Рассказ

Страницы моего детства хранят множество маленьких секретов. Ни один из них не является таким, какой следовало бы утаивать изо всех сил, но в нынешние дни мне ни к чему делиться с кем бы то ни было памятью о том, как ребёнком я испытывал время от времени ужасную беспричинную тоску и становился капризным и невыносимым. Мне становилось противно всё, что меня окружает, и я искал уединения, но не чтобы успокоиться, а чтобы ничто не мешало мне вкусить эту тоску сполна. Во мне будто пробуждался вкус к на редкость горькому, отвратительному питью, и я набивал себе им оскомину до тех пор, пока не начинало мутить. В поздние годы те, кто знал меня близко, посмеивались над этой моей склонностью. Мама деликатно именовала ее «часом печали», Турьо и Ириссэ говорили проще – «Финьо опять». Последнее нравилось мне самому: тогда я уже умел посмеяться над собственной мрачностью. Но поначалу бывал до крайности серьёзен. Обыкновенно состояние это накатывало к полудню, в самые тёплые и славные дни. Мне вдруг скучно становилось всё кругом, и даже если минуту назад я смеялся чему-то и руки мои были заняты, скука сворачивалась колючим комком под сердцем и ныла. Тепло тогда начинало казаться мне душным и липким, вилки на столе – слишком уж начищенными, до отвратительного, а если звучал рядом разговор, то становился он самым нелепым на свете. Как-то раз на меня нашло, когда ментор преподавал мне историю, и я чуть не расплакался от того, как уныло звучал его голос. Самый тусклый, самый скрипучий голос на свете – он должен был немедленно, сейчас же замолчать. Он заметил, что я отвлекся, и задал мне вопрос, и я не отвечал ему нарочно, а когда он настоял, стал отвечать вопиюще неверно. В другой раз я сидел на ужине в гостях у Финвэ. Полдень был далеко, и ничто не предвещало. Я помню, как проглотил кусочек рыбы, а мама сказала: «Финдекано делает успехи в стихосложении, да». И она заправила мне за ухо прядь волос, и мне показалось, что весь мир навалился на меня разом; взгляды сидящих за столом, поровну одобрительные и равнодушные, потому что какое дитя не делает успехов, было бы о чем говорить, впились в меня и терзали, и даже мамина ласка показалась мне чужой. Я кое-как отвечал на вопросы, но боялся не выдержать и выкинуть что-то, что совсем не хотел, потому как во мне копилось отвращение; меня спас Финвэ, подмигнув зачем-то и сказав: «Финдекано, принеси цветов ко столу». Я сбежал в сад, и скоро приступ миновал. Еще раз это случилось на лучном турнире. Турнир затеяли недалеко от Тириона, в паре часов пути неспешным шагом и в получасе на лошадях. Мы отправились все вместе – отец, мама и я, и поутру настроение у меня было прекрасное до того, что я, дурачась, уговорил отца взять меня к себе в седло, хотя давно уже ездил верхом сам, и всю дорогу он щекотал дыханием мою макушку. Моя Тучка шла рядом, кося на нас хитрым глазом и звеня вплетенными в пегую гриву бубенчиками. Как и тогда на ужине, не было ни единого предвестника скорой перемены настроения. Отец выспрашивал у меня ответы на заковыристые математические задачки, которыми, я знал, его самого немало помучил когда-то Финвэ, я щёлкал их одну за другой; я слышал, как бьётся его сердце, видел, как мама оглядывается на нас, светясь улыбкой. Вскоре мы подъехали к холму, и с вершины его открылось огромное поле, расстеленное перед чертой деревьев. Рассыпались то тут, то там мелкие шатры, бродили лошади. На тележках к месту соревнования перетаскивали различные мишени, от соломенных истуканов до деревянных чурбанов, но я знал, что самое серьезное соревнование начнется после того, как все эти громадины будут истыканы стрелами; тогда стрелять начнут по зачарованным бумажным птицам, юрким и хитрым. Мы спустились с холма и направились к самому красивому, восхитительно голубому шатру. Началась суета, которую любили отчего-то взрослые: бесконечные пожелания светлого дня, рукопожатия, перекидывания маленькими несуразными новостями. Лошадей увели. До первого рожка, призывающего зрителей собраться, а участников – приготовиться, оставалось еще порядочно времени, и я отправился прогуляться, присоединившись к приятелям, которых заприметил первыми – к Ваэлрону и Пеларин; мы были ровесниками, но светловолосая, говорливая Пеларин, рожденная всего на час раньше Ваэлрона, была выше на голову нас обоих, и это возмущало Ваэлрона до самого сердца; он никогда не упускал шанса доказать, что не намерен уступать ей ни в силе, ни в ловкости, потому турнирное поле мы осматривали с интересом не столько созерцательным, сколько задумчиво-деятельным. – Спорим, ты не попадешь вон тому чучелу в лоб? – предположил Ваэлрон, когда мы достигли уже подготовленной площадки. Полоска белого песка обозначала место, где полагалось стоять лучнику, а вдалеке возвышались четыре великолепных деревянных чудища. Пеларин цокнула языком, сцапала с ладони братца камень – и откуда он его взял? – и метко запустила по чучелу, угодив точно в середину лба. – А я имел в виду другое чучело! – Ничего ты не имел! Признай просто, что я ловчее. Сам-то ты никогда так не попадешь! Скажи, Финдекано? – Нам сейчас влетит, – предупредил я, и мы одновременно юркнули за ближайшую телегу, потому как один из помощников распорядителя уже направлялся к нам. – Ну-ка, – крикнул он, – тут сейчас будут тренироваться, давайте-ка играйте подальше! Голос у него был веселый, но моё предположение и наше бегство избавило этих двоих от затяжного спора. Впрочем, ненадолго: они продолжили подначивать друг друга, и кончилось всё тем, что Ваэлрон сверзился с телеги на неизвестного нам темноволосого эльда, и тот, ругаясь и посмеиваясь, сунул его подмышку, как мешок, и отнёс прямо к матери, леди Ирналис, и мы с близнецами оказались разлученными. Я прогулялся ещё вдоль площадок и свернул к лесу – вроде бы бездумно, никуда особо не стремясь, но быстро разглядел у самых деревьев несколько фигур. Мне стало интересно, и я подошел ближе, стараясь не привлекать внимание, и сразу узнал кузенов. Подсказку дала мне, во-первых, медная макушка Майтимо, а во-вторых, шумный скандал Тьелкормо, который швырнул на землю лук и закричал: – Брось, всё бессмысленно! Я туда не пойду. – Ты просто чересчур волнуешься. Ещё вчера ты прекрасно стрелял. А сейчас посмотри – у тебя руки дрожат. Если бы я так трясся, попал бы только себе в коленку. – Ты всегда попадаешь, куда надо. – В большинстве случаев, но не всегда. И так было не с первого дня. – Не прибедняйся! – Кано, подтверди, – сказал Майтимо, и я разглядел и Макалаурэ, прилегшего прямо в траве. Он крутил венок из тонких цветов и помахивал пяткой в такт неизвестной мелодии. – Как-то он попал в землю в трех шагах от себя, – подтвердил со вздохом. – А как-то в другой раз – в отцову рубашку, что сушилась на ели. А в третий – утопил стрелу в ручье, так и не спустив с тетивы. Это уж не вспоминая тот раз, как он и вовсе забыл колчан с луком на привале и вернулся с охоты не с добычей, а с великим позором. – Спасибо тебе, Кано. – Не за что, Майтимо. Тьелкормо отвернулся от них и сжимал кулаки. Меня прятал от кузенов тонкий ствол орешника, но я знал: если Тьелкормо поднимет взгляд прямо сейчас, он увидит меня. Что произойдет тогда, я не думал, но чувствовал, что ничего хорошего. – Попробуй ещё, – Майтимо подобрал лук и, закинув себе за спину, опустился перед Тьелкормо на одно колено. – Ты просто переволновался, братец. Зато самое страшное уже случилось. Ты уже сделал несколько плохих выстрелов. Значит, на соревновании покажешь себя, напротив, отменно. – Или никуда не попаду уже перед всеми, – упрямо возразил Тьелкормо, откидывая со лба светлую прядь. Волосы ему сегодня заплели в прическу тугую и высокую, но он успел где-то её растрепать. – И что тогда? – Майтимо легонько толкнул его в плечо. – Позволишь одному какому-то промаху сломить твой дух? Это не про тебя. Тогда-то что-то и случилось с моим настроением. Я подумал вдруг, что я-то вовсе ещё не умею толком стрелять. Меня учили, но мастерство моё ещё не достигло тех высот, которые позволяют демонстрировать успехи перед лицами многих. Я мог попасть в неподвижную цель, учился стрелять по подвижным, и наставник говорил, у меня получается. Но и речи не шло о том, чтобы прийти на турнир участником, а не праздным зрителем. Что уж говорить о том, чтобы меня буквально-таки уговаривали принять участие, вот так, подначивая легкими тычками и заглядывая по-доброму в глаза. Мне стало вдруг неуютно и тоскливо. Тьелкормо перестал упрямиться и натянут лук снова, и Майтимо поправил его руку и оставил поцелуй на его макушке. – Отпускай, – сказал он, и стрела Тьелкормо впилась в середину ствола засохшего старого клёна. Я хотел уйти, но меня, как степного зверька, заставил замереть хруст сухих веток позади; бодрый, все громче звучащий хруст. Оглянулся, прижавшись плотнее к дереву, и упёрся взглядом прямо в грудь Феанаро. А он, казалось, приметил меня не сразу: сначала щурился, оценивая выстрел третьего своего сына. – Не любишь стрельбу? – спросил, не поздоровавшись, и я не сразу смог решить, стоит ли, в таком случае, здороваться мне. Я не любил Феанаро; он казался мне чересчур колким, острым, непредсказуемым. Под его взглядом мне хотелось обыкновенно сделаться меньше. – Люблю, – сказал я. – Что же тогда не присоединишься? – Я без лука, – аргумент показался мне самому неуместным и глупым. Феанаро поглядел на меня насмешливо. – Данарел там, у крайней площадки, проводит уроки для тех, кто ни разу не держал лук. – Держать я умею, – настроение моё, и без того ставшее скверным, теперь ещё заострилось, загорчило. – Я не собирался присоединяться к вашим сыновьям. Просто ходил. Тон мой перестал быть безукоризненно вежливым, но Феанаро, мне показалось, только развеселился. – Обойдёшь Тьелкормо, Финдекано? Не скромничай. Говори как есть. – Надо пробовать. Он рассмеялся и вдруг развернул меня лицом к лесу, легко и как-то по-озорному, будто собирался раскрутить перед игрой в салочки. Ладони у него были горячие и сильные, и меня на миг будто обдало невидимым, неощутимым жаром, и всё исчезло – и хмарь на сердце, и желание с кем-то непременно поссориться. Так попробуй, будто бы говорил он. Сам же он, оставив меня позади, подкрался к Макалаурэ и пробежался щекоткой у него под коленками, вызвав несолидный визг, а затем – оскорбленную ругань. Тьелкормо засмеялся и кинулся к отцу, размахивая луком и хвалясь последним выстрелом; Макалаурэ, не прекращая возмущаться, вынимал из волос зеленые травяные колоски. – Уймись уже, – Майтимо, дразня, кинул в него репейную головку, – слышал про воронов-пересмешников? Дождёшься – будут за тобой повторять. Представь только, идет себе кто-то по лесу, а ему на ухо: «Блажь и нахальство!» – Пусть другое повторяют, – Макалаурэ задрал подбородок, – «в этой семье никакого покою»! Здравствуй, кузен Финдекано. В те дни я ещё воспринимал всерьёз любые утверждения Макалаурэ. Только несколько лет спустя Майтимо научил меня, что слова второго сына Феанаро следует делить на два, а то и на три, потому как он неустанно оттачивает своё ремесло на всех, кто под руку попадётся; истинные же трагедии Макалаурэ бессловесны. Мне доводилось видеть его по-настоящему опечаленным и встревоженным, и тогда он был молчалив. Слова Макалаурэ меня удивили, и я замешкался с ответом, а в следующую секунду Феанаро кинул Майтимо тонкую красную ленту. – Повяжи вон там, – велел. Майтимо проследил за его взглядом и качнул головой. – Не далеко? – Не далеко! – заверил Тьелкормо. Он уже понял, что к чему, и оценивающе меня разглядывал. Еще недавно мне хотелось поскорее уйти, а теперь я встретился с ним взглядом и повыше поднял голову. – По очереди, – сказал Феанаро, когда Майтимо вернулся. – Кто первый пригвоздит ленту к дереву, тот и выиграл. И он забрал у Тьелкормо лук и протянул мне. Азарт уже затопил меня; мне только предстояло познакомиться с этим недругом, живущим в сердце. То, что можно было счесть тогда чертой возраста или закономерной частью обстоятельств – кого же не раззадорит свежий воздух, свист стрел кругом и возможность обыграть того, кто тебе не уступает по силе! – на самом деле не собиралось покидать меня, сколько бы лет ни прошло. Я тогда видел только лук и простую, скупо оперенную стрелу; весь мир сжался до ленточки, пляшущей на ветру, и дрожащей под пальцами тетивы. Я не видел, с каким волнением следит за мной Тьелкормо, не замечал внимательного, но лишенного насмешки взгляда Феанаро; и не помнил потом, как улыбался Майтимо, стоя чуть поодаль. Я промахнулся. Тьелкормо промахнулся тоже. Вторая пара выстрелов также не принесла удачи никому из нас. Напряжение росло, потрескивало в воздухе крошками сухой невидимой грозы. Я выпустил третью стрелу, и она зацепила ленту краем оперения. – Близко, – едва слышно уронил Майтимо. – Мимо, – безжалостно заключил Феанаро. Одно это его слово могло бы ранить меня, пребывай я до сих пор в том специфическом меланхоличном настроении, но нет – только подстегнуло, и я едва дождался снова своей очереди. Мне нельзя было проигрывать. Вообще-то об этом стоило подумать раньше, но я – стрела легла на тетиву, запястье к щеке, ещё немного, и ещё – вспомнил только сейчас; нас никогда не сталкивали в прямом соревновании, во-первых, потому что я был тогда ещё мал, а старшие сыновья Финвэ были достаточно благоразумны в ту пору, чтобы не соревноваться нами, как игрушечными фигурками на поле, но уже тогда мысль о том, что сын Нолофинвэ не может проиграть сыну Феанаро, возникла в моей голове и улеглась там легко, как так и надо. Я спустил стрелу, и стрела поймала на лету ленту и прижала к дереву. – Хорошо, – просто сказал Феанаро. – Практически идеально. На соревнованиях тебе есть что показать, Финдекано. – Я не соревнуюсь, – я опустил лук. Тьелкормо стоял, поджав губы, и сжигал ленточку взглядом. Азарт ещё не схлынул, и я не сдержался: – Вы сказали «практически». Почему «практически»? Я выполнил условие. – Далеко не с первого раза. – Никто бы не попал с первого раза. – Неразумно полагать, что непосильное для тебя невозможно вовсе. И я, и твой отец в своё время сумели закончить эту игру с первой попытки. Феанаро тронул Тьелкормо за плечо, и они отправились собирать стрелы. Майтимо поймал мой уязвленный взгляд и улыбнулся. – Мы никогда, – уронил шёпотом, – не будем так же хороши, как они. Просто и непреложно, как законы стихий Арды. Не огорчайся. Мне тоже не удалось с первого раза. – А с какого удалось? – Со второго. Вернувшись позже к отцу, я спросил, отчего они с Феанаро не участвуют в турнире. Ответил мне не он, а дядя Арафинвэ, мигом развеселившись и пихнув отца локтём. – Ты не застал эти славные времена, Финьо! Феанаро с твоим отцом много лет подряд делили первое место, и в конце концов всем попросту страшно стало, что же случится, когда один наконец одержит победу. – Не болтай, – одёрнул его отец, – ничего бы не случилось особенного. – Если бы выиграл Феанаро? – безмятежно уточнил дядя. – Прямо-таки, – надменно отозвался отец. – Если ты помнишь, Арафинвэ, в том нелепом детском испытании с лентой я победил, будучи младше Феанаро, так что при ближайшем рассмотрении… Арафинвэ беззастенчиво рассмеялся и подмигнул мне.