мы просто чертовски устали, да?

Канун рождества всегда казался чем-то особенным для Копии. Ему нравилась праздничная суета, даже если он никак не отмечал рождество. Точнее, отмечал, но другое рождество, немного отличное от того, из-за которого суетился весь окружающий мир. В этом году он даже дал указание украсить министерство, и теперь в воздухе витал хвойный запах от еловых ветвей, стоящих повсюду. Проходя по коридорам, он то и дело останавливался, чтобы вдохнуть морозный еловый аромат, и верил, что именно это помогает ему справиться с мигренями. За последний месяц у него ни разу не болела голова. Возможно, дело было в маленьком гуле, поселившемся в его голове, а вовсе не в хвойных запахах, но об этом мог знать только сам Копия. Он то и дело начинал что-то насвистывать и улыбаться сам себе, чем немало пугал проходивших мимо сестер и братьев греха, привыкшим к совсем другому главе Духовенства, но это только больше его раззадоривало. Даже бесконечная возня с документами, собраниями и полуночными службами, кажется, не могли вывести его из себя, как это бывало раньше. Окружающие могли только удивляться тому, что теперь и за пределами сцены Копия продолжал улыбаться. Им было невдомёк, что всё дело в незаметном и вечно нервном Дьюдропе, который пробирается по ночам в покои Папы, и уходит оттуда только на рассвете. Он оставлял записки на его рабочем столе, которые Копия бережно хранил в нижнем ящике, закрывающемся на ключ. Он оставался в очертаниях смятых простыней и сизом сигаретном дыме под потолком, прятался в изморози на окнах и шуршащих шторах. Он оставлял после себя волосы на подушке, футболки и носки, следы своего пребывания. Копия прятал под одеждой его, Дью, царапинки на спине, и хранил каждое воспоминание о нём. Не сразу, но гуль смог добраться до Папы, забраться к нему под ребра и уснуть там. Незаметно для Копии, он начал ждать своего ночного гостя по вечерам, стал постепенно открываться ему и доверять. Одновременно с этим в Духовенстве начали происходить незаметные поначалу перемены. Как будто кто-то открыл окна нараспашку, стало проще дышать. Темные стены и высокие своды больше не угнетали проходящего, не хотелось вжаться в стену и поскорее дойти до дверей, ведущих наружу. Ранее холодный и нелюдимый Папа начал улыбаться чуть чаще, а к концу года даже смеяться, к чему всё ещё никто не мог привыкнуть. Безжизненные коридоры заполнялись не только мрачным бормотанием Копии, как раньше, постепенно всё чаще начинал звучать смех и непринужденные разговоры. Всё это заставляло гадать о причинах такой кардинальной перемены в жизни Духовенства, но Папа почему-то пропускал мимо ушей все догадки и сплетни, лишь изредка стыдил особо сильно фантазирующих подчиненных. Копия ускорил шаг, чтобы успеть встретить курьера у ворот Министерства. Рассветные блики только начинали играть в витражных окнах, но он торопился, чтобы пройти незамеченным и вернуться в свою спальню до того, как в этих стенах начнёт кипеть жизнь. Мысль о том, что сейчас где-то там в его постели спит уставший гуль, а он сам бежит наружу в этот декабрьский холод, подгоняла его поскорее добраться до своих покоев, но сначала нужно было сделать одно небольшое дело. Копия знал, что мог спокойно делегировать эту задачу почти кому угодно, но хотел, чтобы это было его маленьким сюрпризом. Морозный воздух обжёг легкие, как только он вышел за дверь, зима оказалась на удивление крепкой в этом году. Иней покрыл деревья в саду, а каменная дорожка скользила под ногами. Вот бы выпал снег и можно было бы бросить все дела и выбежать играть в снежки в саду. И если бы ещё увидеть в снегу... его. Да, ради такого он бы действительно отвлёкся от ненавистных бумажек и оставил бы напускную серьезность. Улыбаясь этой мысли, он закурил, стоя у ворот в ожидании машины. Те же сигареты, что и всегда, крепкие, терпкие и нестерпимо напоминающие ему о вечере и гримёрке. Прикуривая, в памяти всплывало лицо Дью, едва различимое в тусклом свете окна, и тлеющий кончик сигареты, оставляющий блик на кончике носа. Копия почти машинально забрал коробку из рук курьера, подписал какие-то бумаги и побрёл в сторону темного уходящего в небо своим шпилем Министерства. Коробка клубники, специально заказанная из-за границы зимой, какой-то особый сорт, название которого Копия даже не потрудился запомнить, всё равно это не так важно. Главное, чтобы она оказалась вкусной, оправдала довольно высокие ожидания Папы, привередливого в еде. Клубника в декабре казалась ему смешной шуткой, к исполнению которой он подошёл неожиданно ответственно. Гуль заставил его смеяться и делать глупости, украл его ночные кошмары и тревоги, и ярко-красные ягоды в канун рождества – мелочь в сравнении с тем, что он сделал для Копии. Только бы успеть до того, как он проснется. Ярко-красные ягоды и... Дверь почти неслышно скрипнула, когда он зашёл, хвост гуля беспокойно дёрнулся, но тут же обмяк. Копия выдохнул, его задумка удалась, тот всё ещё крепко спал и даже не думал просыпаться. Лежал у края кровати, едва прикрытый простынью и тихо сопел. Солнце уже добралось до окон его спальни, и грело пепельно-серую кожу гуля, как может греть скупое на тепло солнце зимой. Дьюдроп всегда выглядел таким спокойным во сне, и эта картина умиротворяла его сердце и уставшую душу. Копия опустился на колени перед кроватью и положил голову рядом с безвольной рукой гуля, рассматривая его через полуприкрытые веки. У него оставалось ещё немного времени, чтобы провести его в тишине и неспешном созерцании, пока все остальные дела не добрались до его мыслей. Проснувшись, Дьюдроп увидел спящего Папу, его разметавшиеся кудри в ярком солнечном свете, и от этого защемило где-то в районе сердца. Так ощущается первый глоток газировки, утро дня рождения и бабочки, садящиеся прямо на руки. Тепло, немного тянуще и щекотно. Он осторожно провёл рукой по его волосам, почти золотым от утреннего солнца. Очень странно было видеть его спящим почти на полу, уже одетым, но это слишком красиво, чтобы думать об этом слишком много. В отличие от Дью, Папа спал не крепко, просыпаясь посреди ночи от любого скрипа или шелеста деревьев за окном. Но даже так, он больше не кричал во сне как раньше, лишь вздрагивая и проваливаясь обратно в сон. – Mon dieu, кажется, ты не спишь, – голос Копии был чуть более хриплым, как бывает после сна, а на щеке остался след от складок на простыни – в отличие от меня. – Т-такой красивый т-ты, – Содо с трудом выдавливал из себя обращение "ты", даже спустя месяцы после того, как его об этом просил Копия. Язык отказывался произносить, и каждый раз приходилось мысленно поправлять себя. Ладонь Копии накрыла его руку, всё ещё гладившую волосы, слегка сжимая холодные пальцы. Тепло вызывало легкое покалывание, электризуя воздух и заставляя сердце биться чуть чаще. Он подался вперёд, целуя гуля в предплечье. Затекшее тело ныло от сна на полу, Копия не заметил, как уснул сидя у кровати, видимо, эта картина подействовала на него слишком умиротворяюще. – Я бы никуда не хотел уходить сегодня, il mio ragazzo, – он тяжело вздохнул, нехотя отрываясь от гуля, – и не хотел бы, чтобы ты уходил. Но если я не изменю тебе сегодня с рабочими бумагами, меня ждут вещи пострашнее ада и вечных мук. – Но, может завтра? У нас будет выходной? – сказал Дью почти шепотом, не в силах перестать разглядывать Папу, – Мне бы очень хотелось. – Завтра, звучит неплохо. Если они не захотят оставить меня в покое, я забаррикадирую дверь и заявлю, что стал разносчиком чумы и отказываюсь выходить наружу, – он засмеялся, поднимаясь на ноги и потягиваясь, чтобы размять затекшие конечности, – Только если ты останешься тут со мной. Дью едва заметно кивнул и улыбнулся. Так быстро согласился, что было страшно сказать что-нибудь лишнее, чтобы не спугнуть Копию. Он сильно изменился в последнее время, но гуль всё так же боялся нарушить это хрупкое равновесие, за которое боролся. Прощальный поцелуй едва не превратился в часовое лежание в кровати, но Копия всё-таки ушел, оставляя гуля одного. Пустая, залитая светом комната, и звенящая в ушах тишина были непривычными. Дью никогда не оставался здесь после рассвета, ещё и в одиночестве. Он всегда старался уйти как можно раньше, чтобы пробраться в собственную спальню, не вызывая подозрений и слухов в и без того полном сплетен Министерстве. Сейчас же он мог пробыть здесь почти сколько захочет, и намеревался этим воспользоваться. Красные ягоды на столе привлекли внимание гуля, это тоже было для него неожиданностью. Сегодня они действительно поменялись местами, потому что обычно именно Дью оставлял что-нибудь на столе по утрам. Клубника зимой, настоящая, пахнущая почти как летом, вызывала улыбку. Это было неожиданно, и поэтому похоже на Копию, он всегда делал небольшие вещи, которые было невозможно предугадать. Спрятанные в пачки гуля его, Папины, сигареты, платки с вышивкой в карманах джинсов, где их меньше всего ожидаешь найти. Это не давало Дью забыть о нём ни в Министерстве, ни во время редких вылазок вне туров. Встав с кровати и направившись к виниловому проигрывателю, Дью решал, стоит ли трогать пластинки, или это будет слишком с его стороны. Папа дорожил своей коллекцией, предпочитая физические копии, и только во время туров обходился без проигрывателя. Шкаф с винилом действительно поражал, но гуль точно знал, что ему нужно, хоть и не был уверен, найдет ли именно эту пластинку. – "Strawberries, cherries and an angel's kiss in spring" – игла неслышно зашуршала по винилу, – "My summer wine is really made from all these things" Дью закрыл глаза, слегка покачиваясь в такт музыке. Это было то, что ему нужно. Сегодня их поцелуи будут на вкус как клубника и пряные сигареты. *** – Il mio ragazzo! Бросай всё, чем сейчас занимаешься, ты не поверишь, пока сам не увидишь! – Копия, кажется, бежал до самой спальни, – Ты обязан пойти со мной прямо сейчас. Две невысокие фигурки показались в дверях, выбегая в сад во внутреннем дворе Министерства. Одна растерянно застыла на пороге, пока вторая победно указывала на деревья и кусты. Их покрывал свежий снег. *** Глухой удар в окно выбил Фантома из транса. Он пристально смотрел на сложенный вдвое листок бумаги, вчитываясь в каждое слово. Он обнаружил свёрток на пороге своей комнаты, когда возвращался с полуденной мессы. Ярко-красный шарф лежал на его коленях, пока гуль прожигал взглядом неровные строчки письма. Окно задрожало сильнее после второго удара, и Фантом растерянно посмотрел в сторону звука. Два снежных следа. Кто-то настойчиво пытался достучаться до него, кидая снежки в окно на втором этаже. Гуль улыбнулся, накидывая на плечи шарф, и выбегая из комнаты, хлопая дверью. Лист бумаги, чуть примятый его пальцами, медленно упал на пол. "Caro amico del mio cuore. Я не уверен, сможешь ли простить меня за нечуткость и всю принесенную тебе боль. Несмотря на всё, ты слишком дорог мне, чтобы забыть тебя. Я искренне скучаю по твоей компании, и хотел бы делить с тобой больше времени, отведенного нам здесь. Твой? Дью" Возможно, у них всех всё сможет наладиться. Возможно, в этот раз всё будет иначе.