на асфальте глянцевыми лужами.       — Я был на лечении... года три? Кажется, да. Но я ещё в процессе, принимаю препараты, хожу к психотерапевту... Впереди долгий путь, — Ёнджун не сводил с него глаз, даже не смел этого делать — серьёзный и трезво-внятный тон Бомгю был почти в новинку. Такой осознанный и остепенённый. — А попал я туда... после выхода твоей книги.       Брови Ёнджуна поползли вверх, он не успел спросить о взаимосвязи, как Бомгю продолжил, робко ускользая взглядом под ноги. Они медленно вышагивали по узкой пешеходной дорожке, огибая лужи.       — В конце ты просил меня вернуться. Но я не посмел бы вернуться в том состоянии... Поэтому, ради встречи с тобой, наконец решил бороться, — выжженная сиена неуверенно перетекла на лицо парня рядом.       — Ты выглядишь так... словно уже победил, — с восхищением произнёс Ёнджун, добавляя откровенно: — Просто чудесно.       Чужие щёки яро запылали. Здоровый румянец на тёплом оттенке кожи — что могло делать Бомгю ещё прекраснее? Трезвость была ему к лицу. Ёнджун не мог налюбоваться, против воли улыбаясь. Им тоже любовались в ответ.       Они не торопились, наблюдая за обволакивающим здания вечерним сумраком. За резвыми школьниками, прыгающими по лужам, за стихающей суетой на улице и загорающимися огнями в окнах. Они проходили мимо крыльца школы, и Бомгю указал на неё:       — Вот тут я... работаю.       Ёнджун молча слушал, жадно поглощая каждое новое слово. Словно продолжение собственной книги, которую неожиданно опубликовали. Повзрослевший, живой Бомгю был лучшим сюжетным поворотом из возможных. Исходом, о котором можно было лишь сладко грезить. Было ли это сном или явью — Ёнджун перестал отличать действительность от иллюзии. Захотел поддаться, обмануться и поверить в то, что парень перед ним никогда его не покидал.       Бомгю продолжал, видя чужую заинтересованность:       — ...Мне очень повезло, на самом деле. Лежал в рехабе с девчонкой лет четырнадцати. Она тоже сидела на солях, достаточно долго, потому что в компании друзей умели развлекаться только так. Тяжело переносила ломку, мучилась, крутила себе руки, пальцы, чтобы переключиться на другую боль. Я решил... занять её другим делом, — его губы начали медленно растягиваться в улыбке. — У нас в отделении была старая акустическая гитара, висела на стене в общей комнате больше как декор, но... для меня она стала спасительницей. И для неё тоже. Потому что я научил её играть, чтобы голос инструмента перебивал голос зависимости, — выжженная сиена походила на лавовое жерло, пышащая гордостью, торжеством победы. Бомгю кивнул в сторону школы. — Мать этой девчонки здесь директриса. А я... преподаватель музыки. Типа того.       Бомгю криво усмехнулся, хлопая себя по карманам. Выудил пачку сигарет, замялся на мгновение, скользнул взглядом по Ёнджуну. Тот, проморгавшись, качнул головой:       — Бросил.       Хотя курить хотелось невыносимо. Прямо сейчас, именно эти сигареты, именно с таким Бомгю. Но вишнёвый табак наполнил только одни лёгкие.       — Ну и правильно. Правильно... — затяжку сипло выдохнули в сторону, но запах всё равно забрался в нос, щекотя заросшие шрамовой тканью воспоминания. Ёнджун не знал, делает ли это больно или наоборот навевает ностальгическую тоску. Он так привык жить в скорби, что даже теперь, обретя Бомгю вновь, всё ещё скучает по нему. Страшно коснуться — вдруг парень осыпется, как тлеющий табачный пепел. Он стыдливо прятал сигарету, когда видел пробегающих школьников и их родителей, затягивался кратко, поспешно и на половине затушил о край уличной мусорки. И будто виновато поднял на Ёнджуна взгляд. — Может, и я... когда-нибудь...       — ...Бросишь, обязательно бросишь. И мы напишем вторую часть книги. Только со счастливым концом, — старший воодушевлённо улыбнулся, заняв собственные дрожащие руки: поправил ворот чужой куртки, смахнул частички пепла и тихо продолжил. — Концом, где все зависимости проиграли.       Губы Бомгю невольно разомкнулись, так, словно он хотел бы сказать что-то, признаться, обнажить мысли, но не произнёс и звука, переплетаясь с чужим тёмным взглядом. Разглядывал следы прошедших лет одиночества, зрелости, статности. Вероятно, хотел бы коснуться морщинки у рта, вечно хмурых, напряжённых бровных дуг, заострившихся рельефов челюсти. Но касался лишь выжженной сиеной, безмолвно, на расстоянии.       Это мучительное расстояние между ними душило обоих.       — ...Пойдём? — Бомгю качнул головой, развеивая наваждение. Бархат с трудом перебивал сердечный гул в ушах Ёнджуна. Он кивнул, с сожалением подмечая, как чужие ладони спрятались в карманы.       Как бы хотелось почувствовать жар его пальцев меж своих ещё раз.

✖✖✖

      — Вот, держи, — Бомгю поставил перед ним дымящийся напиток с ярким ароматом, вновь поспешно отдаляясь. В этот раз бархат звучал из смежной комнаты, раскатисто по стенам. — Из-за сердца кофе больше не пью. Поэтому травяной чай!       Судя по звукам, Бомгю торопливо копался в шкафу, перебирал что-то, давая Ёнджуну время переварить происходящее, бездумно помешать раскрывающиеся чайные листы в кружке, изучить новое место, в котором... жил новый Бомгю. Скромная по площади квартирка, многослойные узорчатые коврики у дутого дивана, ассорти винтажных ламп на каждой горизонтальной поверхности, рамки фотографий с парой пожилых людей, таких улыбчивых и добродушных, что на них хотелось задержать взгляд. Мебель отдавала пережитком прошлого, но во всём антураже смотрелась гармонично: обивка с пёстрым паттерном, резные вставки на потёртом лаковом столике, керамические кошечки, бегающие по тумбам и навесным полкам.       Было отчётливо слышно тиканье часов, но Ёнджун так и не набрёл на них взглядом.       Со спины раздался торопливый шаг, Бомгю махом сел рядом, жарко тараторя:       — Вот, смотри, — Ёнджун же не сразу перевёл взгляд на стопку фотографий в тонких пальцах, погружаясь в засасывающие воспоминания. Туда, где парень перед ним был бесстыдно-обнажён, дерзок, спрятан за голубым занавесом, спрятан в наркотическом сне. Туда, где стол был украшен порошковыми рисунками, смахнутым мимо пеплом, каплями пролитого коньяка. Туда, где их разговоры длились часами, туда, где они навсегда закончились, когда Ёнджун утоп в бездне не чужих глаз, а собственной, сотканной из слепого любопытства. Голодный волк в овечьей шкуре.       — ...В прошлом году на пятое мая провели внутришкольный концерт, — он шумно усмехнулся и, с трудом подавляя смех, продолжил: — Эти рокеры изрисовали себе ногти чёрным маркером, а головы «промелировали» школьным мелом. Раскрошили его, смешали с водой, втёрли в волосы и высушили. Еле отмыл этих негодников потом, чтобы от родительского комитета выговор не получить! — на фотографиях юные музыканты на скромной сцене в свете прожекторов, сзади вручную нарисованный плакат группы Metallica, на нём проплешены бледной акварели, но яркое детское упорство и авантюризм. И не только на плакате, но и на лицах ребят, разодетых в широкие драные футболки и джинсы, дающих выступление. Фото из зала, на котором толпа одногодок в похожих одеяниях рукополещет им, срывает голос ради поддержки; учительский состав, ряд сдержанно одобряющих лиц и единственно знакомое, откровенно-восторженное. Бомгю по-преподавательски просто одет: рубашка небрежно распахнута на две пуговицы, собранные в хвост волосы, классические брюки по щиколотку... кеды на белой подошве. Чёрный лак на ногтях, ставший частью пародии.       Пока Ёнджуна стремились обмануть ею, кто-то удивлял схожестью сам первоисточник, ликующий в честь выступающих.       Фотографии сменили друг друга. Бомгю был окружён облепившими его детьми возле сцены, широко улыбался, стараясь сгрести всех учеников в свои объятия. Бархат на фоне шкодливо лепетал:       — За полтора года так и не привык к этому: «Бомгю-хённим! Бомгю-хённим!». И когда я так успел постареть?       Ёнджун хмыкнул, растирая колющие слезами глаза. Каждый раз, прикрыв веки и погружаясь в темноту, тиканье часов нарастало. Словно потустороннее видение, наконец, выпустит его из ласковых объятий, словно перед глазами вновь окажется лишь белый потолок. Но теперь, сколько бы раз Ёнджун ни отсчитывал мысленно: «раз, два...», пробуя развеять мучительный сон, «три» не стирало облик Бомгю перед ним, его бархат всё так же перебивал тиканье, его сладкий запах почти затёр в памяти мефедроново-аммиачный.       — Ну хоть кто-то привьёт тебе хорошие манеры, — хмыкнул по итогу Ёнджун, добровольно утопая во выжженной сиене, в озорном прищуре, знакомой острой усмешке, которая больше не режет, не колит.       — Иди нахер, Ёнджун, — беззлобно выпалил Бомгю, наконец по-старому расслабленно. Неловкость после долгожданного воссоединения пошла на спад. — Как был ехидным придурком, так и остался, только теперь в занудном костюме и с более напыщенной физиономией.       Оба глухо засмеялись. Ёнджун подпёр щёку рукой, без стыда засматриваясь на чужую улыбку, не спадающую, искреннюю, невероятную. Он безвольно признался, чувствуя, как вновь привыкает быть с ним в таком узком радиусе:       — Мне не хватало этого, — прозвучало так тоскливо, что уголки чужих губ, колеблясь, опустились. Ёнджун досадно прикусил язык, но это не помогло — рот непроизвольно порождал неозвученные мысли, а ладонь, дрожа от неуверенности, накрыла горячую чужую. Та дрожала тоже. — Мне не хватало тебя.       Бомгю сглотнул накатывающие слёзы, но те всё равно обнажились во влажных бликах. Он с трудом ответил, уводя взгляд:       — М-мне тоже тебя-... — он вновь судорожно сглотнул, голос дрогнул, и его рука, пылающая жаром, выскользнула из-под ёнджуновой. Стёрла убежавшую слезу по щеке, обтёрла влагу о джинсу и не вернулась... осталась на бедре, нервозно впиваясь пальцами. — ...Х-хочешь познакомиться со спасительницей? Выпросил её у сотрудников рехаба в обмен на новую акустику. Выкупил, считай.       Ёнджун кивнул, убирая ладонь. Тиканье часов должно заглушиться гитарной мелодией.

✖✖✖

      Акустика выглядела потрёпано, но звучание было ладным и ласкающим слух. Или же это плавный перебор струн, прикосновения пальцев, отточенные движения. Бомгю мелодично помыкивал под нос, следил за ритмом и выглядел так увлечённо и погружённо, что Ёнджун боялся вздохнуть громче положенного. Отвлечь, попросить спеть вслух, выдать движением своё присутствие. Но тот сам нашёл его взглядом, продолжая играть вслепую. И так неузнаваемо-обречённо шепнул:       — Люблю эту песню, но... — он сдавленно выдохнул, продолжая перебирать аккорды. — Она каждым словом засасывает меня обратно в бездну...       Ёнджун мог понять его чувства, хоть такой песни у него не было. Но был человек, сидящий перед ним с гитарой наперевес. Под ними два стула, между ними наполненное музыкой пространство, переплетённые взгляды без силиконовых перегородок, вывернутая нараспашку грудь. Гуляющий по крыше ветер иллюзорно засвистел в ушах — место грустных стульев въелось в память истязающей пыткой. Ёнджун мог поклясться, что почувствовал, как его хрупкое сердце выкатилось и разбилось на осколки, когда Бомгю тоскливо запел:

Look me in the eyes, say that again Take me to your chest, and let me in Give me mouth-to-mouth, and make amends Knock me off my feet like... heroin

      Он боролся с эмоциональной дрожью в голосе, смаргивал влагу и выглядел так преступно-уязвимо с прилившей к векам и переносице кровью, что Ёнджун был готов остановить его и позволить выплакать боль. И плакать вместе с ним. Но Бомгю упорно продолжал:

No need to disguise or to pretend Don't misconstrue and don't misapprehend There's nothing left, no fortress to defend And tonight's the night that we... begin the end

      Он допел последние строки совсем тихо, даже виновато, пробуя натянуть улыбку.       — ...С детьми мы учим что-то пободрее, конечно же. Иначе, если расклеюсь у них на виду, точно прохода не дадут. Они у меня и так сильно впечатлительные, — он хихикнул, укладывая гитару на соседний стул. — Однажды по неосторожности закатал рукава, так они бедные аж ахнули в гармонии. Попросил их никому об этом не говорить, иначе родители или другие учителя меня точно вытравят. Я и так пристроен только формально, с руки директрисы, для остальных я лишь чудаковатый музыкантишка. Страшно... каждый день страшно просыпаться с мыслью, что моё прошлое всплывёт на поверхность. Что кто-то снова... меня узнает. Это произойдёт рано или поздно, но пока я могу-... Мне-... — Он чувственно улыбнулся, понимая, что не справляется с дыханием. — Мне так нравится работать с детьми... Оберегать их мечты, — Бомгю сцепил руки в замок, нервно поджимая ладони — это помогало переключиться от вспышек, фантомной памяти. Перманентной боли, с которой приходилось жить. Его улыбка шла кривым зигзагом. — Я всегда говорю им, что всё получится. Обязательно получится. Потому что... в этом мире столько людей, что скажут им противоположное.       Ёнджун бездыханно следил за рассказом, с жадностью заполняя недостающие части новой истории. Поглощая каждое слово, рождая сотни встречных вопросов, но... ему не хотелось проявлять свою писательскую пытливость вновь. Не сейчас, не в этот момент, не хотелось вытягивать насильно, не хотелось дотошно расспрашивать подробности. Казаться навязчивым и недоверчивым. Ему хотелось просто слушать его вкрадчивый бархат и наслаждаться хриповатым дыханием, трезвой эмоциональностью, более сдержанной, подконтрольной. Очаровательно-трогательной, робкой, совсем не такой безумно-раскрепощённой, как под действием мефедроновой химии. Словно... мальчишка-музыкант, запертый в его теле все эти долгие и мучительные годы, наконец смог выйти в свет.       — Как насчёт тебя? Твоей мечты?.. — посмел шепнуть Ёнджун совсем тихо. Выжженная сиена, бликующая в тусклом освещении комнаты, въелась в него, замерла. И потеплела, оттаяла, протекла разводами с ресниц вниз. Он быстро стёр с лица сбежавшие слёзы, молча сходил за сумкой, так же молча вернулся, сел на место.       И улыбнулся так счастливо, что Ёнджуну тоже захотелось расплакаться.       — Она уже исполнена. Ты... ты её исполнил, — Бомгю выудил из сумки... книгу. Издательство, авторство, название, обложка... сколько за сегодня раз Ёнджун её видел? Отчего же приходилось сдерживать слёзы, будто в действительности видел её впервые? Бомгю, протягивая книгу и ручку следом, несмело спросил: — Подпишешь?       — ...Пять лет назад я-... уже подписал т-... подписал кому-то один экземпляр, — Ёнджун покрутил в пальцах ручку, задумчиво пропадая в раскрытом пустом форзаце. Он не думал над текстом, который напишет, скорее решался. — С тех пор ничего не изменилось.       Когда книга была повёрнута в его сторону, Бомгю бездыханно вчитался в строки, прикусывая губу.

«И я, до конца жизни и после, лишь твой»

      Ёнджун затих в ожидании вердикта, следил за чужой мимикой, горько мрачнеющей. Бомгю что-то гложило, съедало изнутри, что-то похожее на сожаление. Прошло так много лет, так много долгих лет... Вероятно, ничего не изменилось только для Ёнджуна. Он поспешил развеять затянувшееся молчание:       — ...Я не жду от тебя того же. Я всё понимаю. Прошу, просто прими это, — он вновь хотел коснуться его руки, оглаживающей свежую надпись, но та крупно вздрогнула от соприкосновения, отдёрнулась.       — Да что ты несёшь, чёрт возьми!.. Что ты-... — каждое слово выдавливали со скрежетом. Бомгю дрожал, жмуря невыносимо влажные глаза. — Мне просто... жаль, что всё так произошло. Ужасно жаль, что из-за меня ты прошёл через это. Ты даже пережил мои похороны, покончил с зависимостями, нашёл утерянную детку и стал... лучшим человеком. Воплощением собственной мечты. Ты поистине потрясающий. А я... в-вряд ли я-...       — Бомгю-...       Ёнджун попытался остановить этот бурный поток, но слёзы Бомгю делали и его непозволительно слабым. Тот всхлипнул, продолжая сокрушаться:       — Я не хочу быть вечным напоминанием прошлого, или ночным кошмаром, или баластом, утягивающим вниз. Не хочу, чтобы смотря на меня, ты только и делал, что жалел, жалел, жалел. Пусть моё существование останется на страницах этой книги, лучше не помни меня, вырви, как календарный лист, и забудь... — его слёзы осыпали сжатые кулаки. Он измученно кривил лицо, словно взгляд Ёнджуна причинял ему невыносимую боль. — Зачем я-... Мне вообще не следовало приходить сег-...       Вместо рвущегося «замолчи» Ёнджун просто притянул парня ближе, просто направил его лицо к себе, просто... поцеловал без лишних слов. Смял горько-солёные губы, словно хотел лишить Бомгю голоса, заговорить на ином уровне. Разве они не достаточно сказали друг другу?       Разве хоть что-то теперь имело значение?       — Не смей говорить так. Не смей... — Ёнджун оставлял на его губах пламенный жар, сбиваясь с дыхания. Шептал признания, молясь, чтобы плачущий позволил подступиться, достучаться. — ...Я никогда не сожалел, что знал тебя. Слышишь?.. — Старший выцеловывал каждый слог, тяжело хмурился от смуты внутри, из-за замершего дыхания в чужой груди. Но не отступал — потерять Бомгю вновь он не имел права. Ёнджун бился в закрытые двери, бился, крепко сминая обжигающие губы, бился до головокружения, чтобы быть услышанным. — И никогда не пожалею, что знаю снова.       К его челюсти прикоснулись, совсем несмело, испуганно. Но не оттолкнули, не воспротивились, разделяя близкое дыхание, сердечный гул в ушах, затуманенный взгляд. В нём больше не было бездны, лишь ясное сознание, сверкающая выжженная сиена, молитвенно устремлённая. Пальцы мягко обвели подбородок, дрожа, поднялись к заалевшим губам, словно пробовали нащупать подвох, уличить во лжи. Но действительность оставалась таковой: и ожоги от поцелуев, и решимость в ёнджуновых глазах.       И собственное желание никуда его не отпускать.       Бомгю прикрыл заплаканные глаза, прильнув ближе. Он уже так давно хотел вернуться.

✖✖✖

      — Подошло? — бархатное колебание встретило его на выходе из ванной. Ёнджун растирал влажные волосы, надеясь, что весь воск тщательно вымыт. Чужие, небрежно расчёсанные пальцами, уже почти высохли. Поочерёдные водные процедуры перед сном, прозвучавшее после поцелуя: «Останься». Оголённую кожу предательски обсыпало мурашками, выдавая внутренний трепет. Ёнджун огладил чужую футболку на себе, утвердительно кивая.       Бомгю потушил свет, молча сел на диван. Хлопками по обивке пригласил старшего присоединиться к просмотру телевизора, но тот даже не взглянул на экран, сев ближе. Румянец после душа не сходил с чужих щёк, выжженная сиена изучала узор ткани, словно видела его впервые. Бомгю неловко тараторил:       — У меня есть небольшая коллекция комедийных фильмов на дисках, моих самых любимых, хочешь, мы можем... ну, посмотреть что-нибудь из этого?..       — Конечно, — заворожённо ответил Ёнджун, не узнавая чужой робости. Незаметно изучал открытые участки тела: тонкие ноги без космических оттенков, следов пальцев; сгибы локтей... покрыты шрамовой тканью, подобно перламутровым кольцам на предплечьях. Но не тронутые, зажившие, хранящие след пережитых лет. Прикосновения чужих крепких рук. Сожаления. Вины. Ёнджун хотел бы затереть эти воспоминания, но на опыте героя собственной книги знал — есть вещи, которые невозможно забыть.       Есть зависимости, которые невозможно победить.       Бомгю совсем не торопился подрываться и выбирать кино на вечер, мечась взглядом по обивке:       — ...Или, может, ты голоден? Чёрт, я совсем... совсем не подумал об ужине... Да и готовка моя оставляет желать лучшего...       — Ничего страшного, можем приготовить вместе.       — А м-может, я сыграю тебе что-нибудь? Или спою? Или... я не знаю. Чем бы ты-... — бархат сипел, почти переходя в шёпот под конец. Ёнджун не сводил с него глаз, пытаясь разобрать сменяющиеся эмоции, такие новые и неумело подобранные. Бомгю с трудом выдерживал пристальное внимание, теребя в руках несчастный пульт. — Чем бы ты сам... хотел заняться?       Посеянные в воздухе знаки, которые пришлось собирать по одному. Складывать в слова заново, искать значение между строк, выискивать подсказки в силуэте, освещённом телевизионным вещанием. Всматриваться во выжженную сиену, норовящую сбежать.       — Чем бы я хотел заняться с тобой?       Ёнджун позволил себе уточнять, чтобы получить финальный кивок-подтверждение. Он чувствовал, как сердце рвётся наружу, прося, наконец, обнажить всё накопленное за годы тоски. Всё осознанное со временем, уложенное в голове и принятое как тяжкий груз, оставленный ему прощальным подарком. Единственная зависимость, которой он самозабвенно отдался.       Он сказал следующее с решительной лёгкостью, невыносимо-нежно, на выдохе:       — Любовью.       Перекрытое дыхание, распахнутые глаза и осознание — Бомгю так пламенно вспыхнул, что Ёнджун успел испугаться неверной комбинации подобранных пазлов. Но, замерев на миг, чужая рука вновь ожила, делая краткое движение. Последнее, что Ёнджун смог рассмотреть детально, — зажатая кнопка выключения на пульте, и комната погрузилась в глубокую темноту. А дальше... он лишь чувствовал.       Жаркое дыхание на губах, стискивающие в объятиях руки, сладость ириса на языке, трение обнажённой кожи. Биение сердца, своего, чужого, пульсацию крови, дрожь от возбуждения. Влагу слюны на паху, вибрацию гортани, впившиеся в бёдра пальцы. Рельеф перламутровых шрамов под рассыпающимися поцелуями, чувствительность тела в руках, льнущего навстречу. Замершее течение времени, падение в космическую бесконечность, сдавленный выдох, сорвавшийся с распахнутых губ. Переплетённые пальцы, обоюдное лишение рассудка, томный бархат, зовущий его по имени. Влажная выжженная сиена, интимно мерцающая во мраке, рассыпанные по обивке волосы, предоргазменная судорога. Глубокий протяжный стон, заглушивший тиканье часов.       Время слилось в однородную субстанцию, позволяя Ёнджуну забыться в горячих объятиях, тихом щекочущем дыхании, мирном безмятежном сне. Потерять бдительность, раствориться в согревающем тепле, которого не хватало по утрам в одинокой прохладной постели. В тепле, которое можно было найти лишь в воспоминаниях, обрывающихся на чужом лихорадочном кошмаре. Кошмаре, который Ёнджун вскоре воспроизвёл в реальности. Разве он заслужил снисхождения за свой проступок, разве не сам повинен в одиночестве и вечной скорби?..       Разве должен сейчас, открывая глаза, неверяще находить в своих объятиях не привычную пустоту, а... воплощение его снов, оставшееся с ним после восхода солнца.       Неужели это и правда всё взаправду?       — Я боялся, что ты мне лишь приснился, — шепнул глухо Ёнджун, щурясь от утренних лучей, бьющих в глаза. Из-за них сонная улыбка Бомгю вышла смазанной, еле просматриваемой. Его пламенные пальцы мягко очерчивали линии ёнджуновой челюсти, проминали, запоминали каждый изгиб. Выжженная сиена под дрожащими ресницами следила за траекторией движений, падала на пухлые губы, пропадала в тёмных глазах. Выглядела так... печально-виноватой.       Ёнджун, игнорируя нарастающее тиканье, улыбнулся:       — Переезжай ко мне? Прямо сейчас, сегодня, — он чувствовал себя так неподдельно счастливо. — Хочу просыпаться так каждый день. Снова. Рядом с тобой.       Бомгю потупил взгляд, невыносимо-долго храня молчание. Оставил без ответа, как думал Ёнджун, из-за колебания, нерешительности. Он успокаивающе оглаживал его перламутровые кольца шрамов, убеждая:       — Переживаешь из-за работы? Я буду привозить и забирать тебя, всё в порядке, — Бомгю молча помотал головой... в отрицании. Скрыл выжженную сиену за ресницами, поджал губы, чтобы они, не дай бог, не обнажили истину. Лучше бы он молвил хоть что-то, чтобы заглушить это навязчивое тиканье, пульсацией нарастающей в голове. Ёнджун упорно настаивал:       — Я сам буду готовить ужины, обеды, завтраки, делить с тобой просмотр комедий и слушать твои гитарные сессии. Я дам тебе всё, что ты захочешь. В этот раз... я точно уберегу тебя, — он сглотнул, чувствуя, что силы его слов не достаточно, Бомгю стал абсолютно недосягаем, отдалился. — Пожалуйста, — молил он тихо. — Позволь мне всё исправить.       Бомгю невыносимо-горько улыбался, словно был на грани разразиться плачем. Заломил брови в мучительной агонии, посмел поднять такой сухой, безжизненный взгляд. Металлический блеск выжженной сиены потух, затёрся. Губы дрожали, произнося стеклянным скрежетом:       — Я так... бы этого хотел. Больше всего на свете... — дорожки слёз разлились по переносице, виску. Ёнджун растерянно хотел коснуться их, стереть, излечить, но... пальцы, пульсируя под тиканье часов, больше не ощущали тактильного касания. Жара кожи, присутствия рядом. Бомгю казался застывшей картинкой, кадром в памяти, навечно плачущим и искалеченным. Его губы продолжали потусторонне лепетать, в то время как немой крик Ёнджуна уже привычно застрял в глотке.       Он заблуждался. Забыл, что это всегда заканчивается одинаково. Раз, два...       — ...Но есть вещи, которые нам не суждено исправить, — донеслось бархатным дуновением перед тем, как трель часов обозначило финальное... Три.       Это всегда заканчивается пробуждением.

✖✖✖

      Белый потолок. Прохладная простынь под рукой, одинокая постель. У Ёнджуна не осталось сил даже чтобы заплакать. Сердце, болезненно колющее в груди, хотелось попросить замертво остановиться.       На тумбе рядом: новое рецептурное снотворное, тикающие часы, ароматический спрей для постельного белья. Его порекомендовала консультантка в магазине, сказав, что сама так справляется с тревожным сном, и он взял, даже не глядя. Ёнджун вчитался в этикетку: «С нежным запахом ириса».       Как он мог... так обмануться? Решить, что после всех необратимых грехов был в праве надеяться на послабление? Он стиснул спрей в руке, стиснул челюсти, стиснул пальцы на груди от ноющей боли. И притянул распылитель к носу, прильнул сам к источнику сладкого дурмана, жадно втянул его в лёгкие, как... мефедроновый порошок. Запах Бомгю из сна, наконец, позволил ему сломлено разрыдаться.       Ёнджун, раздробленный и брошенный, пропитывал подушку слезами, пахнущую чёртовым спреем, и безнадёжно молил разум вернуть его обратно. Обратно, в утренние объятия Бомгю, даже если это будет последнее, что он почувствует.       В реальности он вряд ли теперь был на это способен.       Вибрация телефона истошно гудела на периферии. Менеджер написал, что ждёт его в машине внизу, написал, что через пятнадцать минут у него запись в салон на стрижку и укладку, а затем последняя автограф-сессия в крупной книжной сети. Ёнджун смотрел на дату в уголке экрана, зрение расплывалось от режущих слёз.

Тринадцатое февраля.

      — Ты... просто хотел отметить день рождения вместе, не так ли?.. — шептал он в тишину квартиры, почти привычно, не ожидая больше ответа. — ...Именинник ты, а подарок получил я? — он под нос улыбался, стискивая спрей в руке. Въевшийся аромат ириса ощущался на коже подобно скользящим жарким прикосновениям. Соль от слёз стянула растёртые веки, обезвоженный взгляд устремился на окно, на рассеянные утренние лучи. Ёнджун потусторонне всматривался в них, ища в сплетении света чужой силуэт.       В тишине квартиры вместе с тиканьем часов раздавался его неразборчивый шёпот.

✖✖✖

Сердце Ёнджуна остановилось во сне на пятьдесят третьем году жизни.

Приближенные к писателю говорили, что до конца дней он продолжал

разговаривать с кем-то невнятно, еле слышимо, кратко улыбаясь.

В книге, которую он не выпускал из рук в последние дни перед смертью,

финальная надпись оказалась зачёркнута и переписана ручкой:

«Если ты читаешь эти строки, Бомгю, пожалуйста, вернись.»

Скоро. Подожди ещё немного.

Я у̕ӝ̿ё͝ В пУт̕и.