Рассказ

Я расскажу о том, как начинался раздор. Несмотря на то, что предпосылки его лежат в тех днях, когда меня не существовало ещё в этом мире и душа моя находилась в замысле Эру, я всё-таки был свидетелем тому, как начиналась эта буря. Мне не дано было угадать в весёлых шумных днях, острых ссорах и любопытных спорах первые ноты непокоя, но теперь я могу вернуться туда мыслью и сказать: в тот день, когда мы упражнялись в стихосложении, веселя Финвэ, и в тот день, когда выяснилось, что Макалаурэ умудрился жениться и никому ничего не сказать (но об этом я поведаю, если ты не против, в следующий раз: это та ещё история) – в тот насыщенный донельзя день прозвучала тревожная нота. Наша семья тогда составляла уже почти два десятка эльдар и мы способны были занять полностью огромный пиршественный стол в обеденном зале, не приглашая никого больше. Мы праздновали рождение Артанис, моей кузины, и, хотя сама она не присутствовала, и Арафинвэ с Эарвен не присутствовали вместе с ней, двое их старших отпрысков создавали шума достаточно, чтобы достойно представлять целую семейную ветвь. – Сейчас, сейчас! – Финдарато улыбался скромно и лукаво, замышляя, очевидно, безобидную пакость. – Не торопите меня, это дело требует вдохновения и тонкого управления словом! – Если б ты не налегал на вино, ты бы своим словом отменно управлял, – прогудел Куруфинвэ. – Могу поспорить, – в тон ему отозвался Турьо, – что вы, сыновья Феанаро, суммарно употребили куда больше вина, чем мы, дети Нолофинвэ и Арафинвэ, вместе взятые. – «Могу поспорить», – Тьелкормо, не таясь, показал ему язык, – что Нолофинвэ и Арафинвэ всё-таки не зачинали совместных детей! – Юноши, – укорил Финвэ, когда леди Индис, тихо кашлянув, коснулась его рукава. Смутить её всерьёз не смог бы ни один из нас, даже вовсе забыв о приличиях, но она придерживалась мнения, что за столом необходимо всё-таки не усыплять в себе воспитанность. – Не ожидал, что отсутствие почтенных родителей окажет на вас такое дурное влияние! – А где, кстати, наши почтенные родители? – Карантир, то есть, Морифинвэ Карнистир, тогда ещё довольно юный, уже умел делать то самое лицо, которое позже не раз вводило в заблуждение его собеседников. Можно было подумать, он мысленно перечисляет все виды насекомых и пресмыкающихся тварей, которых с удовольствием напихал бы вам за шиворот. – Почтенные матери, понятно, давно не виделись, а отец с Нолофинвэ? – Ругаются, как лучше порадовать младшую часть нашего большого семейства, – ответил Тьелкормо, поигрывая вилкой. – Мне даже интересно, что закончится раньше: прибавления, их идеи или их же терпение? Я-то думал, после того, как они готовились поздравлять дядюшку Арьо с рождением Финдарато, они друг с другом лет триста не заговорят. – Ты завидуешь, – рассмеялся Финдарато, – потому что ни у кого нет такого славного фонтана, возведенного в его честь ещё в те блаженные дни, когда он мог говорить только «а-а» и ничего более. Тем временем, моя загадка готова! – Удиви нас, – с притворным равнодушием пробормотал Куруфинвэ. Мы слагали стихи, загадывая в них одного из многочисленных кузенов, кузин, дядюшек и прочих членов семейства. Игру начал Макалаурэ, прочитав безобидное четверостишие в адрес неизменно серьёзного Турьо; имени он не назвал, но подобранные им маленькие образы сложились в портрет так легко, что мы без труда поняли, о ком речь. И подхватили. Затей мы подобную игру лет через пять, без ссоры бы не обошлось. Но тогда мы ещё обходились фырканьем. На крайний случай можно было пнуть обидчика под столом. – Имени не назову, а назову приметы… – С этой простой строчки начал своё четверостишие Макалаурэ, и по негласному правилу мы, продолжая игру, делали так же. – Лёгким дыханьем день вводит нас в заблуждение: радость и ласка в нём истинно неизбежны; должно смириться с тем зверю, волне и камню… – Финдарато кого-то из нас сравнил с камнем, – протянул Тьелкормо, – вы слышали? Майтимо, на кого ты ставишь? – Точно не на тебя, Турко. Ты для камня чрезмерно говорлив. Для волны не годишься – не пенишься, видишь ли. А что касается зверя… – Я ещё не закончил, – обиделся Финдарато. – Дослушайте! Кхм, так вот, должно смириться с тем зверю, волне и камню; день был первее их, значит, мудрее также. – Кажется, речь о ком-то, чьи лета внушительны, – заметил Макалаурэ. Взгляды всех устремились на Финвэ, и тот легко рассмеялся и цокнул языком. Индис спрятала улыбку в кубке с соком. – А зверь, волна и камень – это, – Турьо поджал губы, – наш отец и наши дяди? – Кто лучше плавает, тот волна, – предложил Ангарато, умудряясь сочетать невинную задумчивость с искорками смеха. – Финдэ, нам придётся использовать твой деньрожденный фонтан для заплыва. Отца мы уговорим, но за дядей я не ручаюсь. Морьо, у нас есть шансы? – Зависит от. – От нашей убедительности? – От того, сочтёт ли наш отец это допустимым, интересным и, главное, целесообразным. – Сочтёт, если мы уговорим своего, – влезла Ириссэ. – Финьо, а мы уговорим? – Спроси сама у него. Память полна маленьких сокровищ. Мне довелось слышать, как сливаются в одно звуки шагов двух достойнейших эльдар – Феанаро и Нолофинвэ – когда они идут нога в ногу; я имею в виду не метафорическое созвучие шагов, но, пожалуй, и в качестве метафоры эта формулировка годится. Быть может, это одна из вещей, которая становится сокровищем только тогда, когда становится невозможной ни в сегодняшнем дне, ни в завтрашнем. До худших дней раздора оставалось немного, но именно тогда отношения между моим отцом и Феанаро были, пожалуй, славными. Настолько, насколько то было возможно. Феанаро снизошел до того, чтобы создавать великолепные вещи – а для него, наверное, сущие мелочи – совместно с Нолофинвэ. Оба они, полагаю, находили удовольствие в том, чтобы до хрипоты спорить и осыпать друг друга нелестностями в крошечном пространстве совместной деятельности. Они вошли в зал, завершая виток спора. – …убедишься, что они не закончат в срок. – Разумеется, закончат. – В лучшем случае на завершение останется день, этого мало. – Достаточно. Светлого дня, отец, Индис, дети и племянники. – А племянницы? – Ириссэ единственная из нашей семьи – я имею в виду нас, детей Нолофинвэ – кто избежал этапа смущения при встрече с Феанаро. Меня пугала и смущала непредсказуемость, делающая его лучшим из творцов, Турьо в детстве не любил, если так можно выразиться, громкие души в целом, зато Ириссэ в то нежное время, когда ростом не превосходила ещё небольшой куст шиповника, полагала грозного дядюшку отличным приспособлением для лазания. Когда Феанаро впервые взял её на руки, она подняла ужасный крик, стоило ему передать её матери, и требовательно тянула к нему маленькие злые ручки; отец страшно оскорбился. Презабавная была картина. – И племянницы. – Феанаро был сегодня в хорошем расположении духа. – Которых теперь вдвое больше. – Недурное арифметическое поздравление, – улыбнулся Майтимо. – Это ещё не поздравление, – отмахнулся Феанаро, усаживаясь на свободное место по правую руку от Финвэ, – поздравление будет позже. – Возможно, значительно позже, – не преминул проворчать отец. – Ничего подобного. – В этом присутствует некая символичность, – негромко заметил Макалаурэ. – Наша кузина тоже задержалась. Дядюшка Арьо утверждал, это свидетельствует о непростом характере. В самом, разумеется, лучшем смысле. – Так кто-то собирается отгадывать мою загадку? – напомнил Финдарато. Выслушав историю о смирении камней и волн ещё раз, а если говорить об отце и Феанаро, то правильнее будет «услышав впервые», наше семейство погрузилось в задумчивую паузу. И только Феанаро, наполнив свой кубок, отпил и изрёк как само собой разумеющееся: – Разумеется, это Нерданель. Финдарато хлопнул в ладоши. – С первой попытки! Мне неловко. – Погодите, – сощурил глаза Тьелкормо, – так всё-таки, дорогой кузен, кого ты поименовал камнями? – Не принимай метафору близко к сердцу, – посоветовал Макалаурэ. – Но если тебя это утешит, любимый брат, я бы отнёс тебя к категории «звери» в тройной метафоре. – Макалаурэ, – кашлянул Майтимо, – ты же понимаешь, что теперь тебе придётся отнести каждого из нас к зверям, камням или волнам? И ты не справишься с этой задачей без потерь. Одумайся. – Для сложных случаев, – пожал плечами Макалаурэ, – я распределю по долям. Вот в тебе, например, всего по трети. – Что ж, ты, пожалуй, меня порадовал. – Теперь я загадаю вам загадку, – сказал Феанаро, и за столом стало тихо. Быть может, я домысливаю. Смотреть в прошлое, избегая искушения воспользоваться сегодняшней мудростью, ну, или хотя бы сегодняшним опытом, непросто. Быть может, то был обычный день, а загадка Феанаро была просто загадкой. Шуткой в его духе. Он любил нерешаемые задачки и каверзные вопросы, я ведь уже упоминал? Он мог доказать, что можно сложить два и два и получить пять; как-то мне досталась эта его шутка, и в первые минуты я, уже отменно обращавшийся тогда с числами, пребывал в ужасе, не в силах подвергнуть сомнению умственные выкладки такого выдающегося эльда. Задачка решается легче лёгкого. Как говорил сам Феанаро, достаточно лишь позволить себе сомневаться, ставить под сомнение чужое мастерство, чужой светлый ум, не делать различия между известным мастером и сегодняшним ребёнком. Он обвёл нас взглядом, каждого, и хотя минуту назад мы шутили, согретые вином, напоённые благодушием момента, теперь каждого из нас щекотала тихая тревога. – Мы можем рассказать обо всём, – сказал Феанаро, и от тихого его голоса у меня мурашки взбежали по плечам. – О земле и воде, о камнях и волнах, если угодно, о дне вчерашнем и дне завтрашнем. Обо всём, что видели наши глаза, обо всём, что чувствует сердце и вмещает разум. А как бы вы рассказали о моменте, когда не существовало ни земли, ни воды, ни наших глаз, способных увидеть это несуществование, ни разума, чтобы обнаружить новое явление и дать ему имя? Как бы вы рассказали о том, что не может быть названо существующим, потому как существование – это иной, следующий этап; как бы вы воспели ничто? Я смотрел ему в глаза и думал о днях, когда не было ничего; о днях, когда Эру Всемогущий имел замысел, а ничего больше не было; о днях, когда – как это возможно? – не было и Эру, и чувствовал, как натягивается внутри неизвестная доныне струна. Первым заговорил Финвэ. Серьёзно, не оставив места улыбке. – Воистину удивительную загадку ты принёс нам, Феанаро. – Не я, – неожиданно улыбнулся Феанаро; я понял, что мы с ним всё ещё смотрим друг на друга. Видел, что он всё понял. Понял, что я нащупал незнакомую струну. Понял, что я в ужасе, если можно описать этим словом новую, холодящую нутро растерянность, безобидную при этом, ничем, кажется, не угрожающую. – Признаюсь, загадка эта рождена была в ходе интересной беседы. – И с кем ты, интересно, беседовал, – произнёс недовольно отец. Я не сказал тебе: это были дни, когда Мелькор, именуемый сейчас Морготом, вернулся в Валинор. Возвращение его было тогда если не радостью, то чем-то естественным; он ходил среди нас, и никто из нас толком не знал, чем он занят, когда не ведёт разговоры с эльдар. Быть может, в том и была беда. Он только и делал, что говорил, но никто не умел тогда видеть опасности в разговоре. Феанаро имел в виду беседу с Мелькором. – У этой загадки не может быть ответа, – спокойно произнёс Морьо. – Сама попытка описывать отсутствие как изначальный, абсолютный концепт, обречена на провал. Самое разумное – не браться за эту задачу. – Если речь о стихосложении, – вмешался Турьо, – то задача вполне выполнимая. Поэзия не говорит на языке утверждений. – Речь о том, – сказал Морьо, – что Эру не сотворил тебе достаточно большие мозги, чтобы справиться с этим… Мысленным упражнением. – Эру, думаю, сотворил мне всё необходимое, кузен Морифинвэ. – Ты видишь оскорбление там, где его не было. – Ты оскорбил не меня, ты обвинил Эру. – Думаю, – сказал Майтимо, – Морьо имел в виду, что эта задачка может считаться логической ловушкой. Феанаро цокнул языком, и наконец его внимательный взгляд соскользнул с меня. – Нельо, от тебя не ожидал. Предпочитаешь сдаться, лишь бы не напрягать размягчённый вином ум? Только когда Ириссэ пихнула меня под столом, я, вздрогнув, отвлёкся; но в мыслях ещё долго ворочалась тревожная тяжесть, приятно, тем не менее, царапающая сознание.