Глава 7
4 июля 2026 г., 03:14
Жэнь Ифэй сжал губы — у него уже сложилась примерная картина, осталось только проверить.
Он уже собрался вставать, как краем глаза заметил в щели двери пару чёрных матерчатых тапочек. Верх был сшит из лоскутков, подошвы — одна толще, другая тоньше.
Тапочки бабушки Чуньчжи?
Слабак Жэнь Ифэй, придерживая поясницу, вернулся обратно.
Он сел на лавку и приготовился ждать рассвета. Когда рассветёт, он сможет выйти и осмотреться. Может, удастся найти ещё какие-нибудь полезные улики?
Жэнь Ифэй с нетерпением ждал этого. Две ночи подряд он видел только тьму, ему хотелось увидеть день.
— Ку-ка-ре-ку! —
Раздался звонкий петушиный крик. Глаза Жэнь Ифэя загорелись: рассвело…?
Его симпатичные глаза изогнулись в улыбку — и замерли на полпути.
Весь зал на мгновение исказился, словно телевизор завис. А когда всё снова стало нормально, сидевший впереди А-Лян, бодрый и свежий, улыбнулся ему:
— А-Фэй, опять пришёл ночевать?
Жэнь Ифэй: …
Опять?
Что значит «опять»?
Ты посмотри на мои синяки под глазами и скажи это ещё раз?
Лицо Жэнь Ифэя готово было исказиться вместе с залом.
А-Лян не заметил его замешательства и продолжал болтать:
— Выспался — теперь хорошо.
Ха-ха, какое к чёрту «выспался»?
Прежнее радостное ожидание рассвета улетучилось, и на смену пришла боль от недосыпа.
Он не одну ночь не спал — он три ночи не спал!
Жэнь Ифэю казалось, что ему в голову забивают гвозди, но он всё же скривил губы в улыбке:
— Не знаю, как переживу эту ночь. Днём тоже не отдохнул.
— Днём не отдохнул? — А-Лян присел рядом с ним. — Поэтому у тебя глаза такие красные?
Жэнь Ифэй потёр лицо, изображая полную разбитость.
А-Лян подумал немного:
— Сейчас принеси две… нет, три длинные скамейки, поставь их вместе — получится лежанка. Шумно, конечно, но лучше, чем совсем не спать.
Сяо Мэй проходила мимо с водой и невольно обернулась на этих двоих НПС. У неё самой глаза были красные, как у кролика.
Она не сомкнула глаз всю ночь.
Сяо Мэй тоже пыталась украдкой вздремнуть, но стоило ей закрыть глаза больше чем на минуту, как кто-нибудь из НПС начинал звать: «Сяо Мэй! Сяо Мэй! Сяо Мэй!»
Хоть на том свете зовите!
Будьте вы людьми!
Страх сменился бессонницей. В какой-то момент Сяо Мэй готова была поджечь этот зал к чёртовой матери — давайте все сгорим!
— Сяо Мэй! — крикнула женщина средних лет.
Лицо Сяо Мэй потемнело, она стиснула зубы:
— Иду.
Сегодня снова ночь поминовения. Все, как обычно, выпили по миске жидкой каши.
Игроки наконец не выдержали. Игнорируя недовольные взгляды НПС, они подошли и налили себе по полмиски водицы с бобами. Но и эту кашу им не давали спокойно выпить — НПС то и дело придирались.
Жэнь Ифэй жевал бобовый пирог, запивая кашей, и искренне сочувствовал игрокам. Если так и дальше — без еды и без сна — они не переживут «убийцу».
Бедные игроки. Хорошо, что он НПС.
— Я сейчас, в туалет схожу, — за картами один из молодых парней вскочил и заторопился.
Жэнь Ифэй глянул — это был А-Цзе. Из всей компании он был самым болтливым и несдержанным. Глаза Жэнь Ифэя блеснули, он тоже поднялся и, зевая, подошёл:
— А ведь ты не сказал бы, я бы и не вспомнил. Тоже приспичило.
— Ой, Фэй, ты что, боишься темноты? — А-Цзе подмигнул ему.
— Да пошёл ты. Кто боится?
Игравший за столом А-Лян поднял голову:
— Если надо — идите, чего болтать?
Оба, толкаясь и смеясь, добрались до заднего двора.
А-Цзе зашёл в туалет и начал справлять нужду. Жэнь Ифэй остался снаружи, начал разговор без особого повода:
— А я и не думал, что так выйдет.
— Что?
— Вчера те дядьки, когда говорили о бабушке Чуньчжи, странно себя вели. Ты знаешь, в чём дело? Мать не велит мне расспрашивать, — Жэнь Ифэй говорил с возмущением в голосе. — Я уже взрослый, что за секреты? Все остальные, вон, знают.
— Кхм, — внутри голос А-Цзе стал тише. — Раз тётя не велит тебе лезть, и не лезь.
— Ха, — голос Жэнь Ифэя стал насмешливым, — ты, выходит, тоже не знаешь.
А-Цзе резко распахнул дверь, на ходу завязывая пояс, и с горящими глазами выпалил:
— Это кто сказал, что я не знаю?!
— Ну так расскажи, — подначил его Жэнь Ифэй.
— Я только по слухам знаю, но ты никому не говори, что от меня услышал. — А-Цзе огляделся. — Идём сюда.
Они отошли к кусту в стороне. Тень от дерева укрыла их тёмную одежду.
Здесь А-Цзе снова заколебался. Он втянул голову в плечи, придвинулся к Жэнь Ифэю и беспокойно озирался — любой шорох мог его испугать.
— Говори, ты же знаешь, какой я человек, — подбодрил его Жэнь Ифэй.
Услышав это, А-Цзе, несмотря на страх, не удержался и закатил глаза: «Какой — такой, а я тебе не очень-то и верю».
— Слышал я, — А-Цзе понизил голос, — что бабушка Чуньчжи повесилась.
Повесилась?
Значит, его предположение подтвердилось. Но нужны были подробности.
— С чего бы вдруг… — начал Жэнь Ифэй, заставляя А-Цзе продолжать.
— Я только слышал, слышал, — А-Цзе кашлянул и заговорил ещё тише. — Говорят, в тот вечер в дом залез вор. Кто-то видел, как тень перемахнула через стену, а бабушка Чуньчжи внутри так ругалась, что на всю округу было слышно. А на следующую ночь её уже не стало.
Жэнь Ифэй приподнял бровь:
— С того дня, как залез вор, и до смерти бабушки Чуньчжи — кто-нибудь её видел?
А-Цзе задумался:
— Этого я не знаю. Она и раньше редко выходила из дому. Ты ещё слушать будешь?
— Продолжай, — Жэнь Ифэй приготовился слушать.
— Когда бабушку Чуньчжи нашли, у неё рот был открыт, язык высунут, голова запрокинута назад. Говорят, это от обиды. Наверное, украли что-то ценное, домашние пилили её, вот она и не выдержала. — А-Цзе поёжился, потирая плечи. — В общем, как-то так. Больше я ничего не знаю.
Запрокинута?
Как это может быть запрокинута?
Ни при повешении, ни при удушении голова не запрокидывается. Только если тело после смерти зафиксировали в таком положении, и оно застыло в трупном окоченении.
Жэнь Ифэй смотрел на задний двор, окутанный лунной дымкой, но его взгляд проходил сквозь материальный мир и уходил куда-то дальше.
Вокруг него мир начал стремительно меняться.
Старый дом, кусты, стена — всё исчезло, и он снова оказался в комнате бабушки Чуньчжи. С высокой балки свешивалась белая ткань.
На ней висела старуха — рот открыт, язык высунут, голова слегка запрокинута. Глаза — кроваво-красные, стеклянистые и пустые.
Он стоял рядом с телом и смотрел на неё.
Это было пространство его мыслей. Его мир.
Жэнь Ифэй любил в своём мире обдумывать роли и проигрывать сцены.
Здесь он был творцом и хозяином всего.
Чтобы труп начал пахнуть, нужно как минимум два дня. Но в первую же ночь поминовения из гроба уже исходил запах.
Жэнь Ифэй взмахнул рукой, и время смерти отодвинулось на один день назад — на тот день, когда приходил вор.
Между настоящим временем смерти и временем, когда тело подвесили, прошло как минимум двенадцать часов. Родственники не могли этого не заметить, но они скрыли правду и замаскировали смерть под повешение.
Бабушка Чуньчжи точно не повесилась. Она умерла, а когда тело окоченело — в положении с запрокинутой головой — его повесили.
Трупное окоченение начинает развиваться через четыре часа, полностью формируется через семь-восемь часов, а начинает ослабевать через двадцать три часа. Так как лето, да и пожилой возраст снижает мышечный тонус — всё происходит быстрее.
Значит, время между настоящей смертью и тем, как тело повесили, — от восьми до двадцати трёх часов. И всё это время умершая лежала с запрокинутой головой, пока тело не окоченело.
При каких обстоятельствах покойник может остаться с запрокинутой головой до самого окоченения?
«Кресло-качалка».
В углу появилось старое кресло — то самое из комнаты бабушки Чуньчжи.
Жэнь Ифэй подошёл и медленно опустился в него, откинувшись назад.
На спинке кресла было небольшое возвышение — как подушка, упиравшаяся ему в спину.
А-Фэй был парнем под метр восемьдесят, но бабушка Чуньчжи была ниже. Это возвышение как раз поддерживало бы её шею, а наклон спинки запрокидывал голову.
Она умерла и пролежала в этом положении больше четырёх часов — так и появилось такое окоченение.
Что в это время делали её родные?
В доме было несколько человек, они не могли не заметить её смерти. Почему они не убрали тело сразу, а решили всё скрыть и инсценировать?
И от чего же умерла бабушка Чуньчжи?
В её комнате не было крови, и когда тело нашли — на нём тоже не должно было быть явных следов.
Если мыслить по инерции — скорее всего, её задушили, а потом выдали за повешение.
Он лежал в кресле неподвижно.
Из темноты выползла верёвка и накинулась ему на шею, затягиваясь.
Жэнь Ифэй отчаянно боролся. Из мрака вынырнула ещё одна тень и попыталась прижать его руки и ноги. Страх смерти заставлял его биться инстинктивно.
У старой женщины было мало сил. В ход шли только руки и ноги — он пинался, царапался. Его ногти оставляли глубокие полосы на подлокотниках, и даже задели чёрную тень.
Эту тень…
Перед глазами всплыла рука женщины средних лет. На тыльной стороне — свежие царапины, только-только затянувшиеся. Их явно оставили не больше двух дней назад.
Тень подняла голову. У неё появилось лицо — лицо той самой женщины из зала. При свете она больше не выглядела простой и доброй — только злая и страшная.
А тот, кто держал верёвку сзади…
Жэнь Ифэй поднял глаза и увидел такое же простое, но искажённое ненавистью лицо.
Владелец этого лица сейчас стоял на коленях перед гробом и в сотый раз причитал, как ему жаль, что он не успел позаботиться о матери. Сколько в его слезах было искренней вины, а сколько — просто сожаления?
Жэнь Ифэй взмахнул рукой. Верёвка, тени, кресло — всё исчезло.
