Влюбить снова

Мы умираем каждую секунду, «я» секунду назад уже никогда не вернётся.

Со дня похода в ресторан прошла неделя, и за эту неделю не то чтобы много что поменялось. Конечно, не могу не радоваться тому, что Стейси по всё ещё не известной для меня причине перестала пытаться задеть меня, но, что самое главное, — это перестал делать и Оливер.

*Неделю назад*

Когда Стейси оставила меня наедине с собой, вернувшись в ресторан, я уже собиралась идти за ней, как вдруг дверь вновь открылась, и передо мной показался Оливер, не позволяя пройти внутрь. Я непонимающе сложила руки на груди, вопросительно выгнув бровь, но он лишь закрыл дверь, так что мы оба теперь оказались на улице. — Ты что-то хотел? — спросила я и чуть приобняла себя руками: несмотря на то, что погода стала чуть теплее, ночью по-прежнему было прохладно. — Я согласен, — коротко ответил Оливер, чем вызвал во мне ещё большее негодование. — Ты предложила попробовать наладить всё… Я подумал над этим, и мне кажется, твоё предложение вполне разумно. Меня вмиг перестал заботить холодный ветер, на котором игриво развевались волосы, — теперь всё внимание вновь было сфокусировано на Коллинзе. Я лишь стояла на месте, хлопая глазами, полностью уверенная до этого, что моё предложение он воспримет как что-то донельзя глупое и бессмысленное. — Это не значит, что я всё забыл и простил, — продолжил он, переминаясь с ноги на ногу. — Не значит, что мы сможем быть друзьями или в принципе общаться. Мы просто будем вести себя как знакомые, которых ничего, кроме общего места обучения, не связывает. Как знакомые, которым не за что пререкаться друг с другом и незачем избегать общих встреч. Я лишь согласно кивала, не зная, что ответить, благодарная его решению. У меня не было надежды даже на это, так что внутри я была неимоверно рада тому, что услышала.

*Настоящее время*

Ночь окутывает улицу своей таинственностью, и только свет луны освещает старый заброшенный двор, когда мы с Уильямом ищем хорошую для моего действия стену. Подходящей оказывается обшарпанная стена из коричневого кирпича, и я уверенно останавливаюсь перед ней, кивнув Уильяму. Не могу сказать, что Эндерсон сильно доволен тем, что я собираюсь делать, но он прекрасно знает: граффити — то, что я действительно люблю и умею делать, и то, что помогает мне справляться с внутренними эмоциями хоть немного. — Ты уверена? — спрашивает Уильям с меньшим энтузиазмом, чем я, оглядываясь по сторонам. — Не боишься, что нас поймают? Недовольно закатываю глаза, показывая раздражение: он обещал, что не будет поучать, если пойдёт со мной, но на деле всё вновь оказывается иначе. Эндерсон, заметив мои эмоции, поднимает руки в знак капитуляции и протягивает один баллончик с краской, которая сегодня должна украсить скучную стену. — Раньше не ловили, так что сейчас ничего не произойдёт, — отвечаю я и взбалтываю баллончик. — Просто успокойся и дай мне заняться своим любимым делом. Уильям больше не пытается остановить меня: понимает, что это бесполезно, хотя это стоило бы понять уже давно за многие годы дружбы со мной. Металлический баллончик отдаёт в ладонь прохладой, а пальцы мои дрожат от предвкушения адреналина, и это только усиливает мою решимость. Первый штрих начинается с лёгкого движения моей руки; я наблюдаю за тем, как изображение вырисовывается словно бы само собой. Череда цветных пятен начинает украшать стену, больше не выглядящую как пустое бессмысленное полотно, и я краем глаза замечаю теперь уже уважение в глазах Уильяма. Я ощущаю себя в собственном мире, наполненном яркими красками и моими фантазиями. Хоть я и говорю, что никто нас не заметит, внутри всё равно понимаю, что, если нас увидят копы, хорошо не будет точно, и чувство адреналина накрывает с головой, заставляя продолжать рисовать. Линии создают собой цельный рисунок, и, когда всё готово, я довольно рассматриваю результат, расставив руки в бока. Уильям, хоть и не говорит этого, но по взгляду вижу, что он тоже доволен моей работой. Однако практически идеальную тишину, не считая, конечно, лающих собак вдалеке, нарушает неприятный звук сирены, издающейся поблизости, а красно-синие мигалки, вмиг осветившие только-только разрисованную мной стену, не сулят ничего хорошего. Уильям испуганно смотрит на меня, а я, недолго думая, резко хватаю его за руку и бросаю короткий взгляд в сторону тёмного переулка меж двух домов. Эндерсон отрицательно качает головой, но уже слишком поздно: дверь полицейской машины открывается, словно предупреждая о том, что времени на раздумья больше не осталось, и я вздыхаю, набравшись смелости, чтобы в следующую секунду бежать что есть силы. — Твою мать, Кэсси! — кричит Уильям, когда понимает, что бежать в данной ситуации — пусть и не самое разумное, но самое благоприятное для нас решение. — Быстрее! — громко отвечаю ему я, заворачивая за угол и не отпуская его руку. — Нравоучения — потом! Мы продолжаем ускоряться всё сильнее, когда понимаем, что звуки сирены не утихают, а, наоборот, приближаются к нам. Я вожу Уильяма по не известным мне дворам в надежде на то, что туда не сможет проехать машина, и нам удастся выиграть хоть немного времени, но в этом районе, к сожалению, всё оказывается слишком хорошо облагорожено для водителей автомобилей. Дышать — а особенно, учитывая то, что недавно я снова курила, и то, что побег сопровождается моим громким смехом — становится довольно затруднительно, чего не скажешь об Уильяме. Теперь уже он обгоняет меня и подначивает быть быстрее, и я старательно пытаюсь бежать из последних сил. Последние пару минут становятся своего рода пыткой для меня: несдерживаемый смех мешает даже вздохнуть полной грудью, заставляя хвататься за колющий бок, но я не сдаюсь — продолжаю бежать вслед за Уильямом, время от времени оборачивающимся в мою сторону, чтобы убедиться, что я в порядке. Мы проносимся мимо грязных тёмных улиц, десятка мусорных контейнеров, бездомных животных и даже людей, не обращая внимания абсолютно ни на что, пока сирены не становятся тише — в подворотне, куда мы забежали, слишком узкая тропинка, так что даже при сильном желании машина сюда не проехала бы. Воспользовавшись заминкой, мы бежим прямо и оказываемся на освещённой фонарями заправке, сразу же забегая внутрь. На то, чтобы восстановить дыхание, уходит немало времени, и нам везёт, что продавцом оказывается совершенно не заинтересованный ни в чём мужчина лет сорока на вид, так что мы спокойно стоим у полки с бутылками воды, пытаясь немного успокоиться. Придя в себя, я резко заливаюсь смехом от понимания произошедшего. Что-что, но побег от полиции — максимально неожиданное событие даже для меня. Не знаю, сколько времени мы так стоим, но, когда я более-менее успокаиваюсь, а Уильям не выглядит столь раздражённым, замечаю подходящих к нам Оливера и Стейси. Они рассматривают ассортимент товаров, отдавая предпочтение чипсам, но, увидев нас, запыхавшихся и, вероятно, раскрасневшихся от неожиданной пробежки, удивлённо вскидывают брови вверх. — А вы тут что делаете? — не здороваясь, спрашивает Стейси, держащая в руках бутылку воды. Она внимательно осматривает нас с Уильямом с ног до головы и складывает руки на груди, отдавая бутылку Оливеру. — Тот же вопрос к вам, — отвечаю я, не желая пока рассказывать им о произошедшем: кто знает, как Морган может использовать эту информацию. — Мы на машине, — Оливер открывает пластиковую бутылку, открутив крышку, и делает небольшой глоток. — Так что, думаю, наше присутствие здесь вполне логично. Уильям выжидающе смотрит на меня, как бы задавая немой вопрос: «а стоит ли говорить им о том, что случилось?», на что я лишь пожимаю плечами, прикусив губу. — А мы от полиции скрываемся, — тихо говорит Эндерсон, после чего оглядывается по сторонам, ещё раз убеждаясь в том, что кассиру совершенно плевать на нас и наше нахождение здесь. Стейси удивлённо вскидывает брови, и на мгновение я замечаю, что на губах её проскальзывает ухмылка, но уже через секунду на её лице остаётся лишь удивление. Оливер лишь хлопает глазами, смотря на нас, вероятно, в ожидании ответа. — Давайте выйдем на улицу, — предлагает Уильям, и мы все согласно киваем: несмотря на то, что продавцу, по всему видимому, плевать на нас, это не отменяет того факта, что ему захочется сдать группу подростков копам. Мы с Эндерсоном оказываемся на улице первее, а Оливер и Стейси выходят лишь тогда, когда оплачивают товары. Коллинз открывает машину, пропуская нас внутрь, и я с силой сжимаю челюсти, когда Морган садится на переднее место рядом с водительским. Уильям, заметив это, кладёт ладонь на моё колено в успокаивающем жесте, и я слабо улыбаюсь. Оливер не спешит заводить двигатель машины, когда Эндерсон начинает рассказ о наших приключениях, не забывая упомянуть, конечно, и то, насколько безрассудно я поступаю в некоторых ситуациях, а Коллинз и Морган лишь молча слушают, время от времени перебивая для того, чтобы уточнить подробности. — Они видели ваши лица? — спрашивает Оливер, развернувшись к нам с Уильямом лицом, на что мы, переглянувшись, лишь пожимаем плечами. — Если нет, то всё не так плохо. Стейси бросает взгляд то на Оливера, то на меня и оборачивается вполоборота. Удивительно, что я вновь не вижу в ней ненависти и презрения ко мне. Неужели для того, чтобы прекратить многолетний буллинг и издевательства надо мной, нужно было просто познакомить её с Хлоей? — Мне кажется, они уже забыли про вас, — подключается к разговору Стейси. — Кому есть дело до подростков, разрисовывающих стены, когда в Бронксе на каждом шагу наркоманы и убийцы? Согласно киваю — это, конечно, разумно, но нам всё ещё стоит сохранять бдительность и хотя бы в ближайшее время не попадаться на глаза копам, если мы не хотим найти ещё больше проблем. Мы продолжаем молча сидеть ещё какое-то время, и я скрещиваю руки на коленях, чувствуя себя донельзя некомфортно, и даже присутствие рядом Уильяма нисколько не скрашивает ситуацию. — Уже поздно, — наконец, нарушает тишину Оливер. — Может, вас подвезти? — спрашивает он, что заставляет меня удивлённо вскинуть брови. «Просто знакомые», значит? — Не боишься, что у вас могут быть из-за нас проблемы? — интересуется Уильям — он всегда переживает за других больше, чем за себя, и, я более чем уверена, что, если у Оливера и Стейси появятся проблемы, он, несомненно, будет винить себя. — После того, что со мной было, такое уже не страшно, — Оливер усмехается, и я кое-как приструниваю своё желание расспросить о том, что он имеет в виду, подробнее. — Быстрее думайте, — вступает в диалог Стейси; Морган выглядит очень уставшей, и это кажется немного удивительным для меня по сравнению с тем, какая она обычно. — На самом деле, было бы неплохо, — на удивление для самой себя отвечаю я. Гордость, конечно, полезна порой, но, если мне нужна помощь, и её предлагают, почему я должна отказывать? Оливер заводит двигатель машины, и мы двигаемся с места; он даже не спрашивает, куда ехать, потому что сам прекрасно помнит мой адрес. Мысли в моей голове по мере приближения к дому становятся слишком навязчивыми и громкими настолько, что на пару мгновений даже появляется ощущение, словно мы едем не в гнетущей тишине, а в шумной компании как минимум из десяти человек, и мне приходится схватиться за голову в абсолютно безрезультатной попытке остановить их. Но, к счастью, этого никто не замечает: Оливер сосредоточен на дороге, Уильям задумчиво смотрит в окно, и что-то мне подсказывает, что он жалеет о том, что отправился сегодня со мной, а Стейси расслабленно сидит на переднем сидении рядом с Коллинзом, переключая песни на магнитоле одну за другой. — Это тоже ты разрисовала? — спрашивает Оливер, когда мы проезжаем мимо одного из домов, стена которого целиком и полностью изрисована граффити. — Нет, — смеюсь я, выныривая из бесконечного потока мыслей. — Думаешь, что все граффити в Бронксе — моих рук дело? Оливер пожимает плечами и выкручивает руль так, что машина разворачивается — и теперь мы оказываемся в спальных районах Бронкса. — Красиво выглядело, вот я и подумал, — отвечает он, и прежде, чем я успеваю что-то осознать, Стейси возмущённо поднимает бровь. — По-твоему, только она красиво рисует? — не могу сказать, что Морган сильно недовольна: она спрашивает это больше с равнодушием, чем с недовольством, так что не особо обращаю на это внимание. — Успокойся, — усмехнувшись, говорит Оливер и припарковывает машину около моего подъезда. Мы с Уильямом выходим из машины, поблагодарив ребят, и я бросаю на Коллинза благодарный взгляд, получая в ответ еле заметную улыбку, а Стейси лишь машет рукой на прощание. — Пойдёшь сама или зайти с тобой на всякий случай? — спрашивает Уильям, потому что знает причину моего ухода из дома сегодня. Хлоя отправилась на ночёвку к своей подруге — в последнее время это успело стать некой традицией, и я даже рада, ведь теперь мне не нужно переживать о том, что сестра находится в неблагополучной обстановке, пока я или в школе, или на работе; а Маргарет вернулась домой с бутылкой дешёвого алкоголя, что буквально кричало: в квартире сегодня лучше не находиться. Я не стала говорить об этом Софи, потому что знала, что она тоже захочет пойти с нами, но сегодня мне хотелось уберечь её от собственных проблем и позволить хоть немного отдохнуть от себя. Так что сейчас, стоя у входной двери в подъезд, мы с Уильямом вместе понимаем, что весь сегодняшний день может быть вмиг испорчен одной лишь встречей, но выхода нет. Я отрицательно качаю головой: знаю, что Уильяму завтра нужно идти на пары, поэтому хочу, чтобы он выспался настолько, насколько это позволяет сегодняшняя ситуация. Мы прощаемся крепкими объятиями, и я чувствую лёгкий поцелуй в лоб, прежде чем Эндерсон начинает отдаляться. С лёгкой улыбкой после нежности друга вхожу в подъезд, переступая порог которого расслабление вмиг улетучивается, сменяясь желанием развернуться и уйти, но мне некуда. Приближаясь к нужной квартире, я всё отчётливее слышу громкие голоса: мужской и женский, и это заставляет меня с силой сжать челюсти, ускоряя шаг. Открываю входную дверь и теперь точно убеждаюсь в том, что звуки исходили из нашей квартиры, но пока не могу понять точно, что происходит, и осознание приходит лишь тогда, когда я, не снимая даже обуви, прохожу на кухню. — У тебя был чёртов месяц, — сквозь зубы проговаривает немолодой мужчина тощего телосложения, и от его угрожающей интонации мне самой становится не по себе. — Месяц, мать твою! — он вскрикивает, со всей силы — как мне кажется — ударив кулаком по хлипкому столу. — Я же сказала, что у меня сейчас нет, — Маргарет еле стоит на ногах — она шатается, держась одной рукой за грязную тумбу. — Будут — отдам. Ты же видишь, где я сейчас живу! — мать очерчивает взглядом маленькую кухню и с удивлением натыкается на меня, а вот незнакомцу, видимо, совсем нет до этого дела. — Мне плевать! — восклицает мужчина и резко хватает со стола стеклянную бутылку. — Ты нашла деньги на это — найдёшь и на то, чтобы отдать долг! — он бросает бутылку в плиточную стену, и та разбивается вдребезги, оставляя за собой мокрое пятно с ужасным запахом, а плитка и вовсе раскалывается пополам. Я испуганно вскрикиваю, больше не в силах сдерживаться. Нетяжело сложить дважды два, чтобы понять, что здесь происходит. У Маргарет снова проблемы, и на этот раз, видимо, крупнее, чем раньше. Что ж, зависимости — всегда выбор человека; он прекрасно знает, на что идёт, поэтому и разгребать собственные долги она должна сама. Страшусь сказать даже слово: неизвестно, на что способен, по всему видимому, дилер, так что предпочитаю лишь робко сжимать челюсти. — Я даю тебе ещё неделю, — грозно заявляет мужчина, вплотную приблизившись к Маргарет. — Неделю! — повторяет он, словно это поможет ей найти деньги. Незнакомец толкает меня плечом так, что я больно ударяюсь о дверной косяк, и наконец покидает квартиру, а я остаюсь один на один с матерью, которая лишь молча стоит, смотря в одну точку. Вряд ли она много что поняла из их разговора: зрачки расширены, и, несмотря на испуганный взгляд, на губах расплывается умиротворённая улыбка, говорящая о том, что сейчас она находится в своём мире. — Ты опять? — грубо спрашиваю я, развернувшись к Маргарет спиной. Смотреть в её стеклянные глаза, смотрящие в никуда, — последнее, чего я сейчас хочу. — Не лезь не в своё дело! — я оборачиваюсь к ней лицом и замечаю, как всё её тело дрожит так, что создаётся впечатление, словно в комнате донельзя холодно, хотя это совсем не так. Маргарет вытирает руки о и без того грязную футболку с некоторыми пятнами от чего-то неизвестного, после чего украдкой чешет нос. — Зачем? — я срываюсь на крик от непонимания и разочарования в происходящем. — Зачем ты это делаешь? Зачем ты разрушила нашу семью? — говорить становится всё сложнее: в горле появляется ком, а глаза начинает щипать от обиды, злости и боли, собравшихся в одно большое пятно в груди. — Заткнись! Ты ничего не знаешь, — уже чуть более тихо произносит она, на что я лишь отрицательно качаю головой. Это она ничего не знает. — Всё из-за тебя, — с силой сжимаю край стола, не обращая внимания на то, что угол больно впивается мне прямо в ладонь. — Из-за тебя он умер. Из-за тебя вся моя жизнь уничтожена. Я тебя ненавижу! — кричу я настолько громко, что голос, кажется, срывается, и в горле начинает неприятно першить, что вызывает у меня кашель. — Я сказала, — Маргарет приближается ко мне и оставляет на щеке хлёсткую пощёчину, но в силу её состояния это выходит не так сильно, как ей, вероятно, хотелось. — Я сказала, ты ничего не знаешь! Пощёчина, по сравнению с её словами, внешним видом и отношением ко мне, оказывается совершенно безболезненной. Куда больнее видеть, как родная мать словно ничего не понимает и собственноручно убивает себя психотропными веществами. В глазах Маргарет нет ни капли сожаления или раскаяния, и ей абсолютно плевать на всё: на себя, на меня и даже на Хлою, находящуюся сейчас в безопасности. Мать протягивает руку к рюмке, в которой осталось ещё немного алкоголя, и залпом допивает всё содержимое. Жидкость течёт по её шее, подбородку и руке, но это остаётся без должного внимания. Мне хочется убежать отсюда. Убежать так далеко и без оглядки, чтобы больше никогда в жизни не вспоминать то, что происходит в настоящий момент. Хочется кричать. Кричать так громко и безнадёжно, надеясь достучаться до Маргарет. Хочется исчезнуть. Исчезнуть, чтобы не чувствовать ту пожирающую боль, которая разъедает меня каждый день по частям, заставляя засыпать каждую ночь с одним желанием: лишь бы не проснуться. Ужасное чувство безысходности накрывает меня с головой: даже если я очень постараюсь, у меня никогда в жизни не получится помочь Маргарет без её собственного желания. А его у неё определённо нет. Слёзы начинают неприятно пощипывать глаза, но я вновь запрещаю им выйти наружу и показать свою слабость, продолжая до побеления костяшек сжимать край стола. В голове возникает образ единственного места, в котором я позволяю себе говорить всё, что думаю, и не сдерживать эмоции, давая им волю. Обхожу Маргарет стороной и громко захлопываю дверь, слыша в ответ на это нецензурные ругательства, брошенные вслед, но искренне стараюсь не обращать на это внимание. Быстро покидаю квартиру, сбегая по ступенькам вниз так спешно, что, кажется, даже перепрыгиваю через некоторые. Кладбище находится не так далеко, как могло бы: всего десять минут пешком по холодным весенним лужам — и я оказываюсь в нужном месте. Тишина и темнота развеиваются лишь тусклым светом старых фонарей и их гудением, которое, впрочем, не создаёт сильного дискомфорта. Я прохожу дальше по заученной наизусть тропинке; под ногами шуршит мягкая почва кладбища, и я в полумраке замечаю то, что мне нужно. Надгробие, на котором аккуратно расположено фото отца со счастливой улыбкой на губах, заставляет меня ускорить шаг — и уже через пару секунд я оказываюсь на коленях перед его расслабленным взглядом, не обращая внимания на то, что одежда, вероятно, будет испачкана. — Я так скучаю по тебе, пап, — начинаю я шёпотом и с первых же слов позволяю себе проронить первую слезу за столь долгое время. — Мне тебя безумно не хватает. Я знаю: ты хотел, чтобы я оставалась сильной, но прямо сейчас я хочу только одного. Хочу лечь рядом с тобой и забыть обо всём на свете. Почему ты бросил меня? — знаю, что никогда не получу на это ответ, и теперь слёзы начинают бесконтрольно стекать по моим щекам, но я даже не обращаю на это внимания. — Почему ты это сделал?

***

Он всегда был рядом. Несмотря ни на что, находил время, чтобы побыть со мной. Он действительно любил меня, и я чувствовала, что не одна. В редких на тот момент ссорах с Маргарет папа всегда оставался на моей стороне даже тогда, когда я действительно была неправа. Порой я даже задумывалась, что вся наша семья держится на нём. Я пришла из школы в подавленном настроении: в придачу к тому, что учитель был до ужаса несправедлив, мы с Оливером немного повздорили. Равнодушно бросив рюкзак на пол, я поднялась по лестнице наверх и заперлась в комнате, желая никого не видеть по меньшей мере пару часов. Но желанию было не суждено сбыться — папа заметил, что что-то не то, и стал мягко выманивать меня из комнаты. — Милая, всё хорошо? — спросил он, стоя за закрытой дверью. — Мы с Хлоей ждём тебя на обед. Мама придёт чуть позже. — Я не хочу, — коротко и тихо ответила я, зарываясь под мягкое одеяло с головой. — Не хочу сейчас есть. — У тебя что-то случилось? Я могу помочь? — продолжал пытаться узнать папа, несмотря на то, что ему приходилось общаться со мной через деревянную преграду. — Эй, Кэсси, — позвал он меня спустя, наверное, минуту молчания. — Хочешь побыть одна сегодня? Я всё-таки вылезла из-под одеяла и открыла папе дверь, уткнувшись носом ему в плечо. Двадцать минут разговора с папой — всё, что мне потребовалось для того, чтобы настроение поднялось. Не знаю, как, но ему удавалось добиться хорошего расположения духа: и у меня после подобных моментов, и у Хлои, когда с её любимыми игрушками что-то случалось, и даже у Маргарет, когда она приходила с работы особенно раздражённой.

***

Моя рука медленно скользит по поверхности надгробной плиты, словно это поможет мне вернуть отца, но это вселяет в меня надежду, что хотя бы так он услышит меня. Ночной ветер окутывает меня, заставляя сжиматься от холода, но я не прекращаю свой монолог. — Если бы ты был здесь, всё было бы по-другому, — с каждым словом бесконечные рыдания и всхлипывания лишь усиливаются, и говорить становится всё труднее. — Я каждый день виню себя в том, что не уберегла тебя. В том, что не увидела проблемы. Я всё ещё пытаюсь понять, что заставило тебя так поступить, но у меня нет ни малейшего предположения, — практически ничего не вижу: в глазах всё расплывается, и я закрываю рот ладонями, чтобы не закричать от боли. — Почему ты не оставил ничего? Я хочу быть счастливой, почему у меня ничего не получается? Щёки продолжают намокать от слёз, и сейчас я не в силах это остановить. Ладонями пытаюсь успокоить свои рыдания, но, несмотря на все мои старания, это оказывается абсолютно бесполезным. — Я не могу без тебя, — срываю голос, чувствуя тяжесть в груди, и дышать становится почти что невозможно. — Не могу, слышишь? — хватаюсь пальцами за волосы, оттягивая их назад, словно это поможет мне хоть немного успокоиться. Руки дрожат, но я не знаю, отчего: от знобящего холода или от собственной печали. Сквозь слёзы мои слова в пустоту звучат как безнадёжная молитва; они льются из меня рекой — оказывается, молчать долгое время очень тяжело. Не знаю, сколько ещё времени я так сижу, одинокая и разбитая, но, когда более-менее успокаиваюсь и прихожу в себя, громко вздыхаю и шмыгаю носом не то от холода, не то от только-только прошедшей истерики. Я встаю на ноги и с удивлением и даже испугом от внезапности замечаю перед собой Оливера, привычно сложившего руки в карманы джинсов. — Спокойно, — говорит он, выходя из тени и приближаясь ко мне. — Давно ты за мной наблюдаешь? — с опаской спрашиваю я, всхлипнув. — Достаточно, — отвечает Оливер так, что нетяжело догадаться: он стал свидетелем слишком интимного момента, но не могу сказать точно, как он на это реагирует. — Извини, я не хотел вторгаться во что-то личное. Слышать это от него довольно странно, ведь раньше именно Коллинз был тем человеком, который, помимо, конечно, Софи, знал обо мне практически всё. Но всё изменилось — теперь ему необычно заставать меня на коленях в слезах. — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, желая перевести тему. Мне совсем не хочется обсуждать то, что ему пришлось лицезреть меня такой: слабой и совершенно беззащитной. Нахождение Оливера на кладбище не кажется мне чем-то обыденным: насколько мне известно, у него, к счастью, нет кого-то, кого можно было бы здесь навещать. Так что то, что мы встретились именно здесь, заставляет меня задаваться вопросами. — Я… — кажется, я ненароком застала Коллинза врасплох, и он, видимо, не ожидал, что я так быстро переведу фокус внимания на него. — Это место меня успокаивает. — Забавно, — усмехаюсь я и всхлипываю в последний раз, теперь уже окончательно успокаиваясь после эмоционального срыва. — Забавно, что именно место, куда люди приходят со слезами на глазах, приносит тебе успокоение, — поясняю я, чем вызываю на лице Оливера слабую улыбку. — Ночью тут нет людей, — отмечает он, и мы начинаем медленно двигаться в сторону выхода. — Так что здесь есть возможность побыть одному. — Раньше тебе нравилось находиться в обществе людей, — констатирую факт, и мы покидаем пределы кладбища, но не останавливаемся, продолжая идти прямо. Оливер молчит несколько секунд, как бы раздумывая над своим ответом, и галантно подаёт мне руку, чтобы я могла переступить, по всей видимости, глубокую лужу. — Раньше я находился в обществе людей, которые мне нравились, — наконец отвечает он, и теперь уже моя очередь удивляться. — А что изменилось? — возможно, нагло и бестактно спрашиваю я, вглядываясь в лицо Коллинза. Улыбка лишь мимолётно проскальзывает на его губах, но глаза совсем не весёлые. Прикусываю язык почти сразу после заданного мной самой вопроса, потому что в душе появляется страх услышать собственное имя и вновь оказаться обвинённой, но вместо ожидаемой тирады слышу совсем иное: — Всё меняется, Кэс, — слишком спокойно, свободно и легко отвечает Оливер, продолжая двигаться в неизвестном мне направлении, но я лишь покорно иду рядом. — Однажды просыпаешься и понимаешь, что тебя окружают не те, кого бы ты хотел видеть с собой. Не те, от чьего вида улыбка до ушей. И не те, кто может сделать тебя счастливым. — Что насчёт Тайлера? Стейси? Джил, в конце концов? Внезапно вспомнившаяся мне сестра-близнец Оливера ярким образом предстаёт перед глазами: длинные курчавые волосы цвета молочного шоколада всегда невольно падают на лицо, прикрывая глаза, которые не нужно было украшать макияжем: их выразительности позавидовал бы любой. Горбинка на носу лишь придаёт образу изюминки, а счастливая улыбка готова затмить любого. — Тайлер — это немного другое. В нём я уверен на миллион: он был со мной, есть и будет. Это даже не обсуждается. Джил — впрочем, ничего не изменилось. Но это моя сестра, разговор немного о другом. А вот Стейси… — Она хорошая, — появляется ощущение, словно мы говорим о разных людях, но ситуация, произошедшая неделю назад, позволяет мне думать о том, что его слова могут отчасти быть правдой. — Правда хорошая, несмотря на то, что было раньше. Просто она не позволяет людям видеть всё. Конечно, я не оправдываю её поведение, например, в твою сторону, но не всё так однозначно, как кажется. Останавливаюсь посреди дороги, непонимающе сощурив глаза и сложив замёрзшие руки в карманы куртки. Ветер треплет мои волосы, и мне приходится заправить их за уши, чтобы была возможность хорошо видеть лицо Оливера перед собой. Мне не нравится, что наши диалоги каждый раз так или иначе касаются Стейси, но ничего не могу с собой поделать: любопытство всегда берёт верх и овладевает мной с ног до головы, заставляя узнавать всё больше и больше подробностей. — Ты говоришь загадками, — беру себя в руки и кое-как перевожу тему, чтобы не продолжать бессмысленный разговор. — Мне это не нравится. — Я могу вообще не говорить, — отвечает Оливер, пожав плечами, и прекрасно знает, что я имела в виду совсем иное. — Знаешь, я рад, что мы приняли решение не продолжать вражду. Кажется, нам обоим это пошло на пользу. — Конечно, — с искренней улыбкой отвечаю я. — Могу ли я спросить кое-что? — Спрашивай, — он улавливает мой серьёзный тон и сверкает карими глазами в мою сторону. — У меня есть хотя бы шанс на твоё прощение? Оливер вздыхает так тяжело и громко, что, кажется, этот вздох нарушает любые шумы вокруг нас сейчас. Он вновь продолжает движение, и я двигаюсь за ним, не зная, что и думать. — Почему, Кэсси? — спрашивает Коллинз так внезапно, что я впадаю в ступор. — Я задаюсь этим вопросом до сих пор. Чего тебе не хватало, что ты решила выбрать кого-то другого? Я лишь молчу не в силах ответить хоть что-то. Внутри ярким пламенем разгорается жгучее желание рассказать ему всём Оливеру, чтобы он перестал мучиться, но понимаю, как это будет выглядеть. Никто на его месте, включая меня, не поверил бы в это. — Я же был готов сделать всё ради тебя. И я делал. Но ты… — Коллинз взъерошивает волосы, качая головой из стороны в сторону. — Не знаю, что сказать насчёт прощения. Я не хочу жить с обидой на кого-то. Поверь, произошедшее откликается во мне и сейчас, так что я искренне пытаюсь отпустить всю ситуацию. Да, я могу общаться с тобой так, словно всё в порядке. Но ни черта не в порядке, и мы оба это понимаем. — Понимаем, — тихо подтверждаю я. — Я хочу работать над тем, чтобы заслужить твоё прощение. Хотя бы до того момента, пока наши дороги не разойдутся, и ты не уедешь в университет. — Шанс есть всегда, — подытоживает он. — Главное: как ты им воспользуешься. Воспринимаю эти слова как намёк и некий призыв к действию. Что ж, если у меня будет хоть малейший шанс возобновить отношения с Оливером, — пусть этими отношениями окажется даже дружба — я им воспользуюсь. Мы медленно приближаемся к какому-то придорожному кафе, и, к моему удивлению, Оливер направляется прямиком туда, ладонью указав мне сделать то же самое. Я удивлённо прохожу за ним, и вместе мы занимаем столик у окна. Атмосфера у заведения, мягко говоря, не очень приятная — чем-то отдалённо напоминает «Мяту и мелодию», и я раздражённо мотаю головой в попытке выбросить оттуда мысли о рабочем месте, когда Коллинз подходит ко мне с меню в руках. — Тебе нужно перекусить, — говорит он, протягивая мне потрёпанную книжечку. — Наверное, не моё дело, но я хотел бы спросить… — неуверенно начинает Оливер, на что я лишь киваю. — Как у тебя с питанием? Похудела очень. Меня удивляет столь неожиданный порыв заботы, если его, конечно, можно таковым назвать, и отвечаю, на мой взгляд, честно: — Всё хорошо. И Оливер пожимает плечами, но то, как он закусывает губы, даёт мне понять, что он не удовлетворён ответом, хоть гордость никогда не позволит ему сказать этого. — Я буду овощной салат с курицей. Ты уже выбрала? Выбор блюд здесь не то чтобы большой, да и я, к тому же, совсем не настраивала себя на то, что мы пойдём в кафе, так что сейчас заказать что-то определённое кажется для меня нелёгкой задачей. — Советую попробовать маффины, юная леди, — подмигивает мне старушка за соседним столиком, напротив которой сидит примерно её же возраста пожилой мужчина. — Объеденье. То, как радостно они выглядят друг с другом, скрещивая ладони меж собой, заставляет меня умилиться и последовать её совету. Не особо дружелюбная на вид официантка подходит к нам с подносом и, по всему видимому, нехотя записывает наш заказ, обещая принести его через пятнадцать минут. Пожилая пара, поднявшая мне настроение одним лишь своим видом, оплачивает свой заказ и встаёт из-за стола, направляясь прямиком к нам. — Надеюсь, это был самый тяжёлый выбор в твоей жизни, — смеётся женщина, оказавшись рядом со мной, и мы с Оливером, переглянувшись, улыбаемся ей. — Потому что, скажу по секрету, — она наклоняется чуть ниже, начиная шептать мне на ухо, но по лицу Коллинза понимаю, что он тоже всё слышит, — однажды я сделала неверный выбор и потеряла Ричарда на целых десять лет. — Ничего себе, — искренне удивляюсь я. — Что произошло? — Беатрис, не обязательно всем рассказывать эту историю, — с улыбкой говорит Ричард, придерживаясь за старенькую тросточку. — Обязательно! — восклицает она и начинает свой увлечённый рассказ. — Мы познакомились с Ричардом ещё в школе — тогда и влюбились друг в друга. Я души в нём не чаяла! Он был таким романтичным: дарил мне цветы, клялся в любви и шёл против всех лишь для того, чтобы быть со мной. Казалось, ничего не могло разлучить нас, — Беатрис мечтательно вздыхает, мыслями, видимо, уносясь в далёкие-далёкие годы, когда была совсем молода. — Но у жизни на нас были другие планы, — её лицо принимает заметно грустный оттенок, и супруг подходит сзади, нежно обнимая свою жену. — Произошли непредвиденные обстоятельства, и мне пришлось сделать выбор не в пользу Ричарда. Я думала: всё, конец. Мы разъехались по разным странам без возможности увидеться или даже услышать что-то друг о друге. Это, признаться честно, был самый тяжёлый период в моей жизни. — Дальше я, — подключается мужчина, не переставая обнимать женщину. — За десять долгих лет ни я, ни Беатрис не смогли полюбить кого-то другого, хоть и пытались давать кому-то шансы. И мы встретились спустя столько времени. Это произошло так неожиданно, так внезапно, что мы стояли пару минут, не веря своим глазам. Вмиг испарились все прошлые обиды, сердце забилось с новой силой именно в тот момент, когда мы спустя десять лет встретились взглядами. Я понял, что мне никто не нужен. Встал на колено, стянул с пальца своё кольцо и протянул ей, предлагая выйти за себя. Мы с Оливером слушаем их историю, не отрываясь, и, кажется, оба понимаем, что это подозрительно похоже на нашу ситуацию. Может, мы и вовсе встретили их не случайно? — Так что, пока вы молодые, цените друг друга, — с воздыханием говорит Беатрис. — Цените каждый миг и помните, что ничто не стоит того, чтобы расставаться с любимыми. Вы так красиво смотритесь вместе! Не позвольте обстоятельствам разлучить вас. Переглядываюсь с Коллинзом, но его внимательный взгляд ни о чём мне не говорит. А я разочарованно смотрю в пол, сминая в руках салфетку, с осознанием того, что уже позволила.