Суррогат

И дело даже не в ней. Она — чудо как хороша. Мэри порхает по квартире, расставляя цветы, как признак уюта, как признак праздника. Джон чувствует удушливый запах умирающих роз. Джон ненавидит слово «смерть». Она — уловка. Она — очередной трюк. Тогда почему боль — настоящая? Почему дом, приобретенным для новой семьи, не пропитан и толикой счастья? Джон уверен, что вся доступная ему радость потерялась среди двух сантиметрового слоя пыли на Бейкер-стрит. Новый дом пытается его обмануть. Разыгрывает спектакль. Мэри — просто актриса. Она прикидывается, что его любит. Джон чувствует любой обман. У него теперь нюх. Обостренное предчувствие. Он знает наверняка: того, что было, больше не будет. И здесь нет ничьей вины, сколько бы Джон ее не искал. Просто прошло время. Два года оказалось достаточно, чтобы бочки с его чувствами скисли, и перестали быть сладко-дурманящими. От них теперь сводит зубы и чешутся кулаки. Джон пытается найти им замену. Видимо, неудачно. Он плохой детектив. Ужасный друг (потому что хорошие друзья не желают своих друзей совсем не в дружеском ключе). Плохой человек. И алкоголик из него так себе. Но Джон знает, чем отличается настоящий спирт от суррогатного. Степенью опьянения. Побочными эффектами. Осложнениями. Смертью. Но лучше пить суррогат, чем не предпринимать ничего. Лучше так, чем позволить себе чувствовать пустоту. Алкоголики тоже догадываются, что пьют суррогат. Он дешевле, в сомнительных бутылках и с нечитаемым привкусом. Джон тоже чует подвох, но продолжает пить. Он ложиться с Мэри в одну постель. Он занимается с ней сексом. Он пытается почувствовать хоть что-то к своей молодой жене, но чувствует ложь. И кучу других побочных эффектов. Один из которых — это дикое желание сорваться на Бейкер стрит. Прямо сейчас. Тут же. Ведь целомудренное рукопожатие с Шерлоком ощущается гораздо острее, чем поцелуй Мэри. Это сложно. Обессилив, рухнуть на кресло, которое настолько не его, что Джону даже жалко. Себя жалко больше, чем это кресло. Новое, современное, лишенное и капли антиквариата и той старины, которая мерещится ему везде. В диване Джон видит облезлый диван, в каждой стене — их стену, пробитую десятком пуль, в каждом камине — их общий камин. Если бы это была болезнь, Джон бы ее вылечил. Но это не болезнь. Это суррогат. Он повсюду в отравленном воздухе. Он повсюду: в разрушающей магии нового дня. Он внутри Джона, и это чувствуется как наказание. За то, что не выслушал. За то, что ушел. За то, что считал Шерлока своим чудом, и сам же от него отвернулся, и теперь вынужден, как прилежный хозяин, затыкать сквозящие дырки всем, что попадется под руку: Мэри, новым домом, новым самим собой. И ждать смерти, которая, неминуемо, наступит. Из-за отравления суррогатом или из-за невыносимой тоски — Джону все равно. Лишь бы быстрее. — Доктор Ватсон, ваша смена кончилась, — медсестра Люси любезно смотрит на часы, как будто она это не сделала перед тем, как войти в его кабинет. Тоже вранье. Суррогат. — Около двадцати минут назад. Она хочет, чтобы он ушел. Потому что ей надо собрать инструменты, продезинфицировать комнату и запереть двери. Сегодня пятница — время генеральной уборки. Но Джон уже не рассчитывает на то, что лживый смрад уберется дез средством. Поначалу Джон верил в то, что если достаточно потереть, сгладить углы и приукрасить места, он почувствует себя здесь так, как положено. Делающим важное дело. Однако шло время, но его сердце не замирало от бешеного адреналина, а пояс не оттягивал пистолет, и уши не слышали живительного рокота преступного Лондона. Всегда оставалось одно и тоже: гипертонии, сыпи, вывихи и переломы, инфекции, и все то, что болит, но не убьет. Жаль. Но жизнь к нему больше не была благосклонна. — Да… Да, я сейчас, — обязательно потереть переносицу, чтобы сомнений в том, что он устал и поддерживать светскую беседу не намерен, не осталось. Люси кивает, испаряясь за дверью, а через секунду он слышит ее писклявый, громкий голос: — Доктор Ватсон, к вам пациент! Пишу на завтра? Джон сомневается, что завтра настанет. Но оно, издеваясь, всегда настает. После смены приходят или слишком наглые или слишком больные, и если вторых лучше оставить скорой помощи, то с первыми лучше совсем не связываться. Так что правильнее было бы сказать: «Пишите», но Джону надоела эта правильность до комка в сорванном от ночных кошмаров горле. А стоит подумать о том, как в его новом доме лживо выглядят живые розы, то… То можно вести прием хоть всю ночь. Честнее было бы поставить цветы искусственные. Но Мэри бы это не понравилось. И Джон лжет. Тоже. Он не стал праведником. Он стал алкоголиком. — Пусть проходит, — говорит Джон. Люси это нравится: придется задержаться на работе. Не она выбирала это, но жизнь порою несправедлива. Джон сначал слышит шаркающую походку, а потом видит еле идущего к нему старика. Борода седая и спутанная, глаза провалившиеся и изрытые морщинами-траншеями, кисти рук скукоженные, а на губах мягкая, приветливая улыбка. — Здравствуйте, — произносит старик. Здесь не нужно быть детективом, чтобы увидеть основной диагноз: старость. Джон поставил бы на девяносто пять лет. У Джона пиликает телефон, но он его тщательно игнорирует. — Проходите, присаживайтесь, — как мантру повторяет Джон. За годы работы уже можно запомнить. За два года во время смерти Шерлока, месяц — после его воскрешения. — На что жалуетесь? Дед мягко опускается на стул и, улыбаясь, произносит: — Да все болит, внучек. Плохо мне одному. Джон знает, что полагается выслушать до конца, не перебивая. Однако телефон пиликает вновь, и это раздражает. — Так какая основная жалоба? — Спина, говорю, болит, — кряхтит дед. Даже сидя он продолжает опираться на трость. Джон переводит взгляд на телефон, чтобы в сердцах не вздохнуть. Ему тоже несладко, хотя и одиноким он себя назвать не может. Или может, если выкинуть суррогат. На телефоне горит незнакомый номер. — Раздевайтесь по пояс и на кушетку, — велит Джон-врач. Джон-детектив посмеивается над ним в уголке. Знает же, что такая категория пациентов приходит не за лечением, а за общением, поэтому и во второй половине дня, когда одиночество становится невыносимым. Если с утра еще и можно на что-то рассчитывать, то к вечеру становится понятно: ничего не изменится. Ночью хоть волком вой. Дед начинает выполнять инструкции. Джон параллельно интересуется: — Где конкретно? Телефон вновь оживает. Джон открывает пришедшее сообщение. Мне нужна помощь! ШХ. — повисает в воздухе. Шерлок пишет с другого номера. А как бы он написал со своего, если его собственный Джон лично добавил в черный список и не собирался его оттуда доставать? А теперь, видимо, ему понадобился Джон, чтобы заменять череп. Или чтобы заварить чай. А, возможно, Шерлок и вовсе только что заметил, что его, Джона, нет рядом. Вот и решил написать. Попросить купить молоко. И от этих воспоминаний сводит скулы. — Что там, доктор? — озабоченно спрашивает пациент. Он уже лег на кушетку, оголив спину. Джон делает два шага вперед. Тело само выполняет заученные движения, головой Джон сейчас далек от медицины как никогда. Я в опасности! ШХ. Ноги ощущаются деревянными. Шерлок… В опасности? Как может быть тот, кого Джон похоронил три года назад, снова быть в опасности? Разве за все страдания, перенесенные Джоном, Шерлок не получил бессмертие? Телефон снова оживает. Джон! Надо же, он не забыл, как его зовут. Для Шерлока это прогресс. Ведь, если подумать, за проведенный порознь год Шерлок должен отвыкнуть от общества своего блогера, и вряд ли в минуту опасности писать ему. Скорее, он бы написал Лестрейду, если тот с ним работает. Молли, если он все еще пудрит ей мозги. Да даже миссис Хадсон, если она его еще не выселила. Но не ему, Джону. Только если… Ватиканские камеи!!! Еще шаг — по инерции. Смотреть на пациента не получается: взгляд не фокусируется. И зачем только он его пустил? Надо было записать, как предлагала Люси, на завтра, а сейчас уже ловить кэб и просить таксиста отвезти его… Куда? Где сейчас Шерлок? В какой части промозглого Лондона неугомонный детектив вляпался в опасность? — Мне пора! — кричит он наперекор врачебной этике и чувству такта. «Мне пора!», — кричит он Мэри, своему новому дому и своей закоренелой обиде, от которой он сам разве что коркой не покрылся — до того засох. Мир вокруг резко принимает знакомые очертания; цвета и звуки возвращаются. Он нужен Шерлоку. И Шерлок, его Шерлок, в опасности. И это не ложь. Это не суррогат. Этот тот самый дорогой алкоголь, который стоит только вдохнуть, как пьянеешь. Стоит только пригубить, как сносит крышу. — Уколите этому господину обезболивающее! И пропишите витамины, — кричит он, уже находясь у двери. — И у меня смена закончилась тридцать минут назад! Уши закладывает от окружающих звуков. В венах бурлит адреналин. Закипает кровь. Он хватает с крючка куртку, и ее мягкость буквально режет ладонь. Как он мог не чувствовать даже этого? — Джон?.. — нерешительно летит ему вслед. Джону кажется, что он ослышался. Слишком сильно шумит в голове.Так бывает: когда в общем гомоне слышишь тот голос, который мечтал услышать. Но галлюцинация повторяется. И старик слишком бодро встает с кушетки. — Шерлок?.. — Я думал, ты заметишь, что мое тело моложе. Было проблемно наложить грим на спину, знаешь? Шерлок стягивает бороду, усы и кожу как будто стаскивает. Кидает на пол свою маскировку. — Но… Как? — Джону не хватает воздуха, слишком большое потрясение. Он, Шерлок, здесь. А Джон, за те пару минут, когда думал, что тот в опасности, успел его спасти, ударить и похоронить. Во всех возможных последовательностях. А Шерлок стоит посреди его рабочего кабинета. Живой, целый. Будто бы и не было месяца обоюдного молчания. Двух лет лживой смерти. — Ты же доктор! Неужели ты не отличил бы относительно молодую кожу, от… от… этого? — как ни в чем не бывало восклицает он. Шерлок счищает руки, как будто оборотень перед превращением скидывает куски ткани, являя миру свои идеально-длинные пальцы. Джона от этого коротит. Так часто бывало, но вновь испытать почти забытое ощущение — это уму непостижимо как ярко. — Но ты… Ты! — Джон не понимает, как он может еще злиться. После того, как его кулак столкнулся с носом Шерлока, Джон утратил все силы на эту эмоцию, но теперь он вновь ее чувствует. — Писал мне сообщения! Шерлок крутит в руках злополучную трость. — Вживленный внутрь телефон. Срабатывает на отправку по удару об пол. Майкрофт помог. И да, я посчитал нелишним запастись, так сказать, эмоциональным подкреплением, ведь ты… — Видеть тебя не хотел! — подхватывает Джон. — Но ты обманул меня… снова. — Я действительно был в опасности, Джон! — в этот раз Шерлок не дает ему времени замкнуться в себе и разочароваться в очередном трюке. — Ты в гневе себе видел? Я рисковал! Стучал этой тростью каждый раз, когда ты приближался ко мне. Я ждал, что ты меня увидишь. Узнаешь. И я боялся. — Боялся, что я ударю? — хмурится Джон. — Боялся тебя потерять. Шерлок делает шаг к Джону. Трость падает на пол, но этого никто не замечает. Шерлок обхватывает Джона руками, Джон и не знал, что Шерлок умеет обнимать так крепко. — Надо было сразу так сделать, — говорит Джон ему на ухо. Воздух щекочет шею. — Но я и представить не мог, что люди так остро реагируют на потерю. Джон знает, что антидот суррогата — чистый спирт. По вене, через рот — в общем не важно. Чем выше крепость, тем лучше — Джон уже ужасно пьян. Он стискивает спину Шерлока тугим кольцом, прижимает в себе изо всех сил, вкладывая в объятия все то, что чувствовал так долго и не мог выразить: сожаление об утрате, злость на внезапное появление, тоску по другу и что-то еще, доселе неведомое, но уже так явно витающее в воздухе, что им с этим только предстоит разобраться. Голос Люси звучит инородно и так раздражающе: — Доктор Ватсон, так вы уходите? А где пациент?.. Ее глаза расширяются, когда она видит картину жарких объятий двух мужчин, один из которых десять минут назад зашел стариком, а уже вовсю светил своими кудрями. Произнесенное медсестрой «ой» заставляет их отпустить друг друга и от нелепости представшей ее взору картине рассмеяться. Как всегда — в унисон. — Это мой Шерлок, я, возможно, о нем и не рассказывал… В любом случае, нам пора. Собираются они быстро. Как только за Люси захлопывается дверь, Джон поспешно застегивает свою куртку. Засовывает в карман телефон. Хватает со стола ключи. И почему-то очень хочет вернуться к прерванному внезапными объятиями разговору. Ему так хочется спросить, что сподвигло Шерлока прийти сегодня сюда, ведь Джон, тот, кто в их компании отвечал за тонкую материю чувств, был далеко и со своими совладать без Шерлока — своего разума — не мог. — Так что же случилось? — спрашивает Джон, когда они оказываются в безлюдном коридоре. — Ну, когда ты написал, что тебе нужна помощь. Джон не знает, куда они идут. Не знает, что будет завтра. И не знает, простил ли он Шерлока. Ему хватает того, что его лучший друг, гениальный детектив и один из самых важных людей в мире тормозит, смотрит на него своим этим почему-я-должен-все-объяснять-если-ты-можешь-понять-это-сам взглядом. — Я потерял свое пальто! И они вновь смеются. И это оно. Это — то самое настоящее.