Рассказ

– Ну какой же настырный! Я же всё тебе сказал! Я ругался с Владыкой Лориэна, да позволит мне не соврать память, третий месяц. Уже успели созреть в его саду сочные апельсины, сменив отцветшие и осыпавшие плоды наземь яблони; это было самое жаркое, самое весёлое время. В садах Лориэна был свой, совершенно особенный цикл смены – как бы это сказать? Не времён года, но времён настроения его Владыки. Сначала цвели колокольчики и люпины, потом пышно расходился шиповник, потом – яблони, и характер его делался тем невыносимее, чем больше яблок падало в траву. С этим процессом он как будто обретал большую телесность, больше становился похожим на нас, эльдар. Я до сих пор не могу предположить, было так на самом деле или же я выдумал это, наблюдая и перебирая версии, но я хорошо помню, как в пору апельсинов в воздухе звенел очаровательный колкий зной. И как разносился по жаркому саду переливчатый, заразительный хохот. Ирмо не пускал меня в свои владения, а мне было очень нужно. Я вознамерился у него учиться, но, озвучив свою просьбу, получил в ответ лишь озорной проблеск в медово-травяных глазах. Ирмо наклонился, подул мне на лоб – и я проснулся дома, ничего толком не помнящим и до одури выспавшимся. Мама сказала, я вернулся как ни в чем не бывало, поужинал с ними, был очень вежлив и спокоен, а после лёг спать. Я пришёл в ужасное замешательство и, даже не позавтракав, направился в Лориэн снова – и, едва вдохнув щиплющий нос цитрусовый запах, окунулся в сны настолько чудесные, что потом, проснувшись неподалеку от садов, в тени невысоких клёнов, я первым делом ужасно огорчился. Что мне снилось, я так и не вспомнил. На третий раз я отправился в сады, намотав на голову рубаху, но сон сморил меня так же легко. На четвертый я решил вовсе не дышать – и, пожалуй, рухнул бы наземь, споткнувшись, если бы бабочки Ирмо не подхватили меня, укладывая на траву очень бережно. Не буду описывать другие попытки – как я и сказал, длилось это три месяца. Пока я не взял с собой Майтимо и не велел ему, если я только начну закрывать глаза, моргать слишком часто или выглядеть сонным, щипать меня за руку. В ту пору мы с Майтимо уже крепко сдружились, но ещё не заметили этого. Я мог бы попросить кого-то из своих приятелей – или, в конце концов, взять с собой Турьо, который уже умел кое-как держаться в седле и отличался огромной сообразительностью. Но я попросил Майтимо – мне приятно и радостно было проводить с ним время. Мы позавтракали в городе и, перешучиваясь и погружаясь в молчание попеременно, направились в Лориэн. – …я же всё тебе сказал! Ирмо вышел нам навстречу, и я приготовился уже праздновать победу. Майтимо исправно щипал меня за руку, не щадя, и я утомился уже сдерживать гримасы и шипение, но сна зато было ни в одном глазу. Торжествующе улыбнувшись, я спрыгнул с лошади. – Ну, я прошёл твоё испытание? – Какое испытание? – искренне удивился Ирмо, распахнув опушенные светлыми ресницами глаза. – Сам знаешь, какое! Не уснуть, не поддаться твоим чарам. Или скажешь, ты не для того мучил меня эти месяцы? – Послушай сам себя! – возмутился Ирмо. – Да будет тебе известно, что мучитель тут, среди нас, один, и это не я! Кто в моих садах всех бабочек распугал своей арфой? Как на ней вовсе такие звуки отвратительные можно извлекать, ты мне скажи! – Это композиция, – не растерялся я, – я назвал её «Плач сновидений». Никто не может засыпать под эту мелодию. Но я, правда, всё-таки заснул. Очень, знаешь, было обидно! Ну теперь-то ты согласишься меня учить, раз я сумел наконец-то не уснуть? – Урок первый, – сказал Ирмо, и сады его покачнулись – и стекли в траву, как акварельная клякса, обнажив пугающую, великолепную белизну. – Настоящие сны ничем не хуже яви, Финдекано. Это делает их и целительными, и отравляющими, если выбрать неверную дозу или неверное наполнение. Я давно тебя учу, если ты не заметил. Белым было всё кругом. Небо, пространство слева, пространство справа, трава под ногами – да там и травы-то, честно говоря, не было. Чистая белизна. Меня замутило, как после долгого кружения, взявшись за руки. Я попытался нашарить поводья лошади, но и лошади уже не было. Только я да Ирмо. Две вопиюще не-белые точки в этом тошнотворно пустом месте. Вокруг Ирмо порхали, ничуть не тревожась, желтые бабочки. – Какой ты впечатлительный, – улыбнулся он, – ну-ка прекрати это немедленно. – Ты думаешь, это так легко? – А что же тут сложного? – Скажи, а Макалаурэ ты тоже засовывал вот в эту… В это белое пекло? – О, нет. У него была тишина, – мечтательно вздохнул Ирмо. – Полная, без единого звука, практически вакуум. – Что? – Ах, ничего. Новое слово, опять на ум пришлось. И, к твоему сведению, именовать творческую пустоту «белым пеклом» – дурной тон! – И что мне делать с твоей творческой пустотой? – его лёгкость наконец-то заразила меня. Мне даже показалось, что опять запахло апельсинами, теплом и светом. – Ткать сновидение, – мягко, будто вконец разочаровавшись в моих умственных способностях, пояснил Ирмо, – как ты и хотел. Ты, конечно, назвал это иначе – «научи меня, Ирмо, чему-нибудь эдакому», но я сделаю вид, что не слышал этого оскорбления. Ну, смелее, Финдекано. – А где Майтимо? – тревога кольнула несильно, но ощутимо. – Кто? – невинно уточнил Ирмо и, заразительно расхохотавшись, взял и исчез. Тогда мы впервые разделили с Майтимо сон. Не сразу, конечно: мне потребовалось время, чтобы понять, что делать с этой, как выразился Ирмо, «творческой пустотой», и несколько часов я бродил, не зная, как и за что взяться. Пытался позвать Ирмо, но он громко, выразительно молчал. Пытался ругаться, но лишь насмешил сам себя. Потом я наконец-то закрыл глаза и пропел несколько нот. Бесполезно пытаться передать словами, что это такое – пение, ткущее сновидение. Представь, что ты уже кружишься в танце, уже сцепил с кем-то руки крепко-накрепко, и нет ничего проще, чем продолжать, или запрокинуть голову и рассмеяться, или выставить одну руку, чтобы зачерпнуть воздух. Петь в пустоте оказалось просто. Я спел воду – и обнаружил, что стою по щиколотку в теплой, пахнущей тиной луже, и лужа эта простирается, докуда зрения хватает. Потом я спел темноту, и белое сменилось чёрным. Вода сияла, будто посеребренная, и я лёг в нее и закрыл глаза. – Вот это да, – сказал Майтимо. Не могу сказать точно, когда он появился. Просто вдруг его плечо оказалось рядом с моим. – Финьо, поясни. Мы что, лежим в луже? – Вроде того. Майтимо хмыкнул, зачерпнул горсть воды и, подумав, брызнул мне в лицо. – Очаровательно. Но это лучше, чем то, что изобрел Кано. Его Ирмо замучил тишиной до того, что Кано выдумал огромный дом с грохочущими сковородками, подпрыгивающими кроватями и целым выводком крикливых ослиц. Я представил и рассмеялся. Темнота грела, как будто воплощала собой свет Древ. Я чувствовал, как теплеют щёки. Не глядя я нашел руку Майтимо и сжал. – Где ты был, пока не попал сюда? – В саду. – Майтимо погладил тыльную сторону моей ладони большим пальцем. – Ирмо угостил меня фруктами. Мы вполне приятно провели время. – Как он умудряется быть и там, и тут? – Он же вала. Уверен, в это же время он выдумывает сны для какой-нибудь рыбачки с побережья и для сотни детишек из ваниар. – Ты с самого начала знал, да? – Нет. Догадывался, но откуда мне было знать, что он задумал для тебя? Я промолчал, и вскоре Майтимо повернул голову, силясь разглядеть в отблесках воды моё лицо. – Финьо. Я тебя обидел? Вместо ответа я сел, стряхивая с волос капли воды. Оказалось, они звенят, касаясь растревоженной глади. Звук был приятный, похожий чем-то на колокольчик, крошечный и несмелый. – Как-то раз, – решил поделиться я, – я устроил настоящий скандал дома, когда мне заявили, что устроить ванну из целого дома невозможно. Мне казалось, они нарочно надо мной смеются, ведь очевидно, что нет ничего проще: сделать стеклянный дом, наполнить водой, чтобы ходить, шлёпать по ней ногами. И стекла чтобы огромные, чтобы вода была всегда тёплая. Можно было бы ходить босиком. Нижние этажи стоило бы наполнить водой целиком, чтобы с лестницы можно было нырять. Представь только: ныряешь, плывешь вниз, мимо резных перил, цветочных горшков, и там же плавают всякие рыбы, на плитке внизу – камни, водоросли, что растут прямо из фундамента. – Ты, гляжу, поумерил аппетит, – заметил Майтимо, – здесь-то воды всего чуть-чуть. – Погоди, в следующий раз я придумаю сон про затопленный дворец. Я не вру. Мы проснемся в садах Ирмо совсем скоро, и он встретит нас приветливо и тепло, напоит травяным отваром и похвалит мой сон за минимализм и простоту исполнения. А спустя несколько месяцев я приглашу Майтимо разделить новый сон – про путешествие по морям, где огромный корабль будет нестись по волнам, вздрагивая на ветру. Я придумаю этот сон, припоминая наш разговор о том, что Валинор – «странно так говорить, да?» – кажется таким большим, а на деле такой маленький, что просто невыносимо. Ни один из нас не пускался в настоящее плавание, поэтому в сновидении корабль летит куда быстрее, чем нужно, и паруса надуты всё время туго и торжественно. Сон оборвётся, когда море вдруг охватит льдом, а мачта покроется трещинами и надломится. Брызги воды превратятся в ледовую крошку, и мы проснёмся вымотанными и перепуганными. Ирмо будет смотреть на нас так, как не смотрел прежде, но ни один из нас не поймёт, почему. Нашу тревогу уймёт привычная его улыбка, ласковая и печальная. «Урок номер я-забыл-уже-какой, Финьо. Просыпаться нужно вовремя. Вот, выпейте, отвар ещё тёплый. Ну, что с лицами? Подумаешь, прохладный ветерок». Много лет спустя пойму, что это был за ветерок. И пойму, почему Ирмо так долго испытывал меня, прежде чем допустить до своей науки. Иногда я думаю, что, если бы я мог увидеть всё, что нас ждёт, я бы предпочел никогда больше не спать и сойти с ума. Хорошо, что ты уже спишь, мой хороший. Добрых снов. Забудь это всё.