Рассказ

В тот день, когда мы познакомились с Майтимо – здесь я остановлюсь и поясню, что имею в виду «познакомились по-настоящему»; значение этого понятия мне и теперь, спустя много лет, непросто уместить в слова; как взгляд спросонья отличается от пристального и ясного взгляда, различающего в любом предмете, будь то камень, желудь, носовой платок, всякую мелочь, так и наше номинальное знакомство отличалось от настоящего, – в тот день, когда мы с ним познакомились по-настоящему, шел дождь. Хлестал по крышам белых шатров, раскинутых в саду дедушки Финвэ, прибивал к траве цветочную пыльцу и эхо голосов, отдельные ноты мелодий. Непогода редко приходилась на праздники, но если приходилась, никто не огорчался. Тех, кто не желал промокать, надежно укрывали шатры, а тем, кто, напротив, желал, ничто не препятствовало выбежать из-под укрытия. Дождь был тёплый и крупный, будто спелые ягоды сыпались сверху. Сыпались и разбивались. Сплетались причудливо запахи мокрой земли, мёда и яблок, горячего вина и свежих скатертей, постиранных с ароматными травами; особым смолистым запахом тянуло от музыкальных инструментов, натертых специальными средствами. Пытаясь вспомнить, что был тогда за праздник, я неизбежно путаюсь, потому как это мог быть и чей-то День Зачатия, и один из сезонных праздников, и тогда понятно, откуда столько яблок, свежих и запеченных, утопленных в меду и посыпанных сахаром, целых и превращенных в причудливые фигурки. Праздники тогда случались у нас чаще, чем, любил говорить отец, было уместно и выносимо, а Финвэ шутил, что не зря же у него столько внуков – «стану я еще отказывать себе в удовольствии устроить веселье!». Я понял потом, что его любовь к праздникам прочно была сплетена с надеждой, что общая радость укрепит его непростую, вечно разделенную надвое семью, потому как на самом деле он не любил большого беспорядка, с коим связан был любой праздник, и не таким уж был любителем плясок, бесед и угощений. Но тогда я ни о чем таком не думал. Что занимало меня в тот день – так это спор с моим кузеном Тьелкормо. Мы встретились с ним у края навеса, пригнутого дождем, и я видел, как он в волнении и изнеможении ковыряет землю носком сапога. С ним мы, надо сказать, тоже не были тогда слишком уж знакомы, если не считать, что нам довелось прежде стать соучастниками одной нелепой ситуации. Несколько месяцев назад, когда праздновали День Зачатия дедушки Финвэ, мы столкнулись с Тьелкормо у высокой подставки, на многих ярусах которой покоились сочно-бордовые ягоды, и опрокинули её невольно; нельзя было счесть это великим преступлением, но никому из нас не хотелось выслушивать замечания, потому я легко прочел так и не слетевшее с губ Тьелкормо «бежим», и мы проделали большой путь за плотными шторами, пробираясь вдоль стены, после чего разошлись, делая вид, что вовсе не встречались. Теперь же он кусал губы и с завистью наблюдал, как под дождем играют в салочки несколько эльдар; ему, должно быть, было за что-то запрещено к ним присоединяться, потому что он заметно дулся – и потому что в другой день его не загнать было бы в укрытие. Мне запрещено не было, но я знал, что отец не порадуется, если я вернусь под навес вымокшим, потому пребывал в аналогичном положении. Спор наш начался внезапно, ни с чего. – Спорим, – сказал Тьелкормо, – что я залезу выше вон на тот дуб, чем ты. Он был выше меня на голову, тоньше и как будто взрослее на вид, хотя я знал, что мы с ним почти ровесники. Может, это потому что он даже здесь, на празднике выглядел так, словно собрался в путешествие: высокие сапоги, крепкий ремень поверх курточки, болтающаяся на поясе фляга. На меня он глядел снисходительно, кривя губы, и пусть тогда я не умел еще толком прочесть и понять этот взгляд, что-то внутри подсказывало, что он не сулит нам ни скорой дружбы, ни приятного приключения; нам всё-таки суждено было стать крепкими приятелями, но не тогда. Да и потом – ненадолго. И всё-таки азарт пробудился во мне, и я ровным, будто бы безразличным голосом сказал: – Как мы это проверим, если тебе нельзя наружу? – С чего бы это мне нельзя наружу? – он недовольно насупился, при этом пытаясь оставаться невозмутимым. – Это тебе, верно, нельзя наружу. Ты же не отходишь ни на шаг от родителей. Он, видно, следил за мной так же, как я без умысла, но с интересом следил за ним. Я видел, как он является на любой праздник надлежаще одетым и хорошо причесанным, как целый час или даже несколько умудряется подражать старшим братьям и отцу, но после неизменно скрывается с глаз и возвращается уже растрёпанным и пребывающим в той или иной степени недовольства, ставшим участником какого-то шумного маленького события и получившим выговор от отца или матери. Но что видел он, наблюдая за мной? В самом деле, ничего: я предпочитал держаться поближе к семье и не создавать проблем. – Меня от тебя кое-что отличает, – сказал я, ощущая, как странное желание уколоть горчит на кончике языка. Тьелкормо считал меня тихоней, но, по правде, я был другим, хотя и сам ещё про то не знал. – Я-то могу пойти куда захочу, а тебе велено быть на виду. – Я-то не побоюсь взобраться на дерево, – сощурился он, – а ты струсишь. На деле нам обоим тогда было скучно, и мы провоцировали друг друга. Ему необходимо было подогреть собственное желание пойти наперекор запрету, а мне – мне было нужно, чтобы привычка вести себя хорошо качественно треснула и рассыпалась, положив конец беззаботным дням того этапа детства, когда ни дом, ни родительские объятия не кажутся тесными. Я шагнул из-под навеса, и капля дождя тут же упала мне на нос. – Наперегонки, – предложил, – если только ты не струсишь. Мы побежали. Кто-то крикнул вслед Тьелкормо его имя, но ни один из нас не остановился. Шлепая по мокрой траве, мы прорезали толпу играющих и скрылись в дальнем углу сада. За шиворот успело натечь воды, но я делал вид, что ничего такого. Здесь, под ветвями огромного дуба, жила тишина. Несколько скамеек, почти сухих, утопали ножками в земле. Кое-где с ветвей свисали ромбовидные фонарики, еще не зажжённые. Бег разогнал кровь, и азарта во мне только прибавилось. Но при ближайшем рассмотрении великолепного этого дерева оказалось, что без помощи на нижнюю ветвь не забраться – ни мне, ни Тьелкормо не хватило бы роста. Пару минут мы стояли рядом, размышляя, пока Тьелкормо не вздохнул и не сложил руки замком, привалившись плечом к дереву. – Давай. Залезай. Подтянешься сам, потом поможешь мне. Я не сразу понял, что он имеет в виду, а когда понял, с сомнением мотнул головой. – Прямо в сапогах? Руки у него были без перчаток, и я не представлял, как смогу воспользоваться его ладонями как ступенькой. Тьелкормо вдруг засмеялся. – Ну можешь голышом! Но не умри со стыда, если кто-то увидит. Ничего другого мне не оставалось, кроме как, покраснев, забраться на ветку. Вышло легко – даже задуматься не успел. Тьелкормо отряхнул руки о штаны и велел: – Теперь наклонись и руку мне дай. Только держись другой. Он разбежался и, схватившись за протянутую ладонь, легко подтянулся, помогая себе ногами, и встал рядом со мной. – Не передумал? – А ты спрашиваешь, потому что сам передумал? – Вот ещё. – Тогда и я не передумал. Многим позже Тьелкормо признался, что не очень-то ему тогда и хотелось карабкаться вверх; что он, будь он там один, улегся бы на одной из нижних веток и ловил бы на палец муравьев, бездельничая. Но мы отрезали друг другу пути к отступлению и полезли наверх. Нижние ветви были сухими и широкими, но чем выше мы поднимались, тем труднее становилось. Руки и ноги начали скользить, листва щедро осыпала остывшими дождевыми каплями. Любой из нас по отдельности остановился бы многим раньше, но стоило мне усомниться в том, что я хочу дальше, как я замечал, что Тьелкормо на пару ветвей выше; а стоило ему, прикусив губу, задуматься, как оказывалось, что я самую малость, но обошел его. И мы, не желая признавать поражение, загнали друг друга под самую верхушку – я, будучи немного легче, был выше Тьелморко буквально на пол-ладони, и видел, что такое положение дел не дает ему покоя. Отсюда, с высоты, видно было тучи, напоминающие пухлые тугие мешки. Руки у меня уже сводило от натуги. Мне стоило бы предложить ничью, но вместо этого я зачем-то сказал другое: – Я выше. А ты на мою ветку не встанешь, она не выдержит. – На твою – нет, – согласился Тьелкормо. – А вот на ту… Я поглядел, куда он кивнул, и почувствовал бег мурашек по спине. – Она же тонкая. – Да. Но я ухвачусь за ту, что выше, и вес не будет ощущаться целиком. – Ты свалишься. – Поглядим, – упрямо сказал он. Если и существовали слова, которые могли тогда остановить его, собранного, решительного, похожего на маленького зверька, приготовившегося к прыжку, то мне всё равно не успеть было их придумать; Тьелкормо оттолкнулся легко и прыгнул на хлипкую ветку. Я хотел зажмуриться, но будто забыл, как это делается, и вместо этого, напротив, распахнул глаза пошире. Ветка, я боялся, треснет и полетит вниз, но она уцелела. Покачивалась, скрипя. Тьелкормо обернулся на меня, торжествующе улыбаясь. – Сказал же – поглядим. Чья взяла? – Твоя, – сказал я и полез вниз, чувствуя, как обида и горечь поднимаются откуда-то из глубины и затапливают меня целиком. Меня царапал радостный смех Тьелкормо, злило, что у меня самого дрожат руки, злило, что я не осмелился повторить его выходку. Одежду мою пропитал дождь, и она стала тяжелой и липкой. Мелкие косы липли к шее и мешались. На середине пути Тьелкормо спрыгнул на одну со мной ветку, от чего та опасно заскрипела, и оттуда шагнул прямо в воздух, ловко приземлившись в траву на четвереньки. Веселье его звенело в воздухе, пусть даже он молчал. Тут я не мог ему уступить – не дожидаясь, пока сердце моё вспомнит, как бояться, я так же шагнул вперед, надеясь затормозить о траву ладонями, но сапог соскользнул с ветки неловко и слишком рано. Нелепо кувыркнувшись в воздухе, я рухнул наземь. Острая боль, вспыхнувшая там, где подогнулась нога, выбила из легких весь воздух; кричать было нечем, и я только открыл рот, пытаясь вдохнуть. Никак не получалось. Во рту мгновенно скопилась горечь, в животе что-то перевернулось, угрожая исторгнуть всё, что я употребил на празднике; я смотрел на изогнутые корни, кое-где укрытые мхом, и не понимал, почему со всех сторон подступает чернота. Кто-то звал меня по имени, а потом перестал. Казалось, что всё вокруг погрузилось в густой, лишенный звуков сон, но на деле не прошло и пары минут, как кто-то поднял меня с земли и усадил на скамейку. – Он, наверное, ногу сломал, – узнал я голос Тьелкормо. – Повремени с переломами, – во втором голосе слышалось смутное раздражение. Кое-как проморгавшись, я различил серьезное красивое лицо и ничуть не тронутую беспорядком прическу. В тени дерева волосы казались тёмно-медными. – Будем надеяться, с нашим кузеном всё не так скверно. – Он не умеет прыгать, – пожаловался Тьелкормо. – Я не знал. – Финдекано? – Майтимо поднял на меня взгляд, и пусть все звуки казались, как и прежде, глухими и ненастоящими, я сумел невнятно кивнуть, показывая, что слышу. – Сильно болит? Я пожал плечами. Почему-то признаться, что от боли меня тошнит, казалось выше сил. Тьелкормо так и мялся рядом. Дождь затих, над травой поднимался там, у шатров, едва заметный пока туман. Майтимо внимательно смотрел на меня, а потом вдруг подался вперед и погладил по спине. Медленно и весомо, словно рука его была из камня, тёплого, но ужасно тяжелого. Прикосновение это заставило меня сначала уставиться на него, а потом, почти сразу, расплакаться. – Не вздумай его дразнить, – тихо сказал Майтимо, видно, Тьелкормо, – он просто испугался. Как ты, когда впервые свалился с лошади. – Не принимай меня за дурака! Надо мне его дразнить. Слёзы кончились так же быстро, как накатили, и дышать стало легко. Даже нога, казалось, поутихла. Тогда-то я и разглядел Майтимо. Сквозь ещё не высохшие слёзы, сидящего передо мной на коленях, в искусно-простой тунике цвета смятых в ступке трав; разглядел тонкую вышивку на рукавах, разглядел, что нос у него с крошечной горбинкой, а глаза зелёные с медными крапинками. Откуда-то я знал, что Тьелкормо выдернул его из гущи праздника, что пару минут назад Майтимо кружился с кем-то в танце, оттого дыхание его ещё было частым и жарким; я знал, что был прерван разговор, которым он дорожил, и это вызывало в нём досаду. Знал, что он куда сложнее и больше, чем я вижу, чем когда-либо смогу увидеть; как я вижу золото вышивки и медь волос, он видит мокрые мои глаза и руки, ободранные о корни; мы так мало знаем друг друга. – Вот что, – сказал Майтимо, и я вновь вспомнил о ноющей боли и сырой одежде, – твою ногу нужно показать целителям. Но для этого придется вернуться к шатрам. Я отнесу тебя, ладно? Годами позже, когда мы уже могли говорить на равных, я спросил его, каким он помнит этот день, и Майтимо признался, что гораздо лучше помнит не наши злоключения с деревом, а многочисленные танцы с девами и как они с Макалаурэ на двоих разделили кувшин вина ближе к ночи и сочинили шуточную песню об одном их общем нелюбимом наставнике, а позже выяснили, что одна из дев приходится ему племянницей, причем любящей, и с праздника удалялись в смятении. В день, когда я познакомился с Майтимо, он ещё не познакомился со мной; я был для него ребёнком, требующим утешения, досадной причиной прервать веселье. И всё же объятия его были крепкими и надёжными. И, пока мы шли к шатрам, он шёпотом рассказал мне, как падал с этого же дерева, когда был в моём возрасте.