Гаджетипическое расстройство личности

      Я был счастлив в свои первые годы обучения в колледже.       Желание жить унесло меня по течению великой Миссисипи с глухого участка Луизианы до Канады. Это ещё ничего, думаю, люди, которые подобно мне всё отрочество просидели в топком болоте, радовались ломтю багета в школьной столовой да ещё и новому пиджаку, на который всю зиму копили, точно поймут меня. Но я не был сиротой, а получилось вон как. Просто я увидел, что родители хотели видеть меня хорошим мальчиком.       В Канаде каждый дом был словно французский замок, но вместо геральдической лилии на флагах уже красовался красный кленовый лист. При всём моём уважении к геральдической лилии, в Луизиане она была лишь уже историческим напоминанием, что эти земли когда-то были французскими. Нет, я никогда не относился плохо к разномастным народам, которые сделали родину поистине уникальной, просто… увидев настоящую зиму, с сухими и блестящими сугробами, которые сверкали в свете канадских лампочек и гирлянд, южная зима выглядела очень сыро и грустно. Болота никогда не покрывались льдом, поэтому иней на деревьях выглядел не как снег, а как грязная соль.       Но канадская больница была совсем нефранцузской, потому что она только и напоминала об этой серости и некрасивых лампочках. А может это только в остром отделении так, я не знаю, главный врач никогда меня не переводил оттуда, считал это нецелесообразным, даже если я временно становился копией свободных граждан. Я, должно быть, уникальный случай, ведь в больнице находятся от недели до двух месяцев, а я тут уже очень-очень долго. За это время я так и не запомнил своего врача, у него была какая-то слишком злая фамилия.       Я вздрагивал и холодел, когда он приходил, меня давили впечатления. Он всегда напоминал, что приходил от плохой полиции. Немало дней прошло, пока я не привык к тому, что после него всегда приходят посланники с обещанием, что меня выпустят для достижения моей цели. Это радовало и вызывало хоть какое-то положительное впечатление. За это короткое время передо мной появлялась возможность прочесть хоть какую-то книгу, попробовать остывающий чай, испускающий ниточки пара, и попробовать сон без препаратов. Я хотел, чтоб меня отпустили и забыли, но меня всегда возвращали на место, или я сам не мог терпеть головные боли.       Психокусник в полусне раздражённо рычал от пробуждающих звуков носящихся туда-сюда сиделок, которые сопровождали чужие стоны, тонкий жалостливый плач, хриплое бульканье…       Фокуснику и без этого было тяжко, он сейчас сам страдал от сухого рыдания во сне и убеждённости, что все радостные мгновения оттуда происходит на самом деле. Из-за этого возникает очень сильное желание открыть глаза и убедиться, реально ли всё. Только вот, когда он резко открыл глаза, вместо реалий сна он ощутил разочарование и сильную головную боль с тошнотой. Сухое рыдание из сна вызвало уже настоящее слезотечение, и Психокусник свесил свою голову с койки, чтобы не намочить простынь. Сознание вновь потемнело, и в глазах начали возникать зелёные вспышки, кадры из сна, в котором Гаджет наконец исполнил свою мечту стать великим полицейским. На время эти остаточные воспоминания стали навязчивыми.       А машина большой больницы была на налаженном ходу, как тикание часов! Как заранее заданный винт в этом механизме, в палату без стука залетела молодая санитарка.       — Батюшки мои, извините за опоздание… — она стремительно подхватила опасный стул с зазубренными концами и подбежала с пациенту, расположившись со стороны его спины. — Как вы себя чувствуете, мистер… ой. — не найдя в табеле ни имени, ни фамилии, а только творческий псевдоним, девушка резко прервалась.       — Va te faire foutre. — сказал Психокусник на самом романтичном языке.       — Без грубостей. — улыбнулась девушка.       — Отвратительно. — коротко прохрипел мужчина.       — Да ладно вам… — она ухватила больного за плечи и развернула в горизонтальное положение, а голову расположила ровно на подушке. Она прибрала его маслянистые волосы и наложила на лоб компресс из подтаявшего льда. — Доктор сказал, что у вас ужасный жар…       Мужчина еле повернулся и посмотрел на неё: блондинка в пурпурном халате, милым лицом, родинкой на щеке и очень добрыми изумрудными глазами… Но ничто так не завораживало, как очень красивая литровая бутылка воды у её груди. Хотелось её вырвать из слабеньких рук, но на этот раз Психокусник повёл себя достаточно культурно. Он приподнял трясущуюся руку и обхватил бутылку за горлышко. Санитарка спохватилась и открутила крышку, но её добрая воля придерживать заветный сосуд почему-то сделало больного злым.       — Отдай уже, прицепилась. — это уже был предел культурности Психокусника. Санитарке стало неловко оттого, что четверть объёма воды оказалась вылита на лицо и пиджак, а три четверти высосаны вместе с воздухом.       — Меня зовут Сью… Сюзанна… Я пришла из медицинского колледжа… — внезапно представилась девушка.

***

      Колледж? Я был там счастлив в свои первые годы обучения. Пролетел час, затем второй, а затем третий, время уже близилось с шести вечера. Психокусник уже привык к радушной девичьей улыбке и мало-помалу подзабыл свои сны. Немного вытерлись из памяти предательство, расставание и одиночество… Неблагодарный Гаджет! Больной забылся, оказавшись в мире грёз. «Хах, а если бы я поддался унынию, то мог бы оказаться в психушке»: думал больной. «Февраль, март… апрель, май, я высидел, пришёл в норму и стал работать дальше. И если благоговеющая сила чарующих прелестниц подхватит меня на своё крыло, придётся и ещё для чего-то постараться, чтобы создать свой французский райский уголок в Канаде вдали от болот, которые я никогда больше не увижу… Никогда… Колледж… Больница…» Будто санитарка стала его тайной женой.       — А я столько историй слышала о том, все болезни излечимы, если только поверить в это и наделить человека отвагой и бесстрашием… А с детскими болезнями ещё тяжелее, бедные детишки не смогут осознавать, что и почему они чувствуют. А знаете, раньше тяжелее было, их накачивали барбитуратами, из-за чего возникала депрессия… а ещё раньше была лоботомия… родители просто хотели делать себе хороших детей. Он усмехнулся, держа за руки милую даму.       — А раньше и фокусникам было проще обмануть народ. Дымовая завеса такое удивительное влияние оказывает, что люди не догадываются, что за ней может совершаться что угодно. Но не могу не воздать хвалу первым виртуозам и техникам, мы все учимся на их успехах и ошибках, но эти же успехи и ошибки разные люди могут использовать для добра и зла. — он плавно провёл по воздуху другой рукой.       — Как ни прискорбно, но в психиатрии всё так же. Уже столько безопасных для здоровья лекарств сделали, а правительство продолжает опаивать опиумом неудобных. — сделала добрая девушка акцент на последнем слове. Хоть больной и понимал всю очевидность этих слов, но у него возник вопрос, можно ли так по этике врачей разговаривать с пациентами. Он виновато убрал руки от Сюзанны.       — Знаете, я столько о вас историй слышала, и все они говорят, что вы очень несерьёзный и скучный, и ещё садист и манипулятор.        — Я-я?.. — у Психокусника сбился голос.       — Прошлый вы, — убежденно ответила она и добавила, что она поражается тем, что Психокусник с таким энтузиазмом говорит о фокусах. Ей понравилось, что больной был Психокусником, а не прошлой своей личностью. Это всё походило на какой-то спектакль.

***

      Сумерки пришли. Они всё ещё были вдвоём. К больному вернулись навязчивые мысли и головная боль, но не сильная, словно тень утренней боли. Он снова начал чувствовать себя другим, и в таком состоянии сложно было быть Психокусником и думать о фокусах. Хотелось проглотить какой-нибудь препарат, лишь бы это прекратилось. А может и морфий. Он был наслышан о том, что это чудесное вещество решало все проблемы, делало душу теплее, а мозг работоспособнее, проявляя всю настоящую суть человека, которую хотелось ощущать вечно. Он ненавидел доктора и его лекарства.       Поменялся как-то и образ санитарки. В сумраке ее лицо изменилось, очень побелело, а глаза углубились, провалились, почернели. И она сказала заветные слова, от которых у больного душа затрепетала: «Вам нужно привести себя в порядок.»

***

      В ванне бушевала и гремела вода, и металлические проржавевшие вентили скрипели от приложенной силы. Стыдиться уже не приходилось… хотя зрелая девушка не ребёнок на представлении, который может просто высмеять. Она была рядом, но за шторой, уже хорошо. И она продолжала ещё сильнее подколупываться до тайн, сильнее щупать их, заставляя сильнее волноваться. У неё, похоже, были какие-то записи, иначе это давящее на воспоминания механическое зачитывание объяснить трудно. «…большое беспокойство, тревожное тоскливое состояние, раздражительность, ослабление памяти, и небольшая степень затемнения сознания…». Текущая по лицу вода не могла дать спокойствия из-за этого. Хотелось заорать на неё и прогнать, но почему-то Психокусник заранее чувствовал вину за то, что возможно слишком испугает стажёрку и лишит её желания посвятить медицинскому делу. Он лишь мысленно парировал этим словам: «Не нужно читать мне нотации, моя настоящая личность пока выключена, вот я и веду себя так.» «Он ничего не хочет, ни о чем не мыслит, кроме Гаджета. Госпитализация была лишь делом времени.» Больной остолбенел и соскользнул под воду, погружаясь в пучину прошлого.

***

      «Куимби: Гаджет, беги от него, его образ хорошего человека тянет тебя на дно. Я пытаюсь это мягко сказать, а так я бы лучше обматерил твоего… кхм, друга. Мышление у него с кроличий мозг…*прерывание голосов*… да, а потом он окажется в психушке… а лучше на столе у патологоанатомов.»

***

      — Батюшки, что с вами? У Психокусника остекленели глаза, он ни на что не реагировал и не обращал внимания на то, что санитарка поддерживала его, чтоб он не утонул. — Я же был хорошим, я отдал ему всего себя… И за это меня зверски уничтожили… Меня растоптали, и я хотел, чтобы мне хоть кто-то помог. Я останавливал себя, пытался убедить себя, что психиатрия мне не нужна… Но я не смог. И я доверился врачам. Одну часть их предсказания я уже исполнил из-за своей слабости… Теперь всё, что я могу сделать — не дать себе умереть. Если я умру, то желание Гаджета и его наставника Куимби сбудется… — заплакал он. — Чудесный больной… — улыбнулось побагровевшее лицо санитарки.