Ли

      Вспышка.       Минхо подбрасывает на кровати в холодном поту и панике. Вспышка. Голову пронзает невыносимой болью, трещинами ползущей по шее, рукам и ногам; по всему телу. Вспышка. Минхо падает на подушку, цепляется за простыни, воет и скулит. Вспышка. Вокруг темнота. Вспышка. Удар в челюсть; кровь, вперемешку с грязью и пылью, кляксами впечаталась в кирпичную стену. Вспышка. Ещё один удар. Минхо размазали по той же стене, как масло по сковородке. Вспышка. Луна сегодня большая и желтая. Вспышка. Вокруг Минхо кружились, как стервятники, шесть теней. Вспышка. Они возомнили себя вершителями и художниками, багровыми красками раскрашивая переулок и его лицо. Вспышка. Луна, и правда, сегодня красивая. Вспышка. Где сейчас Минхо?       Где он?

⋆⋅☆⋅⋆

      Минхо просыпается от щелчка двери и, приглушенных линолеумом, звуков шагов. Тяжелая голова гудит от резкого пробуждения и нахлынувших воспоминаний. Ли глотает вязкую слюну, смаргивая зыбкий сон. В горле скребло так, будто он проглотил наждачку. Хочется много плакать и пить.       Он поднимает взгляд и видит возле двери мужчину. Судя по белому халату и стетоскопу на шеи, он — врач.       — Доброе утро, — приветствует мужчина.       — Где я? — Минхо накрывает паникой, — где я, чёрт возьми?       — Успокойтесь, — доктор делает неуверенный шаг вперёд, — вы в окружной больнице Фултон. Теперь всё хорошо, не беспокойтесь. Я подойду ближе?       Минхо игнорирует просьбу, падая затылком на подушку. Пусть делает что хочет, только не шумит. Голова просто раскалывается.       Мужчина берет табуретку и ставит возле койки Минхо, затем вынимает из подмышки планшет, а из переднего кармана ручку. Он разглядывает, закрепленные жимом, документы, видимо, изучая дело Ли. Шелест бумаги режет слух в тишине белой комнаты. Минхо передергивает от противного звука и мыслей о том, что его видят изнутри.       — Как себя чувствуете, — доктор опускает взгляд на документы, — мистер Ли?       — Пить хочу.       Доктор кивает и молча протягивает ему стакан с прикроватной тумбочки. Ли жадно глотает воду, осушая его целиком.       Доктор продолжает:       — Что последнее помните?       Минхо переводит на него взгляд — стеклянный и уставший, — а затем, на окно. Сегодня пасмурно, небо свинцовое и графитовое. Наверное, будет дождь.       — Фонарь, — спустя несколько минут отвечает Ли, — я думал, что это была Луна, — он тяжело вздыхает.       — Хорошо. Меня зовут Нидзиро Мураками. Я здесь, чтобы вам помочь. Выслушайте меня? — Нидзиро звучит строго и собрано. Ли прекрасно понимает, о чем сейчас будет речь.       Так всегда происходит, когда люди пытаются помочь. Ведь тем, у кого все в порядке, помощь обычно не нужна, верно?       Минхо ничего не ответил. Нидзиро воспринял его молчание, как согласие.       — Сотрясение мозга. Множественные ушибы и ссадины. Сломана левая рука.       — Док…       — …Рука заживет, но, как раньше, работать не будет. Большие нагрузки придется исключить из рациона.       — Док.       Мураками замолкает. Они целую минуту смотрят друг на друга пронзительным взглядом, собирая пазлы по кусочкам. Минхо просто хочет узнать, он сможет…       — Я смогу драться? Просто ответьте. Мне все равно, что и как у меня не работает. Просто скажите да или нет.       Мураками откладывает в сторону планшет и встаёт. Он закрывает форточки, поправляет льняные шторы, а потом снова переводит взгляд на Ли.       — Вы курите? — зачем-то спрашивает он.       Минхо стягивает с себя одеяло и засовывает ноги в мягкие тапочки. Его немного пошатывает из-за долгого нахождения в горизонтальном положении, но он справляется.       — Теперь да.

⋆⋅☆⋅⋆

      — Значит, не смогу.       Они ушли за корпус, где стояли мусорные контейнеры и одна сиротливая лавочка. Засорять лёгкие возле мусора. Символично.       Минхо смотрит вдаль отрешенно. Он не думал о том, что ему сказал доктор. Он не думал о том, что у него теперь осталось. Он не думал о том, что ему делать потом. Он вообще старался ни о чём не думать.       За что боролся, на то и напоролся. Гигантское правосудие уместилось в маленькой истине. Ли никогда не думал, что сможет оказаться в настолько плачевной ситуации, когда сам всю жизнь только и делал, что дрался.       Трибуны скандировали его имя.       Ли! Ли! Ли! Ли!       Минхо всегда дрался так, будто отберут.       Людям нравится жестокость. Проходя мимо осколков аварии, каждый остановится посмотреть на то, что размазало по асфальту. Бокс — это жестокий вид спорта. Вместо того, чтобы убегать от боли, как это делает любой здравомыслящий человек, боксер идет ей навстречу.       Это привлекает; люди смотрят на то, как один человек избивает другого и ликуют. Минхо всегда дрался так, будто от этого зависела вся его жизнь.       В него влюблялись. Стоило только Минхо выйти на ринг, весь зал срывал голоса и шляпы. Он вошёл в историю, как свормер «Ли» — несокрушимый, непобедимый, агрессивный. Ли — это легенда. Легенда, несправедливо втоптанная в грязь, тихой ночью под желтым фонарем.       С двенадцати до пятнадцати лет тяжелые тренировки, поиск стиля, выработка выносливости и характера. С шестнадцати лет спарринг — несанкционированные матчи и повышение количества раундов от четырех до десяти. Следующий этап — первый разряд. После десяти успешных встреч за двенадцать месяцев, Минхо поднялся до звания КМС. Никто и ничего не могли его остановить: он пёр напролом, как танк, рвал землю гусеницами, ломал любые преграды. К восемнадцати годам, благодаря сформированной личности и Кристоферу, он был готов к новому этапу. Следующая цель — лицензия и профессиональный бокс. Следующая цель — войти в историю.       Таких, как Ли было тысячами, но такими, как Ли, был только он один.       Молодой, амбициозный — восходящая звезда на ночном небосклоне. Чанбин был прав: нельзя торопиться, звезды тоже взрываются. Чем выше забираешься, тем больнее падаешь. Ли сбросили с трона, как ненужный мусор в овраг. Если публика его любила, то соперники в тайне ненавидели.       У злых ртов прорезались острые клыки.       Перед последним матчем Международного класса, Ли жестоко приложили об бетонный асфальт. В красках показали то, что будет с теми, кто забрался слишком высоко.       Били долго. Несправедливо. Бесхребетные мрази. Грызли конечности, как голодные псы грызли куски протухшего мяса на помойке. Минхо чувствовал себя не мясом, а помойкой — настолько всё было хуёво. Их было шестеро. А Минхо всего лишь один. В тот день он потух, как жёлтый фонарь, в заплывших от крови, глазах. В тот день он переродился, чтобы осознать: мир действительно похож на квадратный ринг. Четыре острых угла, обтянутых, как кожей, канатом; размазанная кровь, вперемешку с потом, по брезенту войлочного матраса. Зрители ликуют и жаждут зрелища. И внутри котла — варишься ты, но выживаешь. Поиск пятой стены притягивает за собой последствия. В тот день Ли закусил пулей. Падать, оказывается, очень больно.       — О чём думаете? — вопрос смешивается с дымом из лёгких.       Нидзиро курит медленно. В отличие от Ли, курение для него способ абстрагироваться, на время забыть, кто он такой и что здесь делает. До этого момента, Минхо никогда не курил. Спорт, дыхалка, подготовка; он ответственно подходил к делу. А сейчас он курит от скуки. Жизнь становится скучной, когда теряешь в ней прежний интерес и место под соснами.       — О том, что у меня болит задница, — доктор давится смехом.       — Это как понимать?       — Койки у вас полное дерьмо.       — Так и запишем, мистер Ли, так и запишем.       В итоге они скурили три сигареты. Минхо кашлял, но пихал в себя ещё одну, ещё и ещё. Доктор рассказал о его реабилитации; о таблетках, упражнениях и прочей хуйне. Ли молча соглашался, но особо не вникал. Да, жизнь дерьмо, но жить надо дальше. Даже без бокса. Даже если бесцельно. Главное — жить. А там уже, как пойдёт.       Днём Минхо уснул. Поковырял брокколи с рисом, запив полезную гадость тёплым молоком и уснул. Вечером в его палату скромно постучались. Сначала вошёл букет полевых ромашек, а следом, широко улыбающийся, Чанбин.       — Привет, — он машет букетом перед сонным Минхо.       — Чего хотел? — бурчит Ли.       — Проведать? Ты как всегда приветлив, дружище!       Чанбин оставляет на тумбочке пакет с фруктами и уходит за водой.       — Не смотри на меня так. Вазы не было.       Со возвращается минут через десять с пятилитровой бутылкой. Он кое-как в неё запихивает густые ромашки, машинально расправляя прозрачную обертку вокруг цветков.       — Какой прогноз?       — А-то ты, блять, не знаешь, какой прогноз, — огрызается Ли.       — Я спрашиваю не об анамнезе. Я спрашиваю, как у тебя дела, Ли, — уточняет Со.       На то, каким Минхо стал, повлияли не только спорт и характер. Ли изначально стремился идти до конца, хватал с неба звезды, собирал коллекцию нокаутов и нокдаунов. Его так и прозвали «Ли — свормер тринадцать». На его счету числилось тринадцать успешных нокаутов. И, возможно, их количество только возрастало, если бы Ли не остался за бортом.       Кристофер учил его не сдаваться, принимать свои недостатки и превращать их в достоинства. Бокс — это спорт для сильных. В боксе сражаются, чтобы побеждать.       — Нормально.       Со знает, что нет.       — Тебе выписали компенсацию. О деньгах не беспокойся.       — Я не–       — Их поймали, — Минхо плевать. Теперь это ничего не значит, что самое главное — не изменит. Никто уже не соберет по кусочкам разбитую мечту.       В нынешнем состоянии с Минхо говорить бесполезно. Из него в принципе собеседник такой себе выходил. Теперь и подавно. Ему нужно время, чтобы привыкнуть к новой жизни.       Раньше Минхо жил от матча до матча. Ринг был местом, где он сиял. Чанбин смотрел на него с трибун и удивлялся, насколько Ли раскрывался в боях.       Со нарезает яблоко, протягивая дольку Ли: — На вот, поешь, тебе нужны витамины.       — Не хочу.       — Ешь давай, — настойчивей.       — Перестань.       — Ну, давай же, большой парень! Хотя бы одну.       — Хватит!       Громкий удар сотрясает звоном палату. Поддавшись эмоциям, Минхо выхватил из рук Чанбина тарелку и отшвырнул ее в стену. Дольки яблок перемешались с осколками керамики и собственным соком; на обоях отпечатался звон и красный след потерянной мечты. В центре комнаты повесились тишина и чье-то сердце. Минхо рвано цедил воздух через зубы. В груди застряли хрип и обида, руки дрожали, сжимались и разжимались в кулаки. В его глазах защипали слёзы.       — Прости, я… — Ли смаргивает.       — Всё ненормально, Минхо, — Чанбин смотрит на него понимающим взглядом.       Когда Чанбин называл его по имени, он обращался к нему не как менеджер, а как друг. Сейчас Ли нуждался в поддержке, как бы он не пытался ее… отшвырнуть. В том переулке, кроме руки, внутри Минхо что-то сломалось. Разбилось вдребезги, как тарелка с яблоками об стену.       — Чем думаешь заняться? — спрашивает Со, пока убирает бедные яблоки с пола.       — Вернусь в Харди. Начну всё сначала.       — Главное помни, что жизнь на этом не заканчивается. Я всегда рядом. Не забывай про меня.       Вслух Ли не скажет, но Чанбин абсолютно прав: нужно собрать себя заново. Трудно начать. Ещё труднее заставить себя. Но раньше у Минхо как-то получалось. Правда же?       — Я смогу? — Минхо даже не знает, что именно он должен смочь. Ему нужна была та самая уверенность, которой сейчас так остро не хватало.       — А куда ты денешься? Только яблоками больше не разбрасывайся.       Минхо позволяет себя невесомо улыбнуться. Точно, яблоки. Он съедает одну уцелевшую дольку и смотрит на букет ромашек. Красивые цветы, сладкие яблоки. Все, как он любит. Чанбин невозможен.

⋆⋅☆⋅⋆

      Минхо выписали через неделю. Доктор поздравил его крепким рукопожатием, хлопнув планшетом между лопаток. В этот же день Минхо быстро собрал вещи, машинально поправил белые простыни, посмотрел на полевые ромашки, которые при нём же выбросила санитарка. Тихо вышел из палаты, оставив дверь приоткрытой.       На выходе из больницы его ждал Чанбин. Он помахал ему связкой ключей, на которой гремел брелок с боксерской перчаткой. Отец Минхо подарил ему этот брелок в честь первого выигранного боя. Прошло уже семь лет, а перчатка всё еще болталась.       — Смотри кто тут у нас! Твоя малышка.       Они подходят к парковке, где Ли встречает его старенькая Импала.       — Она еще жива?       — А то! Бабку мою переживёт. Мы ее с Сынмином подлатали. Урчит, как котенок.       Минхо одолевают противоречивые чувства. Странно осознавать то, что ничего не изменилось за всё время, проведенное на койке. Жизнь продолжалась, даже без Ли. Будто вся ситуация с ним — это дурной сон. Не было никакого переулка, как и его выдающегося успеха. Не было тренировок, побед. Вообще ничего. Легенды Ли, словно, никогда не существовало. Земной шар вертелся, солнышко светило над головой. Совсем ничего не изменилось, кроме… Факта того, что он больше не сможет драться. Минхо больше никогда не ощутит трепет в сердце и волнения в поджилках. Не отскребет с кулаков, прилипший с потом и кровью, бинт. Ничего из этого. Никогда. Кулаки будут болезненно чесаться — требовать разрядки. Перчатки только на выброс или в пыльный чулан.       Грустно ли Минхо? Минхо — нет. Ли — да. Он чувствовал сдавливающую пустоту внутри черепной коробки. Неуверенность в завтрашнем дне само по себе чувство дурацкое.       Утро в городе Сейлем было прохладным. В конце марта потеплело, но в сумерках и рассветах затаился январь. Вокруг ни души — тишь да гладь. Пациенты еще спали. Весь мир еще спал. На лавочках у входа больницы сидели сонные врачи. Среди них затесался Нидзиро, который снова медленно курил. Он помахал рукой Чанбину и Минхо, улыбнувшись уголком губ. Мураками проводил взглядом их удаляющиеся силуэты, хмыкнув.       Справится. Он в это верит, в отличие от Ли.       — До Харди тридцать минут езды. Ты позавтракал? — Минхо отрицательно качает головой: глотать изо дня в день резиновую кашу ему порядком осточертело, — зайдем перекусить? Вряд ли дома нас будут ждать тосты с арахисовой пастой.       Импала действительно урчала, как котенок. Минхо сел на пассажирское сиденье, утонув в мягкости ее обивки. Некогда знакомое чувство оказалось настолько забытым и чужим. Последние бои Чанбин возил его на машине от организации. Минхо понял, что соскучился по свободе и своей малышке.       — Ты вернешься домой?       В Харди Минхо ждал родительский дом. Родителей уже давно не стало, но дом достался ему по наследству. Наверное, за два года без человека, внутри поселились пыль и пауки. Курс на первое время Минхо обозначил: убраться, смести пыль и выгнать пауков. Главное — не раздавить. Пауки, вообще-то, счастье приносят.       — Больше некуда. Я оплачивал счета, хоть там и не жил, — и по счетам Ли тоже заплатил сполна.       — Чем думаешь заняться? — Чанбин приоткрывает окно, закуривая.       — Найду работу. Буду пытаться жить… — Ли запинается. Ему хотелось сказать «как раньше», но раньше у него ничего, кроме ринга, не было.       — Надежный план. Я вернусь в Нью-Йорк, но адрес тебе оставлю. Будешь мне письма слать?       — Если только гневные.       Со выдохнул в окно. Вместе с дымом в небо, как будто улетели все переживания и сомнения. Ли медленно, но верно зализывал раны. Всё будет хорошо. Он точно справится.       По радио передали, что в полдень начнётся дождь. А затем в динамиках раздался хриплый голос Джастина Стюарда. Чанбин совсем плохо ему подпевал, но очень старался.       — Давай, вместе со мной, — Чанбин хлопает Минхо по коленке. Ли тактично отказывается.       — I remember when the world was ours to take. I remember you next to me.       Минхо вздыхает.       — I remember you with every breath I take. You'll always have a piece of me.       Минхо умоляет следить за дорогой.       — I remember, yeah, — Чанбин сияет, — try to remember that.       Минхо закатывает глаза.       — I remember every word that we spoke. You're right here next to me.       Кажется, Минхо сдается.       — I remember how we tried, — Со старается. Это его звездный час! — and we tried. I remember everything!       — Try to remember that… — протягивает Чанбин.       Ли не может, он просто не может больше скрывать улыбку.       — That I hope you're happy… — просит Чанбин.       — That I hope you're happy… — отвечает Ли.       Джастин Стюард надеялся, что мы будем счастливы. Чанбин надеется, что с Ли будет все в порядке.

⋆⋅☆⋅⋆

      Чанбин тормознул возле закусочной Кейсис, от которой пахло гамбургерами, бензином и общественным туалетом. Минхо посмотрел на Со осуждающим взглядом.       — С каких пор тосты стали фастфуд?       За время поездки Ли заметно приободрился. Это радовало. Музыка раскрепощает.       — Да ладно тебе. Главное, чтоб вкусно было!       И, правда, какая теперь уже разница? Смысл в том, чтобы держать себя в форме, растворился, как местный кофе в стакане.       Закусочная была красно-желтого цвета. Запах горячей еды разносился по всему периметру, завлекал. Во рту моментально скопилось море слюны. Оказалось, Минхо соскучился по вредной пище.       В лучших традициях дорожного сервиса, здесь было всё, что могло пригодиться дальнему и не очень путнику: заправка Шелл, кособокий мотель, кафе и даже круглосуточный мини-маркет. Пока Чанбин отлучился в сторону заправки, Минхо направился на разведку в Кейсис.       На двери зазвенел колокольчик, бармен поприветствовал улыбкой нового посетителя.       — Два кофе, два гамбургера и одну картошку фри, — Ли задумывается, — нет, давайте две картошки и самый вредный соус.       — Будет сделано! — бармен кивнул.       Он повесил лист с заказом на прищепку, обратившись к Минхо: — Вы же Ли, правильно?       Минхо сглатывает вставший ком в горле. Что ж, неудивительно, что его узнают даже в захолустьях.       — Да, — тихо отвечает он.       Бармен просиял, со скрипом протерев край стакана.       — Ты, молодец, парень. Можно автограф? Мой сын тебя обожает, — «обожал» — мысленно поправляет его Минхо. Теперь этот Минхо нахрен никому не сдался. Вся Америка любила легенду, а не парня с обочины и то, что от него осталось.       Минхо ничего не ответил, молча придвинув к себе клочок бумаги. Он поставил автограф с подписью «Для Уильяма». Немного подумав, дописал «от Ли». Пускай пацан порадуется.       Когда Со вернулся, они выбрали место возле окна. В самом углу, за широкой спиной Чанбина, гудел вендинговый автомат, набитый доверху, газировкой и пивом. Рядом с ним, у кафельной стены, вздрагивал, подбитый на одну ножку, комод. На нем стоял старый-старый патефон, царапающий иголкой пластинку Металлики. Когда-то Минхо мечтал побывать на их концерте, может быть, даже связать жизнь с музыкой. Музыкантом, он, конечно же, так и не стал. Но Металлику любить не перестал.       Через десять минут заказ принесла миниатюрная официантка в клетчатом фартуке и гнездом на голове. Чанбин поблагодарил ее, улыбнувшись Ли.       — Пробуй, тебе понравится, — Со подмигнул, придвинув поднос ближе к Ли.       Минхо вопросительно выгнул бровь, но картошку всё-таки взял.       — Твою мать… — замычал Ли от удовольствия. Когда он в последний раз ел такую фигню? Еще и настолько жирную!       — Оно, да? Вкусно? — Чанбин хохотнул.       — Божественно. Я готов только этим питаться всю оставшуюся жизнь, — Со улыбнулся.       То-то же оно. Знай наших! Вот теперь всё так, как должно быть. Как надо! Минхо возвращался. Чанбин смотрит на него — жующего и расслабленного, — и не мог нарадоваться.       Итак, худо-бедно, но Минхо вылизал всю тарелку. Чанбин рассказывает ему обо всем на свете, тактично избегая темы про бокс.       На выходе из Кейсис, Минхо попросил Чанбина не торопиться. Он достал из заднего кармана джинс сигареты, закурив.       — С каких пор ты куришь? — облокотившись на стену, поинтересовался Чанбин.       — С тех самых. Будешь?       — Не, я пас. Гадостей на сегодня хватит.       Минхо пожал плечами. Пачка сигарет в его кармане принадлежала Мураками. Перед выпиской, он завёл Минхо к себе в кабинет и подарил новенькую, нетронутую пачку Маверика. Жест, конечно, неэтичный, но Нидзиро попросил никому не говорить. Минхо и некому, если честно.       — Минут пятнадцать и будем дома. Я не настаиваю, но загляни к Кристоферу, — Минхо давится дымом.       — Нет, кхе, даже не проси, — отрицает Ли сквозь кашель.       — Почему нет? Он тебе всегда рад.       — Потому что ушла эпоха. Забыли, — Минхо заметно напрягся.       — Ты сейчас просто втаптываешь в грязь все то, что годами собирал, — Чанбин настаивает.       Это была ошибка — Со поздно осознал. Его слова стали точкой невозврата. Минхо вспыхнул:       — Когда мое лицо втаптывали в грязь, никого это не волновало! — его крик эхом разнесся по всей парковке.       Дедушка, который подглядывал за ними из окна мини-маркета, испуганно щелкнул жалюзи.       — Никого это, блять, не волновало… Мимо меня проходили люди. Они видели, что делали эти мрази. Они знали, с кем это делают. Но продолжали проходит мимо. Им было все равно. Так почему я должен волноваться о чем-то? Почему я должен волноваться о себе?       — Потому что ты здесь! Ты стоишь рядом со мной и орёшь! Ты живой? Слышишь? — Чанбин встает напротив Минхо, нависая над ним, — не падай духом. Где тот Минхо, которого я знал? Где Ли?       — Ли остался в том переулке. Я не знаю, кто я теперь. Я не знаю, кем я буду дальше.       — Ты — это ты. Несмотря ни на что, ты остался собой. Я прошу тебя только об одном — не сдаваться! Ты же любишь ринг? Ты же дышал только им! — Со хватает его за плечи, слегка встряхивая.       Минхо опускает взгляд вниз, роняя тлеющую сигарету. Хотелось прямо здесь и сейчас жалобно разрыдаться. Со был заметно ниже его роста, на чудесным образом возвышался над ним. Минхо понимает, что Чанбин искренне хочет помочь. Понимает, но сам себе помогать не хочет.       — Вот именно. Я дышал рингом. А теперь, у меня вырвали лёгкие. Что прикажешь делать без них? Как дышать? Я не знаю! — Минхо бьет кулаком себе в грудь, — здесь пусто и оно молчит.       А потом он долго плачет в плечо Чанбину. Со гладит его по дрожащей спине, успокаивает ласковыми прикосновениями и словами. Ли давно не плакал. Настолько сильно и душераздирающе — впервые. Он не понимал, почему рыдал. Почему эмоции победили над его разумом.       — Ну-ну, большой парень, ты же у меня борец. Всю жизнь только этим и занимался. Что изменилось? — Ли всхлипывает где-то в районе ключиц, — и всё-таки сходи к Крису. Он тебя ждал шесть лет. До сих пор ждёт.       Минхо неуверенно кивает. Попытка не пытка, так же говорят? Он всхлипывает последний раз в грудь Чанбина, отстраняясь.       — С тебя новая кофта. Эта теперь вся в твоих соплях, — Со изображает на лице отвращение.       — Если хоть кому-то расскажешь, я тебя побью.       — Ли вернулся? — Минхо хмыкает.       Он никуда не уходил. Просто заблудился. Минхо впервые проиграл самому себе.

⋆⋅☆⋅⋆

      За семь лет Харди совсем не изменился. Сменялись сезоны, листья перекрашивались и опадали; люди рождались, взрослели и умирали, но город худо-бедно существовал. Харди, словно каждый раз, как кассету, отматывали назад. Ставили на паузу самые яркие моменты. Записывали, но самое главное запоминали.       Лучшие кадры получались в детстве. Затем, немного потрепанные в юношестве и, совсем замызганные, в отрочестве. Кадры экзистенциального кризиса, поиска себя и отражения в лужах после грибного дождя. У кого-то на участке трава зеленее, а кто-то до сих пор не посадил пионы и ромашки.       Здесь круглый год дети сбивали подшипниками тротуары. Ветер хлестал их по щекам, лодыжкам и рукам; залезал под куртки диким ужом. Летом они гоняли на скейтах и роликах, раздражали своими воплями и криками особенно сварливых старушек. Зимой катались на санках, играли в снежки и ждали подарков на Рождество.       В четвертый четверг ноября, все соседи благодарили друг друга за плодотворный урожай, собираясь в кругу семьи на застолье. Старушки готовили пухлую индейку, дети воровали со столов сладости. Девушки и юноши крутились возле кинотеатров, чтобы поцеловаться в первый раз на последних рядах.       Воскресным утром весь город стекался к церкви. Люди приходили молиться сюда о разном: за упокой, благополучие, за богатство. Минхо был атеистом, но крестик на шее носил. Родители однажды подарили ему, надеясь, что божья сила сбережет Ли.       Не сберегла. Только в церкви никому не говорите.       Семейства Ли обитало на окраине города между трейлерным парком и домом миссис Кан. Чтобы добраться до их дома, нужно было пересечь по прямой практически весь город.       Проезжая мимо знакомых мест, Минхо вспоминает о беззаботном детстве и временах, когда у него было то самое «раньше». Пабы, школа, библиотека, кинотеатр. Ли, как сейчас помнит, покоривший его фильм «Рокки 5». Тот день Минхо запомнил навсегда. В тот день родилась его маленькая мечта.       На предложение зайти в дом, Со вежливо отказался. Они пожали друг другу руки, Чанбин, поддавшись моменту, притянул Ли к себе за лацканы и ещё раз крепко-крепко обнял. Только теперь без слез, а просто так, на удачу. Ни пуха, ни пера. К чёрту!       — Ну, что, еще увидимся, большой парень? — Чанбин стойко держится, чтобы не пустить скупую мужскую слезу.       — Не прощаемся, — Минхо хлопает его по плечу, — не прощаемся, менеджер Со.       Чанбин улыбнулся. Слова из уст бывшего ученика теперь звучали тоскливо. Они не прощаются, но оба понимают, что, если и увидятся в следующий раз, то при других уже обстоятельствах. Возможно, как случайные прохожие или как старые приятели, которых однажды связали упорство и сверхновая мечта.       — Оставь себе, — Ли кивнул в сторону машины.       — Ты уверен?       — Она у меня только благодаря тебе. Считай это своеобразным жестом моей признательности.       — Ли, ты же знаешь, это не только моя заслуга.       — Знаю. Но без тебя, я бы никогда не исполнил мечту.       И Минхо улыбнулся. И его улыбка была самой солнечной этим пасмурным утром в Харди. Со кивнул, пихнув ключи с брелоком-перчаткой в карман.       Вот и все.       Великая история двух людей подошла к концу.       На пороге родительского дома, их пути разошлись. Чанбин вернется в Нью-Йорк, а Ли останется здесь, ваять из того, что есть, новый быт. Со не должен стоять на месте. У него впереди ещё столько грандиозных встреч! Столько бессонных ночей, столько новых матчей. Столько таких же легенд, какой однажды стал Минхо.       Ли больше не грустил. Родные места растворили в нем последние отголоски печали. Он проводил взглядом звук мотора и Чанбина, помахавшего ему из окна, обернувшись на дверь позади себя.       — Я вернулся.

⋆⋅☆⋅⋆

      Утро Минхо началось с разбитого окна.       Замечательно.       Просто восторг.       Какого черта?       Минхо лениво содрал свою тушу с дивана, на котором уснул вчера, когда вернулся с магазина. Он на ходу накинул какую-то рубашку — он даже без понятия чья она его или отца, — пихнул в карман Маверика и доковылял к разбитому окну. Чертыхнувшись, он аккуратно обошел стороной осколки, разбросанные по полу, вышел на улицу и начал искать виновника торжества.       На веранде стоит взлохмаченный мальчишка с бейсбольным мячом и перчаткой. Свободной рукой он чешит затылок и виновато улыбается хозяину дома. Минхо сквозь сон замечает в его волосах заколки в форме звездочек и свитер с криво связанным изображением динозавра. Что это чудо делает возле дома Минхо, ему пока не известно.       — Ну, и? — спрашивает Ли, сгибая бровь в недоумении.       — Извините, сэр, — мальчишка делает шаг назад, — у меня нет денег. Мне нечем платить…       Минхо вздыхает. Пацану, на вид, лет двенадцать. Чем он ему собирается компенсировать ущерб — загадка.       — Откуда ты? — мальчишка указывает пальцем на трейлерный парк, — где твои родители? И почему ты вообще ошиваешься возле моего дома?       — Я думал, что здесь никто не живет.       И не поспоришь. Чисто технически, он прав.       — Теперь здесь живу я. Так что ищи другое место для игр.       Минхо разворачивается, чтобы уйти, но мальчишка вдруг подбегает к нему и останавливает, хватая за рукав.       — Сэр, не прогоняйте меня! В следующий раз, я буду аккуратнее! — он буквально умоляет его.       — Как тебя зовут?       — Хан Джисон! — как на духу, выдает тот.       — Хан Джисон, тебе больше негде играть?       — Мне нельзя далеко уходить от дома. Вдруг родители вернутся.       — Не моя забота. Где они, я поговорю с ними, — Ли выдергивает руку из хватки Джисона и спускается вниз по лестнице.       — Они уехали.       — Куда?       — Я не знаю.       — Когда вернутся? — ответ такой же, — то есть, как не знаешь?       — Джисон! — голос звучит издалека.       Да что ж такое! У Минхо тут мёдом намазано?       Запыхаясь, кряхтя и пыхтя к его дому подбегает старушка. Ли сразу узнает в ней миссис Кан.       — Доброе утро, миссис Кан. Ваш? — Минхо стреляет глазами в сторону Хана.       — Доб… Вы только поглядите! Как вырос! — старушка тоже узнает Ли, — какими судьбами, милый?       Минхо улыбается и это не ускользает от внимания Джисона. Он удивляется. Когда Ли разговаривал с ним, он казался весьма хмурым.       — Так получилось. Он ваш внук? — переспросил Ли. Хан заметно напрягся.       — О, а я повсюду ищу тебя, негодник! — Кан жестом поманила к себе мальчишку, щёлкнув узловатыми пальцами ему по носу, — нет, не мой, но я за ним присматриваю.       Занимательная астрономия, получается. Пацан непонятно чей, беспризорный, крутится возле дома Ли, окна чужие разбивает. Где родители чада — тоже неясно. Чего еще ждать? Снег в конце апреля? Метеорит? Зачем столько бесполезной информации с утра, сжальтесь.       — Ох, что это я совсем… У меня же яблочный пирог стынет! Пошли чай попьём, милый, расскажешь, как там, в большом городе дышится.       Заманчивое предложение, от которого трудно отказаться. Минхо и не стал. Кто вообще в здравом уме откажется от яблочного пирога!       Кан Минджи, или, как ласково к ней обращались соседи — Розэ (она выращивала самые красивые розы во всем городе!), всю жизнь провела в Харди. Семьдесят пять лет, из которых — десять без мужа, и тридцать без детей. Если память Минхо не изменяла, у Розэ было два сына, достаточно перспективные молодые люди, которые, как только появилась возможность покинуть семейное гнездышко, выпорхнули в самостоятельный мир разноцветных огней.       Несмотря на одинокий образ жизни, у Кан в доме всегда царил уют и гостеприимство. Пахло вкусно и румяно, подушки взбитые, полотенце к полотенцу; пол блестел, хоть облизывай. А что ещё делать, когда старость в затылок дышит? Угощать пирогами, да ругать шпану.       Шпана, к слову, последовала за ними. Когда они вошли в дом, Кан тут же скомандовала Джисону вымыть руки. Тот беспрекословно метнулся в ванную, оставив у порога перчатку и мяч.       Затем Минджи поухаживала за гостем. Хорошо воспитанный Минхо (бокс — это в первую очередь дисциплина) помог ей расставить посуду и достать с верхней полки заварочный чайник. Минджи, тем временем, нарезала душистый пирог и разложила по тарелкам добротные куски. Такие, вот, они старики, накормят до отвала ещё и похвалят за то, что ты много кушаешь.       — Ты только не злись на Джисон. Он хороший мальчик. А вот родители его — непутевые.       — Спасибо. Я не злюсь, — Минхо поблагодарил за пирог, который Кан придвинула к нему, — а с родителями что?       — Ох, милый, все сложно… — старушка садится напротив Минхо, качая головой.       Она оглянулась по сторонам, будто ища кого-то. Минхо предположил, что Джисона. Что-то случилось? К чему такая осторожность?       — Они постоянно так поступают: оставляют его и уезжают «гулять». А ему всего-ничего полдень. Жалко, мальчишку, вот я и приглядываю за ним по доброте душевной. Боюсь упустить. Сам знаешь возраст у него сейчас такой — глаз да глаз.       Теперь все встало на свои места, некогда рассыпанный паззл собрался в невзрачную картинку. Не то, чтобы Минхо это разжалобило, но за пацана действительно стало обидно.       — И надолго они уезжают?       — Уже месяц, как нет.       Месяц. Если бы не Розэ, чтобы стало с Джисоном за месяц? Страшно представить. Харди хоть и тихий городок, ничем не примечательный, но от этого еще страшнее: пропадешь и никто даже не заметит.       — Если хочет, пускай играет.       — Правда можно? — Хан вырастает за спиной Ли — умытый, заколотой челкой, в белой футболке с… динозаврами.       — Правда. Но на счёт ущерба мы ещё с тобой поговорим.       За завтраком Минхо вскользь рассказывает о жизни в большом городе. Он тактично избегает настоящей причины своего возвращения, пуская миссис Кан пыль в глаза. Минджи ему верила. В какой-то момент, даже похвалила, сказав, что он сделал правильный выбор в пользу спокойной жизни за городом. И только Джисон смотрел на него подозрительно, будто чувствовал, что Минхо лжёт.       — У нас тут хорошо. Тихо и спокойно. Скоро к пасхе начнем готовиться. Джисон, яйца красить будем? — Хан активно закивал с набитым ртом, — а там и до лета рукой подать. Минхо, съездим в Арканзас? Я розы отвезу на продажу.       Ли согласился. Всё равно грандиозных планов на будущее пока не предвиделось. Так хоть полезным будет и эфирное время займет. Лучшее лекарство от грусти — быть постоянно занятым.       Потом Розэ рассказала о местных сплетнях: кто уехал, кто остался, родил и женился. Напомнила, что в воскресенье утренняя месса, чтобы Минхо обязательно явился отмыться.       — Розы в том году цвели шикарные! Мне тогда младший привез с Нью-Йорка какой-то интересный сорт. Показать? — Минхо одобряет ее безвозмездный порыв. Пускай показывает, пускай рассказывает. Розэ приятно слушать. Замечательная женщина.       — Ты врешь, — неожиданно брякнул Хан, когда Минджи ушла в амбар за семенами.       — С чего ты взял? — Ли огрызается. И, вообще, с каких пор они перешли на «ты»?       — Это моя суперспособность. Я чувствую ложь за миль!       — Слишком много на себя берёшь.       — Почему ты не сказал правду? Я видел новости. Я знаю, кто ты, — Джисон все никак не успокоится.       — Нет, ты не знаешь, кто я. Если ты вдруг не заметил, я не хочу об этом говорить.       — Но люди должны разговаривать!       — Перестань.       — Миссис Кан тебя поддержит. Ты же грустный, тебе нужна поддержка.       — Давай я сам решу, что мне надо, а что нет?       — Но…       — Хватит! — Минхо вышел из себя, стукнув кулаком по столу. Блюдце с пирогом подпрыгнуло, чай в кружке пролился на скатерть.       Джисон подпрыгнул вместе с посудой на стуле, опустив виновато голову вниз. В этот момент на пороге появилась Розэ — руки в боки и грозный взгляд.       — На пять минут оставила, а они уже грызутся, — Минхо ничего не сказал в свое оправдания, подхватив рубашку со стула, вышел на улицу.       — Чего глазами хлопаешь? — Минджи обратилась к Джисону, когда Ли вышел, — иди извиняйся, раз нашкодил.       Хан надулся, но последовал за Ли.       Минхо сидел на лавочке возле клумбы и отрешенно курил. Вот уж чего он не ждал, так это нравоучений от двенадцатилетнего мальчишки. Паскудно то, что этот мальчишка прав. У Минхо ещё болело, а поделиться было не с кем. Он ведет себя, как трус.       На периферии Ли слышит скрип ступеней, копошение и шорох. Затем чувствует, как лавочка прогибается под ним, но продолжает игнорировать. Джисон ничего не говорит, только ерзает на месте, что-то насвистывая себе под нос и подкидывая в воздух. Ли агрессивно курит вторую сигарету и делает вид, что его здесь нет.       — Научи меня драться, — ни здрасти, ни досвидания, приехали.       — Ещё чего?       — Я хочу уметь постоять за себя!       — Нет.       — Кстати, палеонтологи считают, что динозавры могли быть покрыты различными цветами и узорами, классно, да? — Хан теребит в руках заколки, рассказывая Минхо бесполезные факты о динозаврах.       — Нет.       — А мне, кажется, классно. Хочешь подарю? — он протягивает Минхо синюю заколку в форме звездочки.       — Зачем? — Минхо вопросительно смотрит на неё.       Хорошие новости: кажется, лёд тронулся. Джисон добился его внимания. Ну, по крайне мере, он очень надеялся.       — Я никогда и никому ничего не дарил. А тебе, вот, подарю! Тебе не нравятся звезды?       — Ничего против звезд не имею. Но заколки для девочек.       Джисон смотрит на заколку, затем на Минхо, снова на заколку и Минхо. Не понимает.       — Ну и что? Она же красивая!       — Джисон, — строже, — заколки для девочек. Ты — мальчик. Это… — Ли тщательно подбирает слова, чтобы не задеть Хана, — неправильно.       — Всё равно не понимаю.       Минхо начинает терять терпение. Как еще ему объяснить, что в обществе это воспримут в штыки? Никому не важно знать, что тебе нравится, а что нет; что ты считаешь красивым, а что мерзким. Важно то, что ты выходишь за рамки дозволенного. Вот, что действительно волнует других.       Особенных презирают и считают безумцами. А там, где блуждает безумие, рождаются гении.       И еще многое из того, что следовало бы объяснить Джисону. Но Минхо промолчал, засунув чертову заколку в карман.       — Извини…       — Забыли, — Минхо переводит взгляд на Джисона, который ковыряет ботинком землю. Хан не виноват в том, что у Минхо день не задался. И в целом, он не виноват, что жизнь повернулась к нему задницей.       — Помирились? — оба обернулись, увидев возле двери Кан со скалкой. Она думала идти уже их разнимать, но застала удивительно прелестную картину на лавочке.       — Минджи! Минхо тоже нравятся заколки! — Джисон вскочил с лавки, подбежав к миссис Кан.       — Сколько раз тебя просить обращаться к старшим уважительно? — Кан журит Джисона, убирая челку с его глаз, — Минхо, он тебе мешал?       Ли неоднозначно покачал головой.       — Мне пора. Увидимся, миссис Кан.       — Непременно!       — Пока, Минхо! — Хан крикнул вслед уходящему Ли, получив легкий подзатыльник от Розэ.       Джисону только двенадцать. У него еще вся жизнь впереди.

⋆⋅☆⋅⋆

      С тех пор прошло чуть больше двух недель. Минхо постепенно привык к новому образу жизни, обустроился, что самое главное — смирился. Дом он полностью убрал, как и планировал, выгнал пауков (ни один паук во время уборки не пострадал!), помог Минджи посадить розы. Джисон постоянно крутился возле них, проказничал, рассказывал про динозавров и зачем-то показывал коллекцию своих заколок и лаков для ногтей.       От Ли он ни на шаг не отходил. Бегал за ним хвостиком, как только возвращался со школы — мешался; навязывал своё внимание и детские сказки. Минхо стабильно его игнорировал, но иногда не мог удержаться от подколов и невесомой улыбки одним уголком губ.       Например, у Джисона был очаровательный взгляд на жизнь: не через розовые очки, как многие промышляли, а будто без линз. Он сам подбирал стекла, через которые хотел бы созерцать этот мир; если надо, разбивал их, а бывало, и вовсе выкидывал. Хан же не великий слепой, а познающий. В конце концов и без них он прекрасно мог разглядеть краеугольную истину мира.       Хан никогда не лукавил; говорил так, как думал, делал так, как хотел, не искал подвоха в своих и чужих поступках. Отругали или плохо поступил? Понял, извинился, намотал на ус. В какой-то степени его беспардонность и ребячество восхищали; однажды Ли поймал себя на мысли, что его перестала напрягать вездесущая темная макушка Хана; иной раз, на веранде с сигаретой между пальцев, слова Джисона заставляли Ли задуматься «а не слишком ли Минхо сложно живет?»       Минхо его отталкивал:       — Я плохой человек, — говорил он с безразличным лицом.       — Все хорошие люди говорят, что они плохие, — Джисон тогда заколол ему волосы бабочкой и улыбнулся. Он не пытался переубедить его в обратном. Он просто сказал, что Минхо больше идет открытый взгляд, обрамленный ресницами, а не челкой.       Джисон, он… Прикольный? В силу своего возраста — беспечный, но, в тоже время, начитанный и смышленый. Что не спроси — всё знает! Видно, что в семье растет гений.       Жаль, что семья его об этом не знала. Спустя два месяца, после их «отъезда», никто так и не объявился. Кан однажды отвела Ли в сторону и слезно попросила не упоминать о родителях Хана при нем. Минхо и не пытался, потому что прекрасно знал, что Джисон и так понимал, где его родители и чем они занимались.       В конце апреля, они собраются в доме Ли красить яйца. Минхо их об этом не просил, но не смог отказать Розэ, стоящей возле его двери с пирогом и… Джисоном. С каких пор он стал частью его бесславной жизни? Минхо и сам не знал. Просто привык. Просто однажды подпустил, когда мальчишка улыбнулся улыбкой-сердечком.       Ко всему привыкаешь со временем. Вот и Минхо волей-неволей привык к навязчивому Джисону. К вечеру все тридцать яиц были украшены: Джисон разрисовал все цветами и зайчиками, а Минхо еле выдавил из себя одну жалкую звездочку. А потом они пили чай с ромашкой и до ночи смеялись над байками Минджи.       Еще через месяц Минхо ощутил, как его кошелек разъела моль. Вечно жить на пособие и компенсацию не получится, поэтому пришлось задуматься о работе. И тогда Ли вспомнил о Кристофере, который, возможно, все еще его ждал.       Каждую пятницу Минхо ошивался в баре Хенджина. Хван был его ровесником, а бар перешел ему по наследству от отца. Теперь он там работал барменом, администратором, иногда даже официантом; как придется, как карта ляжет.       В детстве с Минхо они учились в одном классе, вместе возвращались домой в грязи и с ободранными коленками. Минхо уже тогда мечтал о ринге, попасть в профессиональный бокс, а Хенджин стать художником, но случилось так, как случилось.       — Крис вчера был. Спрашивал тебя, но сам не решился подойти, — Хван стоял за барной стойкой напротив Ли и натирал до блеска бокал под виски.       — Чего хотел? — Ли вздохнул.       — Чтобы ты вернулся.       — Я не вернусь. Он прекрасно об этом знает, — Минхо сделал глоток из стакана, громко стукнув донышком об поверхность стола.       Хенджин пожал плечами. Нет, так нет.       — По выходным он работает до полуночи, — зачем-то уточняет Хван.       — И?       — Просто сказал. Вдруг ты забыл.       — Не пригодится, — отрезает Ли.       Минхо в последнее время сам не свой: кулаки еще помнят, голова забита, пережитыми распадом и триумфом. Оттого и злится, что прошлое отсвечивает на периферии.       — Подлить? — спросил Хенджин, а сам уже потянулся за бутылкой. Про ситуацию Минхо они не говорили. И так всё было понятно без слов.       На следующий день Минхо стоял возле двери подвального помещения с красной вывеской «Fight club» и долго сверлил ее взглядом. Он не решался сделать шаг, чтобы зайти внутрь. Он боялся столкнуться с воспоминания из прошлого.       Сзади кто-то подошел. Минхо не нужно быть телепатом: это Кристофер. Он постоял с минуты, посмотрел на его сгорбившуюся спину, прошел мимо и открыл металлическую дверь.       За собой не закрыл. Понял, что Минхо последует за ним.       В клубе совсем ничего не изменилось. Пол выдран до блеска, ударные мешки висели на крючке под потолком. Экипировка ровно стояла друг к другу на полках: перчатки, шлемы, лапы, макивары, бинты. Ринг пустовал, занятия начинались в десять.       Минхо пришел рано утром, когда солнце еще только-только показало ресницы. Медленно обойдя весь зал, Ли ласково потрепал пневматические груши и остановился возле двухцветного ринга. Оттопырив два тугих каната, он поднялся наверх и застыл. В голове пронеслись тысячу сценариев минувших лет: Минхо, корчащийся на полу от синяков и пота; Минхо встающий с матраса и продолжающий бороться. Тогда Кристофер выжимал из него все соки, а после водил в бар Хвана и поил апельсиновым. Он смотрел на юного Минхо и рассказывал о пользе витамина С для боксера. Ли уплетал салат с курицей, запивал соком и кивал: раз тренер гарантирует, значит, и правда сработает.       А потом всё по кругу: школа, тренировка, сон без задних ног и утро. Кристофер выдрессировал из Ли чемпиона, но Минхо не смог его в себе уберечь.       — В сентябре будет приём новичков. Детская группа — от двенадцати лет.       Джисону сейчас как раз двенадцать. Он вроде хотел научиться драться.       — Ты все еще тренируешь? — Минхо смотрел сверху вниз на Криса, который подошел ближе к рингу.       — Куда деваться. А ты? — Ли вздернул бровью, — хочешь тренировать?       Хочет ли Минхо тренировать? Что вообще он хочет от себя, от жизни? Той ночью, когда его разбили, как никчемную вазу, об стену, он перестал думать о том, чего он действительно хотел. Легендарная глава его жизни подошла к концу. Но глава — не целая книга, а только часть мирового бестселлера. Чтобы что-то начать, нужно что-то закончить. В таком случае, Минхо уже давно пора открыть для себя следующую главу.       Кристофер не стал ждать его ответа, молча заведя к себе в кабинет и протягивая договор на подпись. Ли, не вчитываясь, поставил корявую фамилию на двух экземплярах, пожав руку старому другу, бывшему тренеру.       Они переглянулись и Кристофер улыбнулся так, как умел только он — глазами.

⋆⋅☆⋅⋆

      Время быстро летело. Минхо не успел оглянуться, как перед ним уже сентябрь и юные лица мельтешат. Худые, невзрачные, с болтающимися длинными конечностями вдоль туловища, все они сначала такие, — тусклые звездочки. Ли тоже когда-то был ломкий и хрустящий, но бокс его полностью реконструировал.       Среди всех его учеников ярко выделялся Феликс: бледный, тощий, по-девичьи изящный, другими словами, совсем не подходящий, для жестокого вида спорта. Но внешность — обманчива, а парню палец в рот не клади; Минхо, глядя на него, невольно вспоминает себя в молодости.       И все бы ничего, но Джисона бесил этот Феликс. Красивый мальчик с внешностью эльфа, вечно крутится возле Ли, как бельмо на глазу. Он не упускал любую возможность протиснуться к Ли, что жутко выбивало и злило Джисона.       Феликс, когда узнает, почему Хан так холодно к нему относится, громко смеется ему в лицо. Треплет за пухлую щёчку, улыбается веснушками, протягивая руку и предлагая дружбу.       — Давай дружить? — Джисон опешил, а Ли сверкнул улыбкой, — ты смотришь прямо, а надо сквозь. Мы с тобой в одной лодке, витаминка. Влюбились во взрослых мужиков.       А потом они гуляли вдоль пыльных улиц и Феликс рассказал, что давно влюблен в Кристофера. Что никакой Минхо и вообще никто ему не нужен, совсем грустно усмехнувшись.       Конец сентября, румяные лица, укутанные полосатыми шарфами и два влюбленных мальчишки, которым исполнилось недавно тринадцать. Джисон слушал лепет Феликса и горько признавал: и, правда, они — два балбеса, влюбившиеся не в то время и не в тех людей.       — Я видел тебя раньше. Ты в курсе, что мы из параллельных классов? — Феликс много болтает, а Джисон вдруг признает, что ему нравится слушать его болтовню.       — Да ладно?       — Ага! А еще, — Ли крутит указательным пальцем у виска, — ты странный, Джисон.       — Эй! Ты хочешь поругаться? — Хан насупился. Вот уж спасибо за лестное замечание!       Феликс громко хохочет, закидывая руку на плечо Джисону.       — Странный, потому что не боишься выражаться, — успокоившись, Феликс указал пальцем на его заколки, — а я, вот, боюсь.       — Чего ты боишься? — спрашивает Хан, разглядывая лицо Феликса. Красивая люди тоже умеет бояться?       — Осуждения, презрительных взглядов. Мне страшно, что от меня могут отвернуться дорогие мне люди.       Они подошли к дому Феликса, остановившись возле почтового ящика, из которого торчали уголки писем и квитанции. Джисон внимательно посмотрел на Ли, улыбнувшись.       — Чисто гипотетически, я могу стать для тебя дорогим человеком? — Джисон перестал улыбаться, став серьёзным.       Феликс почувствовал себя сбитым с толку, но уверенно кивнул.       — Что-то мне подсказывает, что мы с тобой уже давно стали дорогими людьми. Мы — особенные. Но не по меркам долбанного общества, а в хорошем смысле слова.       Хану понравился его ответ. Он продолжил:       — Тогда, если вдруг от тебя все отвернутся, я буду продолжать рассматривать вблизи, — Джисон протянул ему ладонь, подмигнув.       — Чокнутый, — Феликс пожал его руку, — будем дружить?       — Будем!       Так классно быть подростками! Тебе не нужно фильтровать базар, следовать пресловутой моде или читать бесполезные новости в жёлтой прессе. Всё, что тебе нужно — это хорошо кушать и расцветать разноцветными красками, прогретым на солнышке.       Ли в тот день показал Джисону то, что никому и никогда не показывал — настоящего себя.       Он рассказал, что иногда, когда дома никого нет, особенно старшей сестры, он доставал из шкафа ее юбки, платья и помаду. Примерял, красился и долго разглядывал себя в зеркале, пытался что-то понять, резюмировать.       Феликс говорит, что ему нравится то, что он видит там — в отражение. Ему нравится то, как ему идут плиссированные юбки, нежно-розовые румяна и блестки, выделяющие его острые скулы и, случайно рассыпанные, веснушки. То, как платья обтекают его стройную фигуру и подчеркивают тонкие ноги. Ему нравится выглядеть — красивым и нежным. Ли нравится то, что в зеркале, он мог выглядеть так, как по-настоящему хочется ему. Зеркало не осудить тебя, если ты заплачешь. Оно покажет тебе, каким ты выглядишь, когда разбит или счастлив.       Но при этом, ему нравятся ужастики, супергерои, бокс и тупые приколы — такой вот амбивалентный коктейль чудесной несуразицы. Джисон слушал его и расплывался в лилейной улыбке: наконец-то в его жизни появился человек, который мог его понять.       Они договариваются, что на выходных, Хан придет к Феликсу и принесёт свою огромную коллекцию лаков. Они вместе разрисуют ногти бабочками и звездами, а Ли обязательно даст примерить юбку Джисону.       Они закрепили маленькую тайну обещанием на мизинцах, а после, окрыленный Джисон, полетел домой. Он спешил поделиться новостями с Минхо, рассказать, что, кажется, нашел друга, которого так долго искал. Но, подбегая к дому Ли, он резко останавливается, замечая в трейлере свет. По спине Джисона пробежал табун мурашек и холодный пот. Это значило только одно — родители вернулись.       Конечно же, Хан был рад их возвращению. Какими бы они не были родителями, Хан продолжал их безвозмездно любить. Джисону даже показалось, что он соскучился, но чувство с треском разбилось, когда родители вылезли из трейлера с мешками и чемоданами.       — Сынок, ну что ты стоишь столбом? Помоги маме с сумками!       Ни здравствуй, ни объятий, ни «как дела, сынок», вот так просто, помоги с сумками. Ты же обязан, сынок.       Джисон молча помогает, а, после, провожая их ржавую машину взглядом, долго сидит на ступеньках и плачет. Ему столько хотелось рассказать им, показать и обнять, но что толку, если слушать никто не собирается.       Минхо возвращается после работы поздно ночью. Крис задержал его, попросив помочь разгрести документы и беспорядок в раздевалке. Ли останавливается возле дома, замечая крохотную фигуру на ступеньках у трейлера Хана.       Джисон прям так и уснул: с приклеенными слезами на щеках, печальным лицом и дрожащими ресницами. Минхо ласково пригладил его растрепанные волосы назад, аккуратно взяв на руки и переместив к себе в дом.       В ту ночь Минхо понимает, что хочет защищать чудо со звездами в волосах. Хан еще не знает, да и вряд ли узнает, что, благодаря ему, Ли находит то, ради чего стоит бороться.       Какая разница бокс или борьба с самим собой? Главное, что в твоей жизни есть человек, ради которого ты готов ударится во все тяжкие.       Ли заснул рядом с Джисоном.       Хан улыбнулся во сне.

⋆⋅☆⋅⋆

      Джисону исполняется шестнадцать, и он впервые красит волосы на коленке в комнате Феликса. Выходит настолько красиво, что даже Минхо замечает, указывая на то, что ему очень идет.       Джисону исполняется семнадцать, и он впервые пробует целоваться. С Феликсом, чтобы научиться. После чего, они долго плюются, полоская рот кока-колой.       Джисону исполняется восемнадцать, и он впервые смотрит на Минхо другими глазами. Он изучает его привычки, манеры, взгляды. Пытается найти в них что-то иное или изъяны. У Ли подтянутая фигура, широкая спина, жилистые руки, обвивающие венами предплечья. Хан смотрит на него в одной майки и больно сглатывает. Половое созревание — дело серьезное.       Хан думает. Слишком много думает и трогает себя. Представляет Минхо, его руки, трогающие в интимных местах. Представляет то, каким бы был Минхо, если бы…       Джисон кончает с его именем на устах, стирая, последствия эротических снов в ванной. Пока Ли на тренировке, Джисон позволяет себе воображать. Он хочет Минхо. Он больше не в силах этого скрывать.       Минхо будто великий слепой. Или специально делает вид, что не видит компрометирующей заинтересованности Джисона. Но однажды все кардинально меняется. Ли замечает, впоследствии, думая ещё больше, чем Джисон.       Тем утром Минхо как обычно ушел на работу — у него по расписанию две утренних тренировки и одна вечерняя. Днем он решает ненадолго заглянуть домой, чтобы пообедать, приготовленной Джисоном, лазаньей и урвать пару часовой сон.       В гостиной было тихо. По сценарию Хан должен быть на занятиях, но в комнате почему-то горит телевизор. Минхо находит это странным, но не предает значение, выключая его и ставя чайник на плиту. Он поднимается на второй этаж, чтобы смыть утреннюю усталость холодным душем. На полпути до цели, его останавливает голос Джисона, который, сквозь стон, протягивает его имя.       У Минхо встал. То есть, Минхо остановился. Он надеялся, что ему просто показалось. Дверь в комнату Хана была приоткрытый. Минхо сверлит ее взглядом и бесшумно подходит ближе.       Джисон лежит на кровати: весь красный, слишком открытый, слишком желанный. Минхо допустил эту мысль: желанный, таким он сейчас выглядел в отражение его глазах. Хан не видел его, так как лежал на животе: одной рукой он растягивал себя, другой придерживал ягодицу для лучшего проникновения.       Минхо шумно сглотнул.       В ушах звенело, в паху нарастало напряжение руки сами потянулись к ремню. Он не спешил уходить, странный азарт зародился внутри, Минхо хотел досмотреть этот фильм с высоким рейтингом до конца. Джисон поскуливает в подушку, продолжая ласкать себя внутри. Он с громким вздохом вытаскивает из себя пальцы, на дрожащих руках встает выше, принимая коленно-локтевую позу. Одной рукой он лениво водит по члену, другой придерживается за изготовление кровати.       Тем временем, Минхо уже расстегивает свою ширинку, поглаживая очертания вставшего члена через белье. Он принял попытку оттопырить резинку и сунуть руку в трусы, но внезапно был оглушен громким стоном и своим имением, слетевшем с губ Джисона. Голос Хана будто разбил вакуум. Минхо выдернул руку из боксеров и на цыпочках скрылся в ванной. Там он еще долго сидит на закрытой крышке унитаза, много думая и смывая с руки результат влияния Хана.       После того случая, Джисон стал наглее. Минхо подозревал, что он мог видеть его в тот день. Но Хан ничего не говорил. Он вообще в последние дни заметно притих. За него в большинстве случаях говорили поступки: случайные, намеренные, сопровождающиеся озорным смехом и подмигиваниями.       А Минхо медленно, но верно пришёл к тому, что так больше не могло продолжаться.       Нужно что-то делать.       Но что?

⋆⋅☆⋅⋆

      Им нужно поговорить.       Серьёзно.       Сесть, собраться с мыслями, сосчитать до десяти, может быть, пиво шлифануть для храбрости. Но главное — найти время на этот чертов разговор.       Причина? Элементарно, Ли! Его сводил с ума глупый мальчишка! Пригрел на шее змею, называется. Только Хан скорее хомяк, а Минхо кот, который с ним доигрался.       После утренней тренировки и подзатыльника Феликсу (Минхо ругался, когда тот пропускал занятия), Ли заскочил в мини-маркет за пивом. Храбрость ему еще пригодится. С Джисон, как на войну собираться.       По дороге до дома, Ли обдумывает, что ему сказать. Что обычно говорят, когда между двумя людьми образовывается сексуальное напряжение?       Верно, это было именно оно — напряжение. Не выпущенное, затупленное, куда важнее — не согласованное. По отдельности подрочили друг на друга в кулак, феерично кончили, и разошлись, как ни в чем не бывало, по углам, партизаны.       Как ещё это воспринимать? Наглядное пособие: в тот день Джисон стонал его имя. Он думал о нём, ни о ком-то другом, когда растягивал себя пальцами и кончал.       Ли, конечно, тоже хорош: встало крепко и надежно — гарантия качества. Здесь ни одна выдержка не выдержит. А Минхо все еще не железный, здоровый мужчина.       Джисон встретил его на диване, раскинувшись на нем в смешных носках, зеленой футболке и сытой улыбке. И как Минхо разговаривать с таким Джисоном? Как вообще можно говорить о серьезном с человеком в нелепых носках?       Ли жестом указал Хану оставаться на месте, когда тот помахал ему рукой. Распаковав пакеты, он сложил все пиво в холодильник, прихватил одну банку с собой и сел рядом с ним.       — Джисон, нам нужно серьезно поговорить, — Минхо подтянул съехавший носок на его ноге, предупредив. Джисон придвинулся ближе, обвив конечностями его руку, как делал всегда, когда… А, впрочем, без повода. Простая потребность быть еще ближе.       Минхо сделал глоток пиво, вздохнув. Горло обволокло расслабляющими холодком и пузырьками, но легче от этого совершенно не стало. Хан внимательно наблюдал за тем, как Минхо глушил пиво, невесомо поглаживал его бедро.       Ли задеревенел. Раньше прикосновения Джисона так ярко не били в голову и по траектории ниже. Он чувствовал напряжение, Хан чувствовал азарт. Веселится он, а Минхо тут страдает.       Помимо того, что между ними творилось, у Минхо завалялась еще одна новость к чаю. Весь месяц он не просто так пропадал на работе. Внезапно в его жизни появилась цель, ради которой он работал до седьмого пота. Джисон вредничал и дулся на него, когда Ли сутками пропадал в клубе и возвращался поздно ночью. Хан нуждался во внимание, иногда ревновал, с недавних пор выяснилось, что еще и скучал, развлекаясь оригинальным способом. Вспомнив румяного Хана, разбросанного на постели и стонущего его имя, Минхо сильнее сжал челюсти.       — Ты напряжен. Что-то случилось? — интересуется Джисон, а сам не перестает водить пальцами по ноге, поднимаясь озорными прикосновениями все выше и выше.       Минхо атеист, но молится сейчас только об одном: чтобы стояк не сбил его серьезные намерения. Он перехватывает ладонь Джисона, закрепляя их руки в крепкий замок. Поглаживает большим пальцем костяшки, рисует круги на тыльной стороне, фокусируя свой взгляд на удивленном Джисоне.       — Что между нами происходит? — Минхо выглядит измученным. Он устал подавлять в себе желания. Он устал просто смотреть, не имея возможности прикоснуться.       Джисон долго ничего не отвечает, разглядывая сначала их идеально сочетающиеся руки, а затем осунувшееся лицо Минхо. Он придвинулся еще ближе, с протяжным вздохом оседлав бедра Ли, медленно переместил обе руки на щеки. Он смотрит не в глаза, а в душу, ищет ответ именно там. В отражение карих глаз он видит звезды, что-то похожее на любовь и себя, решая, что лучшим ответом на вопрос будет действия, а не слова.       Сначала Минхо застывает, чувствуя на своих губах влажный язык и губы Хана. Но, когда Джисон постепенно начинает наращивать темп и углублять поцелуй, резко отстраняется от него, ловя воздух сбившимся дыханием.       — Джисон, не надо, — Ли еле сдерживается.       Джисон насупился, схватив крепче его за лицо.       — Я не понимаю, в чем проблема? Я тебя хочу. Ты меня хочешь. Что мешает нам быть вместе? — и в качестве подтверждения ерзает задницей по ширинке Минхо. Ли втягивает воздух через зубы. Сколько сейчас время? Двенадцать часов? Мило.       — Я не могу. Просто не могу.       — То есть, как дрочить втихаря, так ты можешь? — блядство, думает Минхо. Джисон знает. Он видел. Твою мать.       Бежать некуда. В прямом и переносном смысле Минхо схватили за яйца. Вообще, Ли всерьёз задумался над этой фразой, но пропустил момент, когда Джисон оказался перед ним на коленях.       — Вернись на место!       — Не нравится вид? Или на твоих было лучше? — издевается Хан, а сам трется котенком о его бедро щекой. Срочно издать закон на запрет котят! То есть, не на котят, а на Джисона!       Минхо чувствует, как его выдержка трещит по швам. Без шуток. Он давно не спускал пар. И в принципе не спускал.       — Ты меня убиваешь…       — Но я же ничего не сделал! — Джисон восклицает, хлопая своими большими глазами.       Вы только посмотрите на него — ничего не сделал. Сама невинность!       — Если ты не остановишься прямо сейчас, то что-нибудь сделаю я, — Минхо предупреждает скорее себя, нежели Джисона.       — Минхо, расслабь вожжи. Это же я — Джисон. И мы оба знаем, чего хотим.       Ли теряет контроль. Невозможно оставаться равнодушным, когда перед тобой теплый взгляд и юркие ладони, ласкающие твердую ширинку и… Стоп. Что? Когда он успел?       Последний предохранитель летит к чертям, блядям и соседке в окно. Минхо хватает Хана за предплечье и перекидывает к себе на плечо. Тот даже не брыкается, а только хихикает в плечо. Пока они поднимаются на второй этаж в спальню, успевает даже оставить на шее Минхо засос.       — Раздевайся, — командует Минхо, а сам думает «вот и поговорили, славно».       Ли торопливо стягивает через голову майку вместе с худи, откидывая их куда-то в сторону. Джисон возится с рубашкой, веселится между рукавами, но тут же давится слюной. Какой же все-таки Ли… Невозможный! Невозможно красивый! Он хватает Хана за лодыжки и стягивает штаны вместе с боксерами вниз. Член Джисона бьется об живот; сознание Минхо в истерике. А дальше происходит сцена, как в самой сопливой мелодраме. Одежда грациозно разлетается по всем предметам комнаты: пол, торшер, комод, подоконник. Джисон путается в собственной футболке. Минхо спешит ему на помощь.       — Изголодался? — язвит Хан, замечая, как Минхо нервно стягивает с него последний предмет одежды. Ли на это лишь фыркает, наконец-то, расправляясь с футболкой.       Он скользит жадным взглядом по телу Джисона — молодому и теплому, — утыкаясь, как кот, в ключицы. Ли прокладывает путь от яремной впадины до пупка, и обратно. Целует нежно, облизывает шершавым языком соски, дарит комфорт, словно боится причинить боль. Хан нуждается. Нуждается в большем, чем просто имеет сейчас.       — Поторопись, у меня сейчас чл… — договорить Хану не удается: Ли затыкает его вынужденным поцелуем. Он беспорядочно играется то с верхней, то с нижней губой, смакует, облизывает, на выдохе стонет. У Джисона сносит крышу к чертям собачьим или кошачьим; прямо туда — в зоопарк. Он давно мечтал об этом. Он давно мечтал о Минхо.       О его сильных руках, подушечками пальцев щекочущих ребра. О его губах, дарящих самые спелые засосы и поцелуи. О его глазах, заглядывающих в зеркало души между вдохами. Минхо смотрит на него, как вор на драгоценность, замышляя величайшее ограбление века. Чтобы только для себя, чтобы больше никто не видел такую прелесть.       У Ли мягкие прикосновения, но в них чувствуется сила, желание и опыт. Его руки — одуряющий контраст: в прошлом сжимали кровь в кулаках, в настоящем тонкую талию. Хан позволяет себе думать о том, что это не руки Минхо созданы для того, чтобы держать его. Это Джисон создан для того, чтобы руки Минхо держали его. Так просто. Но так романтично!       Эмоции переполняют; за всеми Хан не успевает уследить. Он мечется по кровати, стонет и скулит слишком отзывчиво, слишком откровенно для простых ласк и воздушных прикосновений. Как в бреду повторяет имя Минхо снова и снова. Как самый преданный его фанат.       — Джисон, — тихо зовет его Минхо, — посмотри на меня.       Хан медленно открывает глаза, которые успел зажмурить в бесконечном потоке нежности, и смотрит пристально на Ли. Взгляд опьянен чем-то крепким. Возможно, Джисон самую малость влюблен.       — Будешь слушаться меня?       — С чего вдруг?       — Джисон, ты услышал меня? — Хан послушно кивает, — я сделаю тебе приятно, но по-своему, договорились?       — Господи, сделай уже что-нибудь…       — Не ерничай. Куда ты так торопишься? — Минхо целует его в висок.       — Скоро узнаешь, — Джисон ухмыляется, раздвигая колени в стороны.       Минхо хмыкает, снова приближаясь за очередным поцелуем. В этот раз он чувствуется иначе: без напора, нежнее, Минхо невесомо касается губ, больше не кусается. Джисон вдруг решает, что Ли мог бы так целовать любимого человека. Хан хочет быть им — тем, кого любит Минхо.       Ладони Минхо успевали везде: щупали, гладили, дразнили; иногда легонько щипали от чего, разнеженный Джисон, рефлекторно дергался. Ли скользит ласками ниже, ещё ниже, пока не оказывается поцелуями-бабочками возле коленки. Он мокро целует выпирающую косточку, отстраняясь от нее с характерным звуком. Минхо было много. Ещё чуть-чуть и Джисон растворится в нем, как витаминка.       Ли рассматривает сказочное недоразумение под собой, подмечая: Джисон изменился. Где тот мальчишка с кучей заколок в волосах и пластмассовыми фигурками динозавров в карманах? Хан смотрит на него блестящим взглядом и Ли понимает: мальчишка никуда не делся, просто повзрослел. Джисон, в отличие от Минхо, научился озвучивать вслух то, что больше всего хотел.       А хотел он, безусловно, Минхо. Любого. Абсолютно любого. Вот, прям, такого, какой есть сейчас. Возьмет просто так: не глядя, безвозмездно, задаром. Только отдайте и никогда не забирайте!       Бессмысленно скрывать и лгать самому себе: Минхо тоже хотел Джисона. Всё, как Хан и сказал в начале. Я и ты, значит, мы. Простая арифметика, даже ребенок на пальцах сосчитает.       Важно понимать, что любовь — это не сумма двух половинок. Это две, отдельно взятые, личности, сплетенные в единую историю о вечности, о любви.       До Ли не сразу дошло. Потребовалось время, что самое главное потребовался один прыткий Джисон. Между ними уже давно образовалась связь, о которой Минхо задумался только сейчас. Нужно разговаривать словами через рот. При этом, не забывать о языке тела, желание, потребности, притяжение. Рецепт идеального счастье максимально прост: не перебарщивать с терминами и ожиданиями.       Ли скользит взглядом по мягким чертам лица Хана; по влажным губам, глазам, длинным ресницам. Все ниже, глубже, сильнее — Минхо погряз; Минхо влюблен. Он возвращает взгляд на острые колени, раздвигая ладонями их шири. Одной рукой Ли гладит внутреннюю часть бедра, другой закидывает ногу к себе на плечо. Несколько поцелуев под коленом, еще два на бедре. Последний остается в опасной близости от паха, Джисон непроизвольно скулит себе в локоть и умоляет о большем.       — Только в постели умеешь слушаться? — между делом спрашивает Минхо.       — Я бы посмотрел, каким ты стал послушным с пробкой в заднице.       — Что?       — Что?       — Повтори, что ты только что сказал, — Минхо отрывается от него.       — Сюрприз! — Джисон ерзает под ним. Минхо непроизвольно сжимает крепче его за ногу.       — Ты серьезно? — Хан кивает, — откуда ты ее вообще взял?       — На такие случаи у меня есть связи, — где-то точно икнул Феликс.       — И сколько было таких случаев?       — Ох, тебе лучше не знать, — Джисон поднимается на локтях, чтобы лучше видеть реакцию Ли, — ты слишком часто оставлял меня одного. Мне нужно было как-то развлекаться.       Минхо смотрит сквозь Джисона так, будто действительно считает в уме, сколько раз Хан оставался один.       Почти каждый день.       Каждый день…       — Ты шутишь?       — Может быть да, а может быть и нет. Теперь это не имеет значения. Теперь у меня есть ты, верно? — и улыбается. По-настоящему, искренне, словно ничего особенного только что не сказал. Минхо поражается его легкомысленности.       Джисон сам тянется за поцелуем, вздыхая, когда расстояние сокращается до сантиметра между ними. Он дарит Ли трепетное касание губ, а затем снова опадает на постели.       Минхо почему-то тоже улыбался. Нет, вся ситуация ни в коем случае его не смешила. Наоборот, он был счастлив, невообразимо счастлив. Джисон — чудо в заколках, которое досталось только ему.       Он подкладывает ему под поясницу подушку и опускает взгляд между ягодицами. Да, все верно. Она там. Глядит на него, мол, привет, чувак, я здесь не первый день, а ты там как поживаешь? И Ли смотрит на нее, как дурак, понимая, что никак.       — Я завидую, — признается Минхо, поглаживая легкими касаниями силиконовый конец пробки.       — Я правильно понимаю, ты завидуешь анальной пробке? — Хан хихикает.       — Я всегда хотел быть первым. Во всем. И ты не стал исключением, — у Ли, что не день, то борьба. Но с Джисоном все вышло по-дурацки мило и совсем иначе. С Джисоном хотелось бороться.       Ли аккуратно давит на пробку, ловя слухом протяжный стон Джисона.       Потрясающе.       Минхо повторяет действие, но только для того, чтобы снова услышать симфонию звуков от Хана. Он аккуратно вытаскивает пробку из него, наблюдая за тем, как сфинктер трепещет без необходимой ему заполненности. Ли кружит пальцами вокруг покрасневшего колечка мышц, дразнит, но не проникает. Под подушечками он ощущает липкую субстанцию. Джисон не поскупился на смазку. Умничка.       — В тот раз, — у Минхо фишка такая: ласкать и говорить; изводить и говорить, — ты думал обо мне, когда растягивал себя?       — Да…       — Что ты представлял? — спрашивает Минхо, а сам дразнит причинное место.       — Твои пальцы. Да, вот так, — Хана размазывает от ощущений, — твой член. Я видел его. Он мне понравился. Такой идеальный и только для меня, — на последнем слове голос Джисона сорвался от, внезапно нахлынувшей волны, смущения и пальцев Минхо.       Ли умело согнал с него спесь. Внизу жгло, но приятно. Когда это — Минхо, всегда приятно.       — То есть, так значит? — Ли изображает обиду, — я тебе не нужен?       И убирает пальцы.       — Нет, стой! Верни!       Хан пытается схватить руку Минхо, но тот убирает её за спину.       — Но член твой! Я представлял тебя. Как бы ты… Как бы мы… Я всегда думал о тебе, каким бы ты мог быть, если бы, например, трахнул меня?       — Уверен, что знаешь, какой я? — Минхо возвращает руку вперёд, но кладет к себе на ширинку.       Сначала он цепляет собачку, медленно тянет ее вниз, наблюдая, как Джисон часто дышит от предвкушения. Затем выдавливает пуговицу и, с облегченным выдохом, приспускает штаны. Хан проследил за тем, как Ли погладил очертания вставшего члена через белье, громко сглотнув.       Минхо смотрит на него выжидающе. Он ждет, но не действий с его стороны, а ответа на вопрос. Каким знает его Джисон? Каким представляет? Ему интересно. Он действительно хочет узнать, каким он выглядит в его глазах.       Джисон хватает Минхо за предплечье, притягивая ближе к себе так, чтобы у Ли хватало место на свободные движения рукой. Минхо продолжает ласкать себя невесомыми касаниями, бесстыдно смотря в затуманенные глаза напротив.       Хан отвечает ему прямо в губы:       — Уверен. Ты только делаешь вид, что холодный и колючий. Но, даже сейчас, я весь перед тобой открыт, буквально, наизнанку. Вот, держи моё сердце, душу, что там еще отдают, когда навсегда. Да что угодно. Но ты продолжаешь быть… Очень чутким. Да, я уверен. Я знаю тебя пять лет. А ещё, — Хан краснеет, опуская взгляд на его промежность, — я весьма наблюдательный.       Минхо громко молчит. Это было… Неожиданно? Это признание? Или что? Минхо запутался в мыслях, в ощущениях, в Джисоне. Безвозвратно. Но ему безумно нравилось то, что творил с ним мальчишка.       — Смею предположить, что у тебя профдеформация. Ты всегда начеку. Но умеешь быть нежным, — он протянул руку, погладив Минхо по щеке, — мой ласковый и нежный зверь.       Хан ловит испанский стыд. Где он начитался настолько красивых речей? В энциклопедии? С трудом верилось.       — У меня — ты, Джисон, — поправляет его Ли, — однажды, у меня случился ты. И судя по всему я вляпался надолго.       Ли возвращает пальцы к его анусу, прощупывая каждую морщинку. Хан пытается сам уже насадиться на его дразнящие пальцы, почувствовать ярче и глубже. Но Минхо не позволяет, контролируя весь процесс и крепко придерживая за упругое бедро.       — И правда, надолго, — жалуется Хан вполустоне, — такими темпами, я начну скучать по ней, — Джисон кивает в сторону пробки. Ему нравится изводить Минхо по-своему — словами. На Ли они эффективно действовали, как на быка красная тряпка.       Ли слегка надавил на отверстие, но без проникновения, чтобы не расслаблялся, чтобы не пиздел. Джисон издал протяжный стон и что-то похожее на «наконец-то».       — Я ему слово, а он мне двадцать. В кого ты такой невыносимый?       — В тебя-я! — Джисон пищит. Минхо снова давит на чувствительное место, пробегая пальцами от мошонки до основания. Он окольцовывает его член пятерней, делая несколько смазанных движений вверх-вниз.       — Поговори мне тут. Возьми ноги под колени.       — Зачем?       — Ещё одно слово…       — Ладно-ладно! Прости! Мне просто нравится тебя дразнить, — Хан капитулирует, торопливо раскрываясь перед ним.       Минхо довольно хмыкает, устраиваясь лицом на уровне его ягодиц. Затем сплевывает на сфинктер вязкую слюну, распределяет по нему, нежно целуя влажные края.       — Что ты… Ох, черт…. — Минхо без предупреждений проникает языком внутрь. Отличный способ заткнуть Джисона. Так и запишем в протоколе.       А главное — рабочий. Хана хватает только на жалобный скулеж, звонкие стоны и мольбу повторить. Минхо добавляет больше слюны, стараясь сделать проникновение скользящим и приятным, даже несмотря на то, что Джисон хорошо растянут. И, правда, его ласковый и нежный зверь.       Левой рукой Минхо тянется к члену Джисона, а тот к, запутавшимся звездам, в его волосах. Хан чувствует себя потрясающе, нет, космически! У него перед глазами планеты, галактики, внеземная цивилизация; целая Вселенная под названием Ли Минхо.       Минхо не останавливает свою пытку, продолжает умело раскрывать мокрым языком и горячим дыханием Джисона. Другой рукой он раздвигает ногу Хана ещё шире, для лучшего проникновения внутрь.       Движения скользкие, дурманящие, член Джисона (и сам Джисон) вздрагивают при каждом контакте руки и мокрого языка к коже. Минхо надрачивает попеременно, уделяя внимание то нежной головке, то твердому основанию, каждой венке. Джисон скулит его имя — имя легенды.       Минхо представляет их на ринге: то, как бы Хан идеально смотрелся, разобранным по войлочному матрасу. Он извивался бы под его ласками, под его прикосновениями и членом внутри. Под Минхо. Что ж, это можно как-нибудь устроить. Ведь можно? Джисон теперь его?       Хан чувствует приближение долгожданной разрядке. Его оглушает яркой вспышкой оргазма и он изливается себе на живот, задевая спермой пальцы Минхо. Ощутив липкую жидкость на руке, Ли отстранился от Хана, напоследок оставив засос на тонкой коже под косточкой.       Несколько минут они смотрят друг на друга молча. Их горячее дыхание смешивается воедино, вокруг сухо и жарко, они — два, проснувшихся от долгого сна, вулкана. Комната пропахла сексом, страстью и запахом дождя, который обещали с утра синоптики.       Минхо нависает над Джисоном, разглядывая в его глазах тот самый космос. Ищет безымянные галактики, находит одну единственную, в которой они живут только вдвоем. И целого мира мало. Минхо мало просто быть рядом с Джисоном.       — А ты? — отдышавшись, спрашивает Хан, — можно к тебе прикоснуться?       Минхо кивает. Хан такой податливый и отзывчивый после оргазма — лепи, что хочешь. Минхо сам стягивает с себя до конца джинсы вместе с боксерами, высвобождая, истекающий смазкой, член. В яйцах звенит от напряжения и застывшего оргазма. Кто-то срочно должен ему помочь!       Хан робко тянет руку к напряженному члену Минхо, касаясь подушечками пальцев розовой головки. От контраста к чувствительной коже Минхо закусывает губу, придвигаясь к Джисону еще ближе. Джисон первый раз трогает чужой член, поэтому все его движения выходят инстинктивными и робкими. Но Минхо его не осуждает, а наоборот направляет, объясняет, где углубить движения, а где, наоборот, расслабить хватку.       Ли нравится наблюдать за тем, как головка члена сочетается с накрашенными ногтями Джисона. Это выглядит диковинно, но так невообразимо правильно. Хан внимательно слушает указания Ли, двигая рукой то быстро, то медленно, перебирая мошонку, уделяя особое внимание самым чувствительным местам. Слыша на периферии похвалу и полустоны от Минхо, его накрывает дурманящим азартом и тягучим удовольствием.       Им хватило только нескольких движений рукой вверх-вниз, чтобы Ли в хриплом стоне излился в кулак Джисону. Хан собрал всю сперму с его живота и поднес влажные пальцы на пробу к губам.       Минхо смотрит на это и ничего, кроме «блять» в его голове нет.       — В душ? — Джисон кивает, обхватывая чистой рукой ладонь Ли       После контрастного душа, они развалилась на кровати, перед этим закинув грязное белье в стирку. Минхо игрался с влажными волосами Джисона, наслаждался запахом лавандового шампуня, пока тот рассказывал о всякой ерунде и трицератопсах. Он не вслушивается в его щебет, думая о том, насколько сейчас он счастлив. А всего лишь нужно было перестать дурака валять. Счастливым, оказывается, довольно просто стать.       — Ты хотел мне что-то сказать? — напоминает Хан, укладывая подбородок на грудь Минхо. Точно, Ли уже и забыл, с чего, собственно, заварилась вся каша, хотя с первым вопросом они уже приятно разобрались.       Он тянется к прикроватной тумбочке, доставая из первого ящика закрытый конверт. Ли вручает его непонимающему Джисону и просит, чтобы тот открыл.       — Что это? — интересуется Хан, раскрывая конверт.       — Посмотри.       Джисон достал письмо и начал зачитывать вслух содержимое.       — Кхм, уважаемый Хан Джисон, бла-бла, — он косит взгляд в сторону Минхо, — поздравляем вас с успешной сдачей вступительных экзаменов… — Хан переходит на бормотание, — спешим сообщить, что Университет принял вас на выбранную учебную программу по направлению Биологии и… Ты серьезно? — у Джисона задрожали голос, руки. Он весь дрожал.       — Абсолютно.       — Я поступил? Я правда поступил?       — Ты поступил.       — Ущипни меня! — Ли щипает его за ягодицу.       — Ай!       — Это не сон. Ты поступил. Поздравляю.       А что дальше? Воля эмоциям, слезам, бьющемуся сердцу и бесконечным благодарностям. В губы, в щеки, в лоб, над сердцем. Джисон в уме благодарил вселенную, а поцелуями Минхо.       — А как же деньги? — чуть позднее, когда они изнеженные, вдоволь нацеловавшиеся, лежат в постели, спрашивает Хан, вырисовывая пальцем на груди Минхо сердечко.       — Не беспокойся. Я не просто так столько времени пропадал.       Джисон подскочил на кровати.       — Ты! Но почему? Ты не должен был! Ты не обязан… — Хан возмущается, но без пререканий. Его поразил щедрый поступок Минхо.       — Верно. Мы никому и ничего не должны. Но я так решил. Я хочу. Ты не просто «кто-то». Ты особенные, — Ли пригладил его взъерошенные волосы, успокоив, — ты мне нравишься, Джисон. Это сойдёт за весомую причину?       — Я… — тихо бубнит Хан.       — Ты?       — Люблю…       — Я заметил, — по доброму обращает внимание Ли.       — Я очень сильно тебя люблю! — на этот раз Джисон говорит полностью.       — Я тоже, — а смотрит так проникновенно, влюбленными глазами, — я тоже, витаминка.       И Джисон верит, зарываясь в его крепкие объятия и сердце.       Глаза никогда не лгут.       За ужином они обговорили подробнее все детали поступления Джисона в университет. Минхо еще раз заверил Хана в том, что тот ему ничего не должен. Единственное, что от него требовалось — это учиться. Он объяснил, что программа университета позволяла студентам перейти на бесплатное обучение за хорошую успеваемость. И Джисон клянется, что не подведёт и обязательно по-своему отблагодарит Минхо.       — Я буду скучать, — Джисон боялся говорить на эту тему, но им стоило обсудить то, что больше всего волновало обоих.       — Не переживай. Я буду приезжать на все праздники. На Рождество буду забирать назад.       — Тогда купим омелу!       — Обязательно.       — Будем под ней целоваться!       — Можно и без нее.       Предложение Минхо запечатал поцелуем.       Им не нужно было что-то, чтобы быть счастливыми.       Им хватает просто быть рядом.