Влюбить снова

В груди так холодно, что больше уже не болит.

Ненависть поглотила меня целиком и полностью три месяца назад. Я с головой утонула в этом гнетущем чувстве, и теперь оно тянет меня на дно с каждым днём всё больше. У меня нет шанса на спасение. Нет, точнее сказать: у меня нет надежды. Интересно, что чувствует человек, когда умирает? Больно ли ему, или же он испытывает умиротворение? Может, ощущает свою безысходность и вовсе перестаёт что-либо чувствовать, просто отдаваясь в ледяные руки смерти? А что, если человек сам решил пойти на сделку с ней? Жалеет или же, напротив, счастлив? Ох, папочка, как бы я хотела, чтобы ты не знал ответ на это. Но ты знаешь и больше никогда не произнесёшь ни слова; больше никогда не сможешь ответить на мои глупые и, порой, бессмысленные вопросы. Я умерла в тот же день, что и он. Но, в отличие от него, у меня не пропала возможность дышать, говорить, слышать и чувствовать. В отличие от него, я не лежу под землёй, закрытая крышкой деревянного гроба. Софи сказала бы, что это не жизнь — существование. Я тоже так считаю и, может быть, это хуже физической смерти. В тот день моя жизнь разделилась на «до» и «после». Я всё ещё вижу во снах его образ; всё ещё вспоминаю тот злополучный момент, из-за которого все мы стали другими, но больше не плачу по ночам, просыпаясь утром с раскрасневшимся от слёз лицом. Теперь — нет. Это произошло в преддверии Рождества, когда снег мягко окутывал землю. Я зашла в ванную, чтобы почистить зубы перед выходом в школу. Ничего необычного — что могло пойти не так? Тогда я ещё не знала, что одна открытая дверь может закрыть все остальные ведущие пути в счастливое будущее. В воздухе было странное ощущение тяжести и давления; я не сразу увидела повешенного отца. Его кожа была неестественно бледной, лицо приняло сине-фиолетовый оттенок, а конечности безвольно свисали вниз, как бы говоря о том, что больше никогда не поднимутся. Мои ноги подкосились, и я почти упала на пол — холодная раковина, за которую я успела ухватиться, стала спасением от больного падения. Волна шока, отчаяния и такой безысходности, что стало тяжело дышать, охватила меня с головой. В реальность происходящего было тяжело поверить; глаза затмила чёрная пелена. Я закрыла рот ладонями, но это не спасло от оглушающего крика, вырвавшегося изнутри. Слёзы моментально застелили глаза, бесконтрольно стекая по щекам вниз. Попытки отвести взгляд от столь ужасающей сцены с треском проваливались; всё, что я могла делать — стоять на месте и безостановочно кричать от безысходности. Я так и не смогла выбраться из своего кошмара; он до сих пор преследует меня. Каждый новый день — попытка открыть глаза и не повторить судьбу отца. Единственное, что удерживает меня в этом чёрном, с запахом гнили и витающей вокруг пыли мире, — Хлоя. Моя прекрасная Хлоя, которую я пытаюсь уберечь от всего, лишь бы она была счастлива: от мамы, подсевшей на наркотики после смерти отца и превратившей нашу и без того ужасную квартиру в развратный притон; от жестоких детей, которые считают, что за материальное положение можно унижать, убивая в моей сестре всё доброе и разбивая её наивные розовые очки; от тяготы взрослой жизни, догоняющей меня по пятам после того, как нам два с половиной месяца назад пришлось продать родной двухэтажный дом, каждое лето обрамлённый зелёными растениями, которые подавали хоть какую-то надежду на светлое будущее. Так что сейчас, чтобы хоть как-то прокормить себя и Хлою, мне приходится работать в запущенном и грязном кафе — выбора особо не было, а присоединяться к бездомным, проводящим свои серые будни в выброшенной кем-то коробке из-под холодильника, мне не очень хотелось. Честно говоря, я понятия не имею, почему мисс Бэлл, статная хозяйка «Мяты и мелодии», всё ещё держит его открытым, но, пока она платит мне деньги, это не имеет значения. Конец марта даёт о себе знать, и начавший уже таять снег давно превратился в противную слякоть, мешающуюся с ежедневными проливными дождями, которая неприятно хлюпает под ногами и к тому же пачкает и без того не особо чистые ботинки. Я стою на выходе из заведения в конце одного из рабочих дней, поднимая голову наверх, чтобы чётче увидеть лицо непреклонного лучшего друга. — Я не собираюсь покупать тебе сигареты, Кэмпбелл, — говорит Уильям, сложив руки в карманы и смотря на меня таким пронзительным взглядом, что становится не по себе. Его белокурые волосы переливаются на лунном свету — единственном, что освещает старую улочку, наполненную алкоголиками и наркоманами, где мне приходится бывать каждый день: таков уж Бронкс. Взгляд его добрых глаз с дымчатым оттенком переполнен тревогой и переживаниями, но я лишь тихо вздыхаю, проведя ладонью по своим волосам. — Знаешь же, что мне не продадут, — вымученно хныкаю я, обиженно поджав покусанные губы. — Ты же раньше покупал, ну! Увлечение — уже зависимость — никотином у меня появилось, кажется, месяца два назад, когда мне предложили попробовать первую в жизни сигарету на одной из первых посещённых мной вечеринок в доме человека, с которым я даже не была знакома. Я согласилась и, вдохнув всей грудью едкий дым, закашляла так, что казалось: вот-вот, и я останусь без лёгких, однако сладостное ощущение расслабления и эйфории заставили попробовать ещё и ещё. — Да, и это была моя самая большая ошибка, — Эндерсон небрежно надевает на голову шапку так, что практически вся копна светлых волос остаётся незаметной. — Кэсси, ты гаснешь на глазах, — сурово заявляет он, крепко схватив меня за плечи руками и немного встряхнув. — Тебе не помогут сигареты, понимаешь? Это всё очень серьёзно. Секундное молчание сменяется громким смехом — я поправляю шапку Уильяма, чтобы теперь это выглядело более-менее аккуратно. Папа хотел бы, чтобы я была сильной: нельзя подводить его и давать поводы думать, что со мной что-то не так. — Дурак, — с лёгкой улыбкой говорю я, но в глубине души понимаю, что друг прав. — Ладно, мамочка, я найду того, кто купит мне то, что я хочу. Уильям отрицательно качает головой из стороны в сторону, и я понимаю, что он, вероятно, уже давно догадывается — нет, знает — что со мной происходит. Но говорить об этом я совершенно не намерена, как и опаздывать на еженедельную вечеринку с целью напиться до потери памяти, чтобы хоть на время забыть о том дерьме, что окружает меня вот уже полгода. — Идёшь с нами сегодня? — спрашиваю я и достаю из кармана разбитый телефон, время на экране которого красноречиво напоминает о том, что пора бы идти. — Нет, — снова задумчиво отрицает Уильям. — Мне завтра в университет, в отличие от некоторых. — Кто ж виноват, что ты родился на год раньше меня? — шуточно ударяю его в правое плечо и слышу шорох болоньевой куртки друга. — Простите, на год и четыре месяца, — исправляю саму себя до того, как это успеет сделать он, и, смеясь, поднимаю руки в знак капитуляции. — Иди давай, зануда. Дорога от кафе до моего дома — места, которое я ненавижу всей своей душой — занимает около двадцати минут. Спасением от навязчивых мыслей обо всём на свете каждый раз, когда я остаюсь наедине с собой, становятся музыка и старые наушники, шнур которых уже давно знатно потрепался. Не могу сказать, что это полностью избавляет меня от раздумий, но так в голове хотя бы не остаётся той звенящей тишины, от которой хочется закрыть уши обеими ладонями. По пути не встречаю абсолютно никого из людей, отчего появляется ощущение пребывания в каком-то фильме про постапокалипсис, и я даже не знаю, плохо это или хорошо, ведь по большей части здесь встречаются алкоголики, наркоманы или бездомные, а порой все и сразу. И без того плохое настроение знатно портится, когда на горизонте показывается один из немногих четырёхэтажных кирпичных подъездов, который не ограждён забором в целях безопасности. Первый этаж его практически полностью изрисован граффити, оставленными там подростками как напоминание о себе, и удивительно даже, что это сделала не я. Запах внутри стоит не из приятных: войти сюда проще простого, ведь хлипкая деревянная дверь неспособна кого-либо остановить, так что бездомные считают, что это прекрасное место для ночлега — и не только — но я, кажется, начинаю привыкать. Привыкнуть, в принципе, можно ко всему, особенно, если потерять вкус к жизни и просто плыть по течению. Развалившийся на лестничной площадке бомж заставляет меня издать измученный стон и пнуть его в попытке разбудить и пройти, в глубине души надеясь, что он не решит сделать в ответ со мной то же самое. Он не двигается с места, и мне приходится вытащить один наушник, чтобы убедиться, что передо мной лежит обычный бездомный, а не разлагающийся труп, и громкий храп его, эхом раздающийся на весь подъезд, позволяет мне облегчённо выдохнуть. Сил на то, чтобы бороться с крепко и, кажется, даже комфортно спящим мужиком, от которого за километр чувствуется запах алкоголя и грязи, у меня совершенно не остаётся, так что я просто перешагиваю его с вопросом к самой себе о том, почему я не сделала так сразу. Наверняка, надеялась, что это образумит его уйти из подъезда. Наивная. Дверь в нашу маленькую квартиру неприятно скрипит, и, зайдя внутрь, я стараюсь закрыть её как можно тише, чтобы, если мать спит, не разбудить её, ведь это может привести к очередному скандалу. Вероятно, в доме стоит запах алкоголя и сигарет — об этом говорят неубранные стеклянные бутылки и окурки в блюдце — но я совсем его не чувствую. На звук расстёгивающейся куртки прибегает единственная, кто способна заставить меня улыбаться. Искренне улыбаться. В Хлое я вижу маленькую копию себя, и окружающие не раз подтверждали это, с восторгом говоря, что мы похожи как две капли воды. Её растрёпанные рыжие волосы — длинные, в отличие от моих, импульсивно отрезанных до плеча — прикрывают щёки, покрытые россыпью веснушек, а усталые зелёные глаза, кажется, единственное, что излучает хоть какую-то радость здесь. Хлоя крепко обнимает меня, несмотря на то, что куртку я так и не успела снять до конца, и получает в ответ то же самое. Я присаживаюсь на корточки, чтобы быть с сестрой одного уровня, и нежно целую её в макушку, вызывая на пухлых губах улыбку. — Как твои дела, золотко? — спрашиваю я, проявляя совершенно истинный интерес. Я готова слушать о том, как прошёл её день, часами напролёт, будь такая возможность. Сестра тепло улыбается, готовая рассказать произошедшее, а новый поток тоски и грусти оттого, что я, видимо, единственная, кто интересуется её делами, накрывает меня с головой. Снимаю с себя тёплую куртку, купленную на первую зарплату, аккуратно повесив её на вешалку к остальной одежде, а испачканные растаявшим снегом и грязными лужами ботинки кладу на полку. В коридоре практически нет места, так что, подняв сестру на руки, несу её в нашу общую комнату, расположенную в конце квартиры. По дороге туда лишь краем глаза стараюсь осмотреть комнату матери, которая своими размерами, кажется, не превышает обычную кладовую. Мама, положив одну руку под подушку и накрывшись одеялом, спит; звуки какого-то фильма, включённого на старом телевизоре с девяностых, перебивают шумный храп и говорят о её незаинтересованности во всём происходящем, а стеклянные бутылки, шприцы и фольга, разбросанные повсюду, дают понять, что она снова весело проводила время. Хлоя садится на первый ярус нашей скрипучей кровати, когда я опускаю её на ноги. Наша комната, пусть и не идеальная, выглядит в разы лучше всей квартиры. По крайней мере, здесь нет ни окурков, ни бутылок, ни шприцов. Как только мы заехали сюда после потери отцовского дома, были, мягко говоря, не в восторге, так что, вооружившись швабрами и тряпками, с сестрой стали наводить порядок. У нас получилось, однако чистота сохранилась только в этом маленьком уголке, ещё не тронутом матерью и её собутыльниками. Мы повесили на старое окно занавески и гирлянды, чтобы придать комнате хоть немного уюта; рисунки, нарисованные Хлоей, оказались отличным украшением стен, обклеенных ободранными обоями, а в дополнение к этому я также купила новое постельное бельё, чтобы было комфортнее спать на чужой кровати — нам повезло, что здесь изначально оказалась двухъярусная. — Кэсси, моя подруга позвала меня на ночёвку! — радостно восклицает Хлоя и хлопает в ладоши, и это заявление заставляет меня расслабленно улыбнуться. Уходить на вечеринки и искать оправдание, почему я не буду ночевать дома, довольно тяжело: сестра не любит оставаться на ночь с мамой наедине по понятным причинам. Крики, ссоры и громкая музыка неизбежны, если не поставить её на место, а шестилетней первокласснице это сделать практически нереально. Но как же объяснить маленькой сестрёнке, что я становлюсь той, кого ненавижу? Мои еженедельные вылазки на вечеринки начались в середине января, когда нам пришлось продать дом и переехать из Бруклина в Бронкс. Софи, моя лучшая подруга с самого детства, находится в хороших отношениях с обоими родителями, но, несмотря на это, каждые выходные Грант приходится незаметно покидать дом отца, в котором она живёт после того, как он и её мама развелись, и брать машину мистера Гранта, чтобы приехать за мной из района, где я прожила всю свою жизнь, хоть и дорога туда и обратно занимает час. Хлоя берёт необходимые для ночёвки вещи: розовую пижамку с милым изображением слоника на ней, а также предметы гигиены, и одевается в свою повседневную одежду: джинсы, связанный когда-то давно мамой свитер, тёплые ботинки и не менее тёплая куртка. Тихими шажочками, пытаясь быть настолько незаметными, насколько это возможно, мы выходим из квартиры, заперев дверь на замок. В подъезде по-прежнему лежит бомж, и нам с сестрой приходится закрыть носы руками, чтобы не чувствовать удушающий запах, бьющий в носы с такой силой, что появляется рвотный рефлекс. На улице вновь идёт снег с дождём, но осознание того, что наутро из-за слишком высокой для его сохранения температуры воздуха на земле снова будет слякоть или, в крайнем случае, гололёд, не позволяет мне насладиться погодой так же, как и младшая. Она радостно выбегает из подъезда, распахнув двери так, что они чуть не бьются о хлипкую стену, уже начинающую крошиться то ли от старости, то ли от халатности людей, и расставляет руки в стороны, идя навстречу слабому снежному потоку. Я сразу же узнаю чёрную машину отца Софи: она выглядит намного дороже, чем любое авто здешних жителей, и я не раз предупреждала подругу, что приезжать так сюда максимально небезопасно, но она каждый раз лишь отнекивается, неубедительно уверяя меня в том, что всё будет хорошо. Взяв за руку Хлою, на радость мне пребывающую в хорошем настроении, удобно устраиваю её на заднем сидении кожаного салона машины, после чего сама сажусь вперёд. В нос почти сразу ударяет сладкий запах ванильных духов Софи, смотрящейся в зеркало заднего вида, в котором поблёскивают её глаза, сравнимые с цветом бескрайнего моря, и расчёсывающей свои и без того ровные, сливающиеся с темнотой ночи волосы, покрашенные в чёрный в одну из наших ночёвок. — Привет, солнышко! — здоровается она в первую очередь с моей сестрой, отвлёкшись от прихорашиваний и обернувшись назад. — Какая же она всё-таки милашка. Хлоя смущённо отводит взгляд в сторону, делая вид, что смотрит в окно, а веснушчатые щёки её покрываются застенчивым румянцем. — Всё, Грант, не смущай ребёнка, — говорю я и пристёгиваю ремень безопасности, сняв шапку и положив её к себе на колени. — Сможем отвезти её к подруге? Софи, одетая в бежевое пальто, двумя касаниями включает экран своего дорогого телефона, что заставляет меня недовольно закатить глаза — приезжать в Бронкс, где преступность на высшем уровне, на такой машине, да ещё и с одной из последних моделей смартфона — довольно безрассудный поступок — и кивает, удостоверившись, что времени достаточно. Мы трогаемся с места и первые минут пять едем в тишине, петляя по пустым дворам, и лишь изредка кое-где пробегают бездомные кошки или собаки. Я знаю, что Софи есть что мне сказать, но делать это в присутствии маленькой сестры она не будет — Хлоя даже не подозревает о том, что происходит в моей жизни, и вовсе не догадывается, куда мы с подругой ездим каждые выходные, прикрываясь тем, что меня вызывают в ночную смену. Благо, подруга Хлои живёт совсем неподалёку от нас, но, в отличие от того места, в котором мы живём, её дом огорожен забором и выглядит куда приличнее нашего. По крайней мере, здесь нет массы бездомных как минимум потому, что подъезд более-менее защищён. Мама девочки оказывается приятной молодой девушкой лет двадцати шести, которая радушно принимает мою сестру в свой дом, напоследок не забыв мне улыбнуться. Она создаёт впечатление ответственного родителя, так что, отпуская к ней Хлою, я нисколько не переживаю за сестру. Попрощавшись с младшей, возвращаюсь в машину, прикрывая лицо руками от снега, и расслабленно выдыхаю, когда понимаю, что остаток вечера можно будет не переживать о сестре, ведь она на сегодняшний вечер в надёжных руках. — Уильям опять мамочку включил, — говорю я и кладу ногу на ногу, негромко включив музыку в магнитоле, когда машина вновь трогается. — «Я не собираюсь покупать тебе сигареты, Кэмпбелл», — цитирую слова друга, передразнивая его, и уставляюсь в закрытое окно, наблюдая за тем, как мимо нас проносятся уличные фонари и однотипные дома. — Может, ты купишь, а? — спрашиваю я с призрачной надеждой в голосе, хотя и так знаю ответ. — Ага, так мне и продали, — саркастично отвечает Софи и мастерски выкручивает руль так, что машина поворачивает налево. Она открывает бардачок, стараясь не отвлекаться от ночной дороги, и бросает в руки пачку неизвестных мне сигарет. — Если возьмёшь одну, папа не заметит, — Грант бросает на меня смешливый взгляд, после возвращая своё внимание к дороге. — Но не больше, Кэс, поняла? На вечеринке найдём у кого-то, — она выпрямляет спину и стучит длинными ногтями, выкрашенными в бордовый, по рулю, когда машина останавливается на светофоре. Софи больше не задаёт вопросов и старается перевести тему на что-то более нейтральное, и эти повседневные разговоры ненадолго помогают мне отвлечься от надоедливых самокопаний обо всём на свете. Грант, наверное, единственная, кто знает обо всём происходящем, и кому я смогла довериться впервые за долгое время. Она знает и про то, как я нашла отца, и про то, как моя мать, с которой на протяжении всех моих семнадцати лет у нас были не лучшие отношения, всего за три месяца превратила свою жизнь в алко- и наркозависимость. Кто знает, быть может, если бы она не пила, и мы всей семьёй поддерживали друг друга, всё было бы хорошо? Узнав обо всём, Софи не отвернулась от меня, ни в чём не обвинила, а, наоборот — поддержала. В первое время она всё время или приходила ко мне, или забирала к себе и слушала меня бесконечно. Обнимала, прижимала к себе подобно тому, как это делают заботливые мамы со своими маленькими детьми, когда тем снятся кошмары, целовала в лоб и пыталась поддержать, всегда вторя: «всё будет хорошо», пусть и сама мало верила в это. Несмотря на то, что эмоциональное состояние нисколько не улучшилось, мы больше не говорим о тех днях, когда я, уткнувшись в плечо подруге, плакала настолько сильно, что становилось тяжело дышать, но они навсегда останутся в моей памяти как напоминание о том, что Софи всегда рядом. Мрачные, полуразрушенные дома Бронкса сменяются некогда родными районами Бруклина со своими уютными трёхэтажными подъездами. Здесь, в отличие от района, в котором я живу сейчас, сравнимого с мёртвой зоной, где люди оказываются только в качестве наказания за что-то сродни убийству, всё выглядит гораздо оживлённее: несмотря даже на поздний час, можно встретить людей, гуляющих со своими собаками; друзей, собравшихся в небольшие компании и заливающихся заразительным смехом; работников, возвращающихся домой после тяжёлого дня. Софи припарковывается рядом с несколькими другими машинами около знакомого мне двухэтажного дома, и я немного взволнованно смотрю на место, куда мы приехали. Воспоминания внезапно всплывают в голове, чётким образом возвращаясь в память, откуда я так долго пыталась их вызволить. — Вечеринка будет в доме Тайлера? — встревоженно спрашиваю, смотря в глаза спокойной подруги — кажется, её совсем не заботит моя обеспокоенность. — А что, если здесь будет?.. — не успеваю договорить, оказавшись перебитой Софи, которая уверенно заявляет: — Нет, — отрицательно качает головой, и уверенность её придаёт мне немного сил. — Его не будет, я спрашивала. Мы выходим из машины, громко захлопнув двери, и направляемся ко входу в дом. Запах алкоголя, громкая музыка и гул голосов наполняют все два этажа, и Софи берёт меня под руку, ведя в просторную гостиную, где уже собралась толпа народа — кто-то разговаривает друг с другом, безуспешно пытаясь перекричать музыку, кто-то уже вовсю балуется с алкоголем, а кто-то отдаёт предпочтение еде. Мне вдруг становится немного даже жаль Тайлера, которому придётся убирать весь дом в одиночку, но жалость пропадает, когда я замечаю стол с, кажется, бесконечными пластиковыми стаканчиками красного цвета. Я отхожу от Софи, чтобы взять себе алкоголь, ради которого и пришла с целью забыться, и, идя к столу, смотрю только вперёд, даже не обращая внимания на людей и не пытаясь найти в толпе кого-то знакомого. Пунш, разлитый по стаканчикам, обжигает язык и горло, заставляя чуть поморщиться, и после первого же употребления я начинаю чувствовать, как алкоголь проникает в организм, даруя долгожданное расслабление. Уильям много раз говорил, что пить на пустой желудок — плохая идея, но я, желая напиться до потери памяти и совершенно не думая ни о каких последствиях, никогда не слушала его, как делаю это и сейчас, так что лёгкое опьянение наступает уже через пару выпитых стаканов, заставляя меня развязно танцевать среди незнакомых мне людей. Кто-то внезапно хватает меня за плечо, отводя от толпы, и поначалу я пытаюсь недовольно отбиваться от этого человека, но, увидев, кто это, лишь улыбаюсь. Улыбка Тайлера во все тридцать два завораживает даже меня, заставляя сделать в ответ пусть и не то же самое, но хотя бы попытаться улыбнуться при виде его светло-русых волос, растрёпанных в разные стороны, и веснушек, подобных моим, а харизма Хокинса немного даже поднимает мне настроение. — Вы всё же пришли, — радостно заявляет он и тянется к тарелке чипсов на столе, бросив один снек себе в рот. — Конечно, — отвечаю я так уверенно, будто не только что узнала, что он — организатор вечеринки. — Я думал, после вашего расставания… — начинает он, и в груди что-то так болезненно сжимается, что мне приходится с силой сжать челюсти и энергично закачать головой из стороны в сторону, перебив Хокинса. — Понял. Он не задаёт лишних вопросов, потому что знает: это не та тема, которую я хочу обсуждать. Тайлер знает ровно то, что я позволила знать ему, когда мы расстались, но, на удивление, отношение Хокинса ко мне не изменилось — он всё так же ждёт меня на своих вечеринках, улыбается в школе и дружески хлопает по плечу в знак приветствия. — Директор искал тебя в пятницу, — говорит Тайлер, переводя тему, и протягивает мне ещё один стакан алкоголя. — Что хотел? — делаю вид, что заинтересована в этом заявлении, хотя и без него знаю, что у меня крупные проблемы. Выпиваю залпом пунш и вновь кривлюсь от горечи, ощущаемой на кончике языка. — Понятия не имею, — Тайлер пожимает плечами и складывает руки в карманы, наглядно демонстрируя, что действительно не знает, в чём дело. — Но он был очень зол, Кэсси. Ты что уже натворила? Он шутливо треплет меня по голове, и я недовольно цокаю языком, когда в отражении одного из зеркал замечаю, что рыжие волосы полностью растрёпаны. Вопрос остаётся без ответа — желания говорить о том, что я практически не посещаю занятия из-за работы, сестры и прочих обстоятельств, совершенно нет, а мысли о том, что ждёт меня при встрече с директором, заставляют выпивать снова и снова. Тайлер понимает, что толкового диалога, когда я в таком состоянии, что начинаю с трудом различать, кто передо мной стоит, не произойдёт, так что в последний раз слабо приобнимает меня за плечи и оставляет в одиночестве, уходя в поисках новой для себя компании. Не уверена, что Хокинс знаком со всеми, кто сегодня присутствует в его доме, но точно знаю: он с любым найдёт общий язык. И нет, дело даже не в том, что именно он — организатор вечеринки. Однако расслабление, получаемое за счёт выпитого, мгновенно улетучивается, когда глаза мои встречаются с уже знакомым и некогда любимым мной самой холодным сейчас взглядом карих глаз. Тот, кого я боялась увидеть здесь больше всего, в этот самый момент стоит почти что напротив меня. Надежда на то, что это лишь галлюцинации, вызванные большим количеством выпитого пунша, с крахом разрушаются, когда в волосах цвета каштана оказываются чужие девичьи пальцы, притягивающие его к себе.