Трудно жить по правилам

💜💚💜      

      — Могу я тебе что-то сказать?       Автомобиль медленно спускался по узкой улице, минуя колоритные постройки. Новостройка только-только начинала внедряться в этот старый район города, внося свои коррективы. Старые дома сносили, а на их месте, как грибы после дождя, появлялись новомодные постройки. На небе постепенно сгущались тучи, закрывая собою солнце, грозясь снова обрушиться на город дождём.       — Никогда не соглашайся в жизни быть внизу, ты понял? — альфа посмотрел в зеркало заднего вида, наблюдая, как большая собака спокойно и вальяжно переходила улицу, застывая на середине дороги, — Поэтому никогда не строй из себя фраера, чтобы не было больно падать, ты понял меня? — мужчина посигналил нерасторопным прохожим и подождал, пока они пройдут пешеходный переход, — Но это не значит, что нужно быть глупым, понимаешь? — и он сам себе цыкнул, — А знаешь, что самое смешное? — он глянул в зеркало заднего вида, слушают ли его, — Это когда глупец старается выглядеть умным!       Он ехал, слушая, как гравий приятно шуршит под колёсами, и это на свой лад его успокаивало. В окно залетал свежий воздух, и первые капли дождя окропили собой его руку, удобно разместившуюся на спущенном окне.       — И научись говорить людям «Нет», — альфа говорил негромко, крутя баранкой, глядя по сторонам, — Отказать, сынок, человеку, это вовсе не показатель слабости – это просто уверенность в своих возможностях, — а вот это изречение ему понравилось, значит понравится и сыну, и он, уже по привычке, тронул языком пирсинг в нижней губе, — А то сто́ит однажды кому-то что-то наобещать, или прогнуться под кого-то, так люди и попрут к тебе с просьбами, пользуясь тобой и твоей добротой на их усмотрение, — и он дважды посигналил, когда пацаны футбольнули мяч на дорогу, и сразу пригрозил им рукой, — И как только ты окажешься «на коне», — и он сам себе показал жест, шурша́ пу́чками пальцев, изображая наличие денег, — Так глядишь, у тебя и друзей полно, а вот как денег нет, — он цыкнул и развёл руками, — Так ты никому и не нужен... — несколько секунд мужчина молчал, глядя, как молодой омега вёз перед собой коляску с инвалидом, — Уважай старших, сынок, и тебя тоже будут уважать, — он словно по пунктам проходил, глядя в зеркала заднего вида и сбоку.             Крупные капли дождя бросались в лобовик огромными кляксами. Дворники едва успевали выполнять свою работу, скрепя резиновыми наконечниками по стеклу. Гром и молнии сверкали, вытворяя своё светопреставление, пока в салоне автомобиля едва была слышна музыка, которую, изо всех сил, перекрикивал дождь.       Светофор загорелся красным, и несколько пешеходов, не глядя по сторонам, перебежали на другую сторону по зебре. Дорога, хотя и была пуста, и можно было бы ехать, но светофор размеренно отсчитывал секунды. Пальцы отстукивали ритм по рулю, в такт мелодии, и никуда не хотелось спешить. Пусть всё идёт своим чередом.       — У-ух, прям разошлась погодка, да? — мужчина наклонился вперёд, рассматривая небо через лобовое стекло, и посмотрел по сторонам, как люди прятались под навесами и в магазинах, толпясь у прохода, как цыплята.       Он посигналил несколько раз и кому-то помахал рукой, потом махнул ещё раз, но тщетно. Через размытое лобовое стекло, да и раскаты грома, его бы не услышали и не увидели бы.       Да и кому было дело, до сигналящего такси? Ну мало ли, кто кому маякует?       Каждый пешеход стремился покинуть открытые участки, спасаясь от разбушевавшейся непогоды. А дождь не щадил никого, и альфа смотрел, как папочки прячут малышей за козырьками колясок, пока сами мокли, подставляя спину дождю.       — Э-эх, — цыкнул он и ещё раз посигналил, в надежде помочь хотя бы кому-нибудь из этих бедолаг, — Ну значит не хотят, — пожал альфа плечами и глянул назад.       В детском кресле спал малыш, полутора лет отроду, смешно свесив голову, подминая рукой пухлую щёчку.       — Ну чем не депутат, — улыбнулся альфа, рассматривая пацанёнка, и сам же добавил, — Спи-спи, сына, погодка так и шепчет, — и выдавил сцепление, когда сзади кто-то нетерпеливо просигналил, — Та еду я, чё орать-то? — резко вскинул руками, глядя в зеркало заднего вида, как оттуда на него уже безголосо матерился водитель, зло открывая рот, — Пойди поссы, спесь и пройдёт! — крикнул он в окно и тут же глянул назад, не проснулся ли малыш.       Но нет...       Такие шумы́, как звуки дождя и голос бати за баранкой, убаюкивали мальчонку, на раз-два! Альфа снова улыбнулся и медленно поехал по указателям. Опустевшие, от нескончаемого потока людей, улицы, омывались дождём, смывая с себя пыль и выхлопные газы. Через чёрные тучи пробивалось солнце, яркими лучами разрывая ненастье. Резкий ливень, начавшийся внезапно, что не удивляло, уже сбавлял обороты. Но даже и это не принесло долгожданного освежения. Воздух накалялся, становилось па́рко и душно.       Он открыл о́кна, впуская свежесть в салон, поглядывая, чтобы не протянуло мелкого. Пить захотелось невыносимо, и альфа потянулся к бардачку и сразу тихо выматерился — пустая бутылка уж поди и запылилась, забытая им, как обычно.       Он обернулся назад, с тоской глядя на детскую бутылочку, в которой плескался сок. Во рту заныли рецепторы, вопрошая хоть каплю влаги, ну, а детский сок, так и подавно просился быть выпитым!       Совесть тихонечко дремала, забившись в уголке, когда он тянулся на заднее сиденье, а потом уже и допивал последние глотки, высасывая капли из детской посуды, гремя пустотой через дозатор.       Ну, и конечно, кто же отменял такое?       Только услышав, что на его неприкосновенность посягнули, малыш открыл глазки и, первое, что попалось в зоне видимости — это, конечно, батя, который держал в руке уже пустую бутылочку.       Детское сердечко не выдержало обиды, и малыш надул губы, а потом и заныл на весь салон, включая свою особую сирену на всю громкость!       — Ой-ой-ой, да ладно! – отозвался альфа, бросая бутылочку на сидение, — Ну выпил батя, щас новую куплю! — он цыкнул и закатил глаза, съезжая по полосам ближе к обочине.       Малыш продолжал голосить, вопя всему миру, что его сок выпили, и барахтал ногами по сидению, высказывая своё недовольство.        — Ох ты, сынок, и жадина! — пытался перекричать ребёнка взрослый мужик, отстёгивая ремень безопасности, паркуясь недалеко от входа в магазин, — Для бати жалко, да? А я вот для тебя ничегошеньки не жалею! — и сам кивает головой, будто ребёнок его может сейчас понять и простить, и войти в его положение изнывающего от жажды отца, — Идём, новый тебе купим, куркуль! — открыв заднюю дверь, он нажал на рычажок детского кресла, и ловко подхватил сына на руки.       Малыш ухватился за батину шею, как за якорь, сразу пряча маленькую и мокрую моську.       — Ну, и чё мы орём? — отец ласково потёрся носом о детское личико, вымазывая себя в его слезах, — Фу, ну ты же мужик, сына, а орёшь, как омежка ссаный!       — Фок, — запричитал ребёнок, всхлипывая, игнорируя слова отца о плохом поведении, — Фок, — канючил он, накапылив губы и тыкая пальчиком в машину, где осталась его бутылка.       — Будет тебе сейчас новый «фок», — передразнил его отец и зашёл с ним в магазин, благо, что дождь почти заканчивался, хотя ребёнка это не особо и заботило, он продолжал вещать всему миру, что его батя-остолоп выпил его сок.       — Добрый день, — через детское нытьё он поздоровался, и, сопровождаемый десятками недовольных глаз, побежал в детский отдел, смешно тряся малышом, как тряпичной куклой.       — Фа́пка! — закричал малыш на свой лад, показывая пальчиком куда-то назад.       Альфа обернулся и увидел его кепочку, свалившуюся с детской головы, пока это здоровое недоразумение, неслось в самую глубь отдела.       — Фапка!! — уже вопил малыш, оповещая всех, что не только сок батя выпил, но ещё и кепку сына потерял!       — Та тебе прям всё сразу надо, да, сынок? И сок и шапку!? — и как же альфе несчастному разорваться?       Он же не клон — и сок покупать и шапку, то есть, кепку, поднимать, — Ты уж выбери чего-то одно, сына, тебе сок, или шапку?             Сыну только полтора года, но болтать он начал по-своему, месяцев с десяти, лепеча что-то несуразное, выпуская при этом литры слюны и бесконечное такое,       — А-ды, а-ды, тр-р-р-р! Д-да, д-да!       И несмотря на все уверения и надежды родни, что альфочка быстро заговорит, он как-то особо не спешил за их общим мнением, и каждый день их надежды, что общее чадо будет оратором, тухло и гасло.       Ох, сколько же было таких себе, самозванных психологов и логопедов из соседнего дома и родни, которые на свой лад учили пацанёнка новым словам. Но, по-видимому у ребёнка была своя методика, и на все эти «ути-ути» он улыбался и снова пускал слюни.       Он, подобно дяденькам депутатам, сидел на диване, подушками обложенный, и очень внимательно выслушивал новые версии, отчего же это он так долго молчит? И только переводил свои глазки с одного тошнилы на другого, а потом громко орал, без слёз, конечно, и только тогда его оставляли в покое.       Так постепенно все и привыкли, что ребёнок заговорит тогда, когда ему самому приспичит. Понимать его никто не спешил, переводчика такого не существует, вот он и лепетал на свой лад, и как-то быстро, на умиление всех конечно, стал говорить самые короткие слоги, не утруждая себя целыми словами.             «Батя».       Это первое слово и самое желанное для Чонгука, что они услышали всей семьёй, за каким-то там очередным застольем. Вот тогда глава семейства и зарделся, как главный петух в курятнике! Плечи расправил, руки раскинул на спинку дивана, гордость во взгляде, язык за щёку, типа, ха!       Все вида́ли?       Пёрло его тогда, будто он лотерею выиграл, когда его супруг благоверный дулся, губы капылил и глазки закатывал. Типа, он носил его, он рожал его, а этот какашник первое слово выдал!       И не папа, папочка, папуля, папулечка! Самый дорогой и драгоценный, любимый, любименький и всякие такие эпитеты, на которые способен детский мозг!       А «Батя!»       Пипе-е-е-ц!!       И таким голоском, что все умилялись и щипали малыша за пухлые щёчки.       Вот с того дня батей Чонгук стал не только на словах, но и на деле! Таскал его за собой, когда не было клиентов, или просто возил по городу. Малыш катался с ним на заднем сидении, а альфа наслаждался его взрослением. Всё поглядывал и запоминал его повадки, как они, изо дня в день, меняются.       И новые слова выходили не без помощи бати и засыпал малой лучше всего в компании с батей. И вообще, он всегда говорил, что два альфы друг друга понимают с полуслова. Так и повелось. Папочка – это нужное! Покормить, помыть, постирать, — это забота омежья, а вот баюшки-баю и прогулки там всякие — это уже батя.             — Фок! — пропищал малыш и сразу добавил, указывая пальчиком на пол, — Фапка!       — Твою мать, — выдал альфа в сердца́х и развернулся за кепочкой, спеша в обратную сторону.       — Фок! — тут же сработало другое чувство ребёнка, чувство жажды, и сын оповестил отца о другой беде, когда понял, что не получит желаемое сию же секунду!       А такого у него полна́ кадушка и ещё три тележки впридачу! Альфа нагнулся за кепочкой, согнулся и малыш вместе с батей, и пухлое тельце малыша перегнулось в животике, и малыш громко пукнул, оповещая мир о ещё одной прелести детского организма, освобождаться от ненужных всяких там проблем, вот так запросто!       — Здрастье, сынок! — вытаращил на него батя свои глаза, остановившись посредине супермаркета, — Давай ещё и обосрись, чтобы прям все были рады! — сказал он, как отрезал.       Мальчик улыбнулся во все свои восемь, с половинками, зубов. Смешно скукожил маленький носик и зажмурился, пока альфа на него смотрел влюблённо и умилённо. И малыш, кажется, понял. Ну папа же будет рад!! Ну сам же сказал, дословно:       — Чтобы все были рады!       Ну малыш и выдал желаемое! С красным личиком надулся, как сыч, потрудился разок, и выдал бате подарок, ароматами награждая всех и каждого, кто проходил мимо, или стоял поодаль!       — Та не, ну пиздец, — теперь выдал и альфа, и так они и стояли в этом кругу позора и аромата, пялились друг на друга, как два баламута, с разницей в тридцатку!       — Фок, — выдал желаемое малыш, и, как ни в чём не бывало, глянул на отца с довольной улыбкой, когда облегчил свой животик.       — Ну теперь можно и сок, — кивнул альфа, и уже неспеша направился в отдел с детскими причиндалами, — Покатались, поспали, посрали, теперь можно и сок купить, — перечислял батя, неся на руках своё ароматное чудо.       Посетители шарахались от них двоих, будто они сами срут не говном вонючим, а лютиками и ма́ками полевыми! Брезгливые лица мелькали перед альфой, пока он нёс упаковку сока под мышкой и своего персонального автопахучку.       — Та́ма, — потянулся малыш в сторону, указывая пальчиком на яркие предметы.       Альфа остановился, глядя на стеллажи с памперсами.       — И какие папочка тебе берёт? — вроде ж здоровый мужик, а сам советуется с ребёнком!       И, о чудо!       Малыш ручкой потянулся к знакомому рисунку и альфа подхватил упаковку.       — В кого ты у меня умный такой? — глядя на своего сына изрёк альфа и сразу взял упаковку салфеток.       И вот руки уже набиты нужными вещами и оба направились к туалетам. И куда вдруг бравада его делась, когда они оказались напротив длинного коридора, откуда выходили, и туда же входили, толпы народу. Ну, может быть, и не такая уж и толпа, но пусто там не было, это точно.       И только они стояли, как два тополя на Плющихе, и смотрели перед собой. Только что, или кого, они хотели высмотреть? И глазки-то какие у альфы сделались, не иначе, как молящиеся блюдца с ободками из ресниц. Чонгук посмотрел на трёх омег, жаворонками вылетевших оттуда, на ходу судача, ну о ком же ещё, как не о мужиках!       — Ой, та они без нас вообще, как ноль без палочки! — выдал один из представителей нежного пола и Чонгук действительно почувствовал себя ничтожным!       А перед чем, собственно?       Да, он крут, круче него только яйца в креветочном соусе, да с перцем вприсыпку! И вообще, он хоть куда! Вот только...       Батя-то он, что надо и даже ах, какой заботливый! Но... Есть барьерчик... Эмоциональный, так сказать. Ну не каждому альфе дано это умение, извините, копаться в какашках и в замене памперсов!       Это он с машиной на раз-два и готово!       Там механизм понятливый, чё надо, сразу диагностика выдаёт. Так мол и так, сломалось у меня вот эта штучка и вот эта! Вот этот болтик прикрутить нужно, а этот ослабить! Вот это колёсико смазать, а вот эту ерундовинку ширнуть в эту хреновинку вот этой палочкой и глянуть уровень масла. С этим у него проблем не бывает!       А тут друго-о-е!       Тут механика по-другому сделана! Уж слишком она чувствительная! Не там надавишь и жди новый сюрприз! И вот он стоит такой весь мощный альфа. Широкий разворот плеч, шея, как у бычка, грудь колесом, ноги как у качка! В общем, крутой дядька! Но внутри дрожит, как пацан и пялится на тот поворот из которого выпархивают всякие милые создания, а с другой стороны буки всякие выходят и норовят хозяйство поправить, чтоб налево, там, в труселях, никому не смотрелось!       Глянул отец на мальца своего, как у того уже и бровки домиком и губки бантиком, и говнецо к жопе присыхает, и делать что-то нужно, да поскорее, да только страшновато ему. И стои́т истуканом меж двух дорог, как меж двух огней, а войти нужно вообще-то туда, где слабый пол обитает.       Там ведь, как гласит легенда, находится та самая коморка, где этих милых хоббитов можно перепеленать. У мужиков-то этого не предусмотрено! У них и заводских настроек таких нет!       Не заложено, понимаете, ли!?       Это всё омеги делать умеют!       Нет, есть конечно индивидуумы, у которых закоротило где-то в матрице, которые с этим разбираются, как профи, но только не Чонгук! Не-не-не... Вот не дано ему это! Вот он и мнётся, стоит и ждёт своего «Авося». Не, ну а вдруг?       И этот «вдруг» или «авось», действительно происходит!       — Молодой человек, — сзади голос раздаётся, — Вы не могли бы отойти в сторону? — Чонгук поворачивается и смотрит на двух «подружек», лет так под пятьдесят с плюсом, а у самого чуть слёзы с глаз не катятся!       Ещё не катятся, вот ещё, чего вдруг удумали, но глаза прям почти-почти на мокром месте!       — С Вами всё хорошо, молодой человек? — один омега на него так сосредоточенно глянул, пока второй, будто сканером по нём прошёлся, всё понимая, уже от осознания закатывая глазки.       — Да-а... Я это-о... — и лепечет, как школьник перед учителем, — Я хотел... Это...       — У Вас проблемка, да? — лукаво на него омега глянул и улыбнулся, — И Вы не представляете, что с этим нужно делать, да? Я Вас правильно понимаю?       И разве можно на это ответить отрицательно? Вот и он не может! И кивает головой, как болванчик, и в глазах надежда загорается, как маяк посреди бушующего океана!       — А где Ваш омега? — тут же впрягается второй, более недовольный, чем первый, — Или Вас, вот прям так, одного и отпустили? – и это так обидно прозвучало, словно Чонгук собачка и его с поводка спустили, или он прям с цепи сорвался!       — Он дома, — ляпнул Чон правду-матку, но ведь так и есть, омегам же положено побыть дома одним на своей волне, усики там подбрить или подмышки, марафет навести, ну, или обед приготовить, что им приспичит, короче, то и делают, — А мы... Вот... — и он показывает всё, что имеет!       А тут целый набор, как для песочницы! И лялька обосраная и салфетки и памперсы! Вот только что с этим делать, он не сообразит!       Не-не-не!       Он же не дурачок, ну товарищи, ну здрасте! Знает, что нужно делать и не раз видел! Как ловко и быстро его супруг орудовал с этим набором, только сам не решался попробовать! Ну, если хотите, то назовите его ссыкло! А он сделает вид, что ничего не было и он ничего не слышал, а значит вы ничего и не говорили!       — А можно мне? — омега протягивает руки к малышу и тот, такой деловой, позволяет себя передать, как вымпел, и так посмотрел на такого себе дедушку и заулыбался солнечно, что улыбка эта и решила исход всех событий!       Один ноль в нашу пользу!       Тьфу-тьфу-тьфу!       — Давайте нам всё и ждите здесь, — и так загадочно подмигнул, и оба омеги развернулись, унося сына Чонгука на, такую себе, перезагрузку.       — Вот здался он тебе? — тут же услышал Чонгук, как недовольно отозвался приятель первого омеги, того, что согласился помочь.       А Чонгук уже и возненавидел его всей душой своей, что не дай Бог и сорвётся с крючка эта затея!       — Он же папаша, вот пусть сам и моет его! — и совсем омежий мозг не понимал, что от кафельной плитки отскакивают слова эхом и всё альфе слышно, даже то, как вода капает в умывальнике!       — Ой, да ладно тебе, — успокаивал его друг, — Ну вот когда мне ещё придётся таким позаниматься? Это же так мило!       — Мило?! — и возглас снова отскочил эхом от стен, — Мило..? — на этот раз голос понизился, едва ли не до хрипа, — Ничего не вижу милого в том, чтобы копаться в чужих говнах, — не мог успокоиться омега и всячески высказывал брезгливость своим выражением лица.             Мучительно долго тянулись секунды, а потом и минуты. Альфе уже захотелось зайти и разведать, почему они там так долго, но вовремя себя останавливал, всё же уповая на умелые руки омег. Он беспомощно оглядывал новых посетителей, тушевался, когда его критично осматривали, но не отступал ни на шаг, пытаясь из всей какофонии звуков выделить именно голос своего ребёнка. Он почувствовал, как камень падает с души, когда услышал, как улюлюкает взрослый голос и ребёнок ему отвечает весёлым смехом.       Услышав, как они приближаются, Чонгук выдохнул, и поймал себя на мысли, что это была самая тяжёлая часть дня. По крайней мере он на это очень надеялся.       — А вот и мы! А вот и наш малыш! А кто у нас тут чистенький такой сделался? — оповестили они свой приход причитаниями, хотя этого не нужно было делать, но такие уж эти омеги, они всё время акцентируют что делают, как делают и комментируют всё и вся, когда общаются с малышами, — А вот и наш мальчик, — снова протянул омега видимую истину, хотя разве стоило ли?       Но Чонгук любезно промолчал и поспешил забрать сына из чужих рук.        — Ах, я так соскучился за своими внуками, что не против бы пообщаться с Вами ещё раз, молодой человек! — и да, Чонгук видел, что омега правдив и не лукавит.       — Ага, вот прям всрётся ещё разок, и мы тут как тут, да?? — не смог не съязвить другой, отчего зубы у альфы замало не закоротили.       Чонгук через силу улыбнулся и прижал к себе сына и тут же наступила тишина, такая непонятная, он бы даже сказал, что тяжёлая, ощутимая.       — «Может им денег дать?» — подумал Чонгук, но вслух сказал, — Благодарю Вас, — и призвал всю свою вежливость и учтивость, благодаря незнакомых людей за такое великое дело.       Он украдкой посмотрел на них, потом перевёл взгляд на пустое помещение, хоть куда-то втопить свой взор, но уже очень скоро вернулся к ним, чувствуя как благодарность, так и какое-то напряжение.       — А Вы... – начал было тот, кто погрубее, но первый на него быстро шикнул, и Чонгуку ничего не осталось, как поклониться и сдвинуться с места, — У Вас очень милый мальчик, — всё таки прозвучало в пустом коридоре, прилегающем к туалетным комнатам, и туда сразу вошли новые посетители.       И это как-то разрядило обстановку, но не совсем. Альфа направился к выходу, но понимал, что за ним идут, не отставая. И не потому, что они именно за ним идут, прям по пятам, нет — выход просто здесь один, но какая-то тяжесть его не отпускала.       — А сколько Вашему сынишке? Около полутора лет, да? — снова он услышал тот же голос и обернулся, и так захотелось ему от них избавиться, но по-видимому не судьба — новая толпа молодёжи устремилась в туалеты, будто им там всем мёдом намазано!       Чонгук прислонился к стене, пропуская юных демонов и выдохнул легонько, когда увидел через окно свой припаркованный автомобиль.       — Он наверное на папочку похож, да? — его уже начала напрягать такая навязчивость омег, и ей-богу, Чонгук пообещал себе, переступить этот психологический барьер и бросаться впредь на амбразуру самому.       В его случае – самому менять памперс. Или наконец-то научить сына садиться на горшок.       — Он на себя похож, – Чонгук всё же нашёл силы ответить им и ещё раз поклонился.       — Вы, ради Бога, извините, что я вмешиваюсь, — вот какая вот черта характера, вмешиваться, извиняться, но всё же вмешиваться, — Но он на Вас ни капельки не похож, — и елейная улыбка совсем не украсила пожилое лицо, акцентируя внимание на слишком белых зубах, и альфа почувствовал, как омежий скептицизм показался ему отвратительным.       Он глянул на своего сына, потом на людей напротив, потом снова на ребёнка, и на сердце залягло какое-то неприятное чувство, будто его грудь кипятком обдало. Непонятная боль кольнула, когда он выходил на влажный воздух и пытался дышать глубже, но почему-то внутри всё спёрло. Не в первый раз он слышит это, что Чонсон не похож на него, и это, должен он признать, цепляло его мужское самолюбие. Кое-как собрав себя в кучу, он вышел на улицу, чувствуя облегчение, что никому и ничего объяснять не нужно.       Дождь совсем прекратился, солнечные лучи уже безжалостно разрезали оставшиеся тучи, земля пари́ла, наполняя воздух духотой. И только в груди альфы как-то щемило... Тяжестью какой-то пробежало по́ сердцу, и он почувствовал, как руки сжались, и совсем не ощутил, что в его руках находится его чадо.       Чонсон заканючил, потом громче запищал, и потянулся к отцовым рукам, отдирая крепкие пальцы родителя от себя. И только, когда малыш заорал, Чонгук резко остановился и глянул на него, как обычно он смотрит, когда мальчуган балуется, переходя границы дозволенного.       — Чего ты орёшь? — как у взрослого человека спросил он, и только потом до него дошло, что руки-то окоченели от хватки, — Ой, да ладно тебе, не ной, — и вышло это грубее, чем хотелось бы, и эмоция уже считана ребёнком, и он губы накапылил и, как итог — разревелся, — Так, сына, а ну-ка прекрати! — да какой там!       Тот уже разошёлся, как буря, и обороты набирал нешуточные! Ребёнку же тоже обидно! Совсем недавно было весело, и вот такая смена настроения, как погода, меняется зигзагом.        — Так ладно, не реви! Мы мужики, или кто? — Чонгук весело хлопнул малыша по попе, и слёзы начали проходить, как тучка, — А поехали-ка в наше место, а? — глазки сына загорелись, когда батя глянул на него с улыбкой, а в детских глазах проскользнуло понимание, и малыш издал языком клацающие звуки, — Да, сына, поедем нашу лошадку покормим, — и альфа быстрее поспешил к машине, и совсем скоро они подъехали к большому парку, с огромными фигурами динозавров по бокам.       Ну чем не парк Юрского периода?       Сотня метров на батиных плечах, и они остановились у высокой решётки.       Чонсон долго смотрел на пустоту, на раскиданное повсюду сено, и для чего-то и кем-то подвязанные старые покрышки, как их едва заметно колышет ветерок. Вольер был пуст и глаза малыша, печально пустели. Он молча смотрел туда, держась маленькими пальчиками за прутья решётки, а потом, не выдержав тишины, громко поклацал язычком, изображая топот копыт, как его научил батя.       И чудо случилось!       Издалека они услышали лёгкое ржание, потом глухой топот копыт, и вот наконец-то, из высокого укрытия появился он!       Маленький такой, ростом с высоченную собаку, и всё же для лошадки он был маленьким. Пони с громким ржанием подбежал к ограде и громко зафыркал, когда мокрая моська животного пыталась протиснуться сквозь прутья забора.       — Пивет, — на этот детский лепет пони снова громко фыркнул, кивая головой, махая лохматой гривой, по-своему приветствуя своих друзей, — Пивет, — Чонсон смеялся, когда длинный язык лошадки облизывал детскую ладошку, пытаясь в ней найти угощение.       — Привет-привет, — поздоровался и альфа с животным, и вытащил из кармана пачку кукурузных палочек.       И только пони увидел угощение, как он смешно затоптался на месте, приводя в восторг мальчика.       — Ну, как ты, дружище? — поинтересовался мужчина, по-честному спрашивая животное о делах насущных, как старого приятеля.       И действительно, старого.       Пони был уже совсем немолодым и с радостью принимал заботу людей, хотя на огромных вольерах, да и везде впрочем, по всей территории зоопарка, были развешены таблички с грозными надписями,

      «Кормить животных строго запрещено».

      Но разве кому-то до этого есть дело? Ну как его не покормить, когда он так отчаянно обнюхивает руки?       Первая кукурузная палочка ушла, как в воронке, когда длинный язык смёл её, облизнув при этом всю детскую ручку. Чонсон смеялся, пока пони громко дышал, и из его больших ноздрей выходили потоки воздуха и, ну куда уж без этого, и склизкая субстанция из носа. Но разве это страшно? Парочку палочек лошадке, одну себе! Вместе же веселее кушать!       Вот так и стояли они втроём, ели вместе, улыбались тоже вместе, хотя улыбки были только на двух лицах. Но если отбросить в сторону человеческие предрассудки, то они могли бы сказать, что и пони им тоже улыбался, только по-своему, по-лошадиному, на свой манер. Он громко фыркал, топтался на месте, махал хвостом, и каждый раз облизывал руки людей.       — Ну всё, братан, нет больше, — сказал ему альфа, веря, что тот его понимает и действительно, пони, махнув гривой, несколько раз кивнул людям, словно благодаря их за угощение, и поцокал копытами по дорожке вдоль ограды, — А мы пойдём лебедей кормить, да, сына? — и малыш, не дожидаясь отца, побежал в другую сторону, смешно передвигая маленькими ножками.       После лебедей они пошли к тому месту, где дорога резко заканчивалась и стояло высокое ограждение. Где высокие горы, облачённые в железные кольчуги, оберегали природу от камнепада. Где заканчивалась территория парка и начинались, поистине, джунгли... Где дорога обрывалась и срывалась в глубокий обрыв, неподвластный взору.       Огромная территория, охватываемая взглядом, являлась охраняемым заповедником, куда ступать человеку запрещено законом. Но смотреть же никто не запрещает, правда?       Здесь открывается невероятный пейзаж и сама природа ей художник и создатель. Где, глядя вдаль, уносится не только взгляд, уносятся и мысли. Где можно забыться и смотреть вперёд, ухватывая взором лёгкое шевеление верхушек деревьев, словно там, где-то в глубине леса, в тех са́мых джунглях, живёт доброе чудище, а может быть там спрятавшийся от всего мира и зла, большой и зелёный Халк.       Они смеялись, пока отец щекотал малыша, потом Чонгук подкидывал его, глядя, как ребёнок совсем не боится быть подброшенным высоко вверх — Чонсон просто знает, что батя его поймает, не упустит, ухватит на руках, прижмёт сильно к себе и будет целовать нежные щёчки, пока мальчик будет заливаться звонким смехом.       Они сидели на огромном валуне, прям перед само́й пропастью, глядя, как орёл, раскинув свои огромные крылья, легко парил в воздухе, выкрикивая свой клич.       — Знаешь, сын, я ведь всё сделаю для тебя, чтобы ты был счастлив, — тихонько он шептал ему в затылок, — Я разобьюсь, сынок, только бы у тебя было всё то, чего не было у меня, — и он громко шмыгнул носом, совсем не замечая слёзы, что так внезапно стекали по его лицу, ни того, как на его руках, уютно умостившись в отцовском тепле, уснул маленький мальчик, смешно сложив губы, и пухлыми ладошками держался за батину рубашку, — Я за тобой горо́й буду стоять, сынок, я не обижу тебя никогда... Клянусь...       Они долго ещё сидели так, вместе, пока над ними проплывали облака, и солнышко светило ярко, согревая мир после дождя, высушивая чьи-то печали и слёзы...