Сквозь кровь и слезы

Леви…странный. Впервые увидев его, Анья твердо решила, что ублюдка бесчувственнее не встретишь в целом мире, даже за пределами стен, если там кто-то да остался. В разведке до чертиков много отрядов, и она молилась, чтобы взгляд капитана никогда не пал на нее, чтобы она никогда не оказалась в отряде Леви. Трагедия случилась через два года службы. На одной из вылазок она успешно прикрыла обозы поддержки, вырезав двух титанов, и слухи о ее успехах каким-то чудом достигли ушей капитана. Неизвестно, чем он думал, принимая в свой чрезвычайно опытный и профессиональный отряд желторотика, но выбора у Аньи не было ровным счетом никакого. Чтобы она не сдохла сразу же, Леви взял ее под наблюдение. Опять же, неизвестно, чего он добивался: может, увидел в ней потенциал, а, может, ему просто было любопытно понаблюдать, не загордится ли она от такой чести. Сама Анья была в ужасе. Служить под началом самого бесчувственного ублюдка, какого только можно найти в целом мире — что может быть хуже?

***

Первая вылазка в отряде Леви — настоящий ад. Анья не знает, за какие прегрешения сослали ее в авангард разведки, но, верно, при жизни была она сущей грешницей. Она не белоручка и не столичная неженка, чтобы визжать от ужаса при виде титанов, жрущих людей, но на передовых линиях это случается настолько чаще, чем в середине строя, что впору расплакаться. Клинки затуплены, правую ногу Анья не чувствует так давно, что не может вспомнить, каково это. Следы крови тянутся за ее лошадью алою змеей. Разведкорпус несет колоссальные потери на каждой экспедиции, но она рассчитывала прожить хотя бы пять лет, прежде чем пасть геройской смертью на баррикадах. Капитан Леви и бровью не ведет. Скачет вперед, точно не убил только что трех титанов кряду. Бесчувственный ублюдок, каких во всем свете не сыскать, будь то в Стенах или за их пределами, если там хоть кто-то да остался. Анья стискивает зубы. Может, потому что ее злоба берет от такой невозмутимости. Может, потому что так легче оставаться в сознании. С каждой каплей крови, кажется, мир лишается цветов. Анья с притупленным удивлением смотрит на собственные пальцы, сжимающие уздечку, и понять не может, почему не чувствует свою плоть — только ватное покалывание. Голова вертится быстрее колес телеги. Последнее, что она слышит — отчаянное ржание лошади. Свет прорезывается сквозь сомкнутые веки. Открывать глаза не хочется. Она лежит на чем-то твердом, а через слои ваты в ушах слышится цокот копыт. Вот так выглядит дорога в мир мертвых? Она ведь умерла, верно? Любопытство берет верх над слабостью тела, и Анья приоткрывает один глаз, чтобы точно убедиться в собственной смерти: самый бесчувственный ублюдок из всех, каких можно только сыскать, склоняется над ее раненой ногой и, прикусив губу, меняет окровавленную повязку. Капитан Леви сосредоточен: хмурая морщинка лежит меж бровей, каждое движение рук скоординировано получше, чем у хирургов. — Жива? — он поднимает взгляд. — Не поднимайся. Анья послушно остается на месте, лишь смотря на капитана с таким удивлением, будто он в одночасье перевернул весь ее мир. — Капитан, — голос хрипл, — оставьте меня лекарям…вы…нужны на передовой. И правда. Остального отряда Леви не видно, а они сейчас находятся в самом защищенном месте строя. Лучшему солдату человечества нечего делать среди обозов поддержки. К тому же, прошел уже год с того момента, как Анья попала на службу к нему, и период наблюдения давно закончился. — Указывать мне решила? — он вскидывает бровь. Колкий щелчок страха расползается по всему телу, и Анья напрягается, пытаясь из положения лежа отдать честь и встать по стойке «смирно». — Никак нет, капитан! — чеканит, и каждое слово звучит выстрелом полицейского ружья. — Слишком бойко, как для раненой, — кажется, он бы усмехнулся, если бы на лице его мелькали эмоции чаще, чем раз в столетие, — не смей сдыхать. Это приказ. — Так точно, капитан! Как будто она смогла бы что-то сделать, если бы действительно была на пороге смерти. Капитан осматривает ее придирчиво с головы до ног и со вздохом поднимается, утирая кровь с руки о салфетку. — Ты права. Нечего мне тут рассиживаться. Самый бесчувственный ублюдок во всем мире, который дождался, пока она придет в сознание, и который лично перевязывал ее рану, перепрыгивает через борт телеги на лошадь.

***

Леви…странный. Не такой, как остальные. Анья знала это с первой секунды, едва лишь увидела его, но почему-то посчитала, что его отличие состоит именно в бесчувственности. Глупо: разве же это отличие? Каждый первый в этом жестоком мире бесчувственнее любого мусора. Леви странный, но Анья все не может понять, в чем заключается его странность. Она слишком мало знакома с этим человеком, кажущимся вырезанным если не из стали, то из камня точно. Леви сложен. Сложнее всех, с кем ей приходилось когда-либо сталкиваться. Может, служба под его началом — не такая уж и трагедия. В конце концов, самое страшное, что Анье довелось испытать от него за полтора года службы — неукротимая страсть к уборке. Не так уж и плохо, если подумать, хотя трижды вытирать пыль на одном и том же месте — развлечение не из приятных.

***

— Как нога? — капитан косится на правую ее штанину, точно может увидеть ранение сквозь ткань. Рана зажила уже давно — только шрам остался. Анья смущенно прочищает горло. Это вот его она называла за глаза бесчувственным ублюдком? Все-таки, если ей не изменяет память, бесчувственные ублюдки ведут себя чуточку иначе. — В порядке. Спасибо за беспокойство, капитан. Он только кивает и снова принимается за уборку. — Капитан, — Анья едва заставляет себя обратиться к нему. Они с капитаном не так уж часто остаются наедине: нет в этом необходимости, хотя он частенько просит ее разобраться с бумажной волокитой, которую на дух не переносит. Отказываться Анья не решается, но просьбы капитана никогда еще не носили приказной характер. Она не совсем понимает, впрочем, для чего это нужно, потому что каждый раз капитан остается в кабинете и просто считает ворон — не похоже на него до жути. — Да? — он спускает тканевую повязку с лица и упирает метлу в пол. Анья по привычке замирает по струнке. Сердце пропускает удар. От страха, очевидно, а не почему-то еще. От страха, очевидно, а не оттого, что тусклые серые глаза пронзают душу насквозь, забираются под кожу и проникают в самые кости. — Разрешите спросить. — Разрешаю. Теперь главное — сформулировать мысли. Рядом с капитаном они вечно запутываются в безнадежный узел, и Анья становится похожей на идиотку. Каждый раз стыдно невероятно, каждый раз хочется дать себе пощечину, а сделать все равно ни черта не получается. — Почему вы тогда…не оставили меня на попечение лекарям? Я имею в виду…перевязать рану и они смогли бы, и… — Отставить, — отрезает, и Анья подпрыгивает на месте, вспыхивая стыдом. — Так точно, капитан! Не отвечать на прямые вопросы — вполне в его духе, да только вот в ее вопросе не было ничего такого, что могло бы вызвать такую реакцию. Неужто он сам жалеет о том, что остался тогда в повозке вместе с ней?

***

Леви…странный. Анья никогда не может понять, что происходит в его голове — каменная маска лица не пропускает почти ни единой эмоции, да и тон голоса всегда одинаково спокоен и холоден, лишь с редкими оттепелями. С ним явно что-то случилось, и вроде гадать особенно не нужно, — в конце концов, разведку трудно назвать парком развлечений, — но даже среди старожилов Разведкорпуса не сыщешь человека закрытее. Чувство такое, будто капитан Леви — ряд каменных стен, возведенный вокруг чего-то, что отчаянно нужно защищать, и ради защиты этой готов он отринуть все человеческое, что только осталось в нем. Анья наблюдает за капитаном с пристальностью охотника, и замечает раз за разом, что с такой же пристальностью капитан наблюдает за всем вокруг. Вечно безмолвный, остающийся в тени наблюдатель. Он близок со своим отрядом, но всех держит от себя на почтенном расстоянии, хотя Анья видит по бессознательным жестам и мимике, что делает он это не потому, что от рождения склонен к одиночеству. То, как он вслушивается в разговоры вокруг, то, как иногда он собирается сказать что-нибудь, но обрывает самого себя в привычной холодной манере так, что обыватель не сможет догадаться о прерванных намерениях — отличные показатели. Капитан Леви — не рохля, которой смелости не хватает вступить в диалог, он сознательно отрезает себя от окружающего мира. Что же случилось, раз идет он на такую колоссальную жертву?

***

Заполнять отчеты о вылазках — сущий ад. Необходимо собрать воедино все сведения о потраченном газе, погибших, использованных ресурсах и прочем, прочем, прочем, и Анье впору застрелиться. Она понимает, отчего капитан так ненавидит эту работу, но помогать не отказывается — на его плечах и без того лежит слишком тяжкий груз. Капитан сидит на диване, сложив руки на груди, а Анья скрипит пером за его столом. Они редко разговаривают во время таких встреч, а потому воцарившееся молчание уже не кажется напряженным. — Ты хочешь что-то сказать, — замечает капитан, чуть склонив голову набок. Анья замирает, смотря на него с долею немого вопроса. — Почему вы так считаете? Капитан Леви вздыхает, подпирая щеку ладонью и упирая локоть в спинку дивана. Взгляд его пронзителен и суров, но не так уж холоден, как бывает обычно, и это несомненно радует. — Ты посматриваешь на меня исподтишка. О, нет. Неужто он с самого начала знал, что она наблюдает за ним? Какой позор, какой убийственный позор, Создатель сохрани… Анья опускает глаза в пол, надеясь, что распущенные волосы скроют алые ее щеки. — Я просто…наблюдаю, капитан. В этом ведь нет ничего такого? Ничего, что капитан мог бы воспринять…не так, как ей бы хотелось. Анья не любит врать себе, и очевидную симпатию к лучшему солдату человечества давно не пытается замаскировать под что-то другое, но вот ему самому об этом знать совершенно не нужно, да и смысла в этом нет никакого. Поэтому она предпочитает запихивать этот бред подальше. Пока получается на ура, а большего ей и не нужно. — Вот как. Он…улыбается? Едва-едва, но Анье, выучившей все его повадки назубок, и этого достаточно, чтобы понять. Капитан Леви…улыбается. — И что ты выяснила? — спрашивает, лениво поворачиваясь к ней всем корпусом. — Что? В другой ситуации, с другим человеком этот вопрос можно было бы расценить как что-то вроде «каково твое мнение обо мне», но капитан Леви едва ли интересуется тем, что о нем думают другие, а потому вопрос вводит Анью в недоумение. — Очевидно, твоя разведка провалилась. Будь это реальное задание, тебя бы вычислили и убили. Мне любопытно, что ты успела выяснить. Реально задание? О чем он? Враги разведки — титаны, так при чем тут это? Ладно, впрочем. Анья набирает побольше воздуха, готовясь озвучить сделанные выводы, и надеется мысленно, что за это ее не отправят на гауптвахту. Капитан хочет военный доклад? Будет ему военный доклад без всяких сантиментов. — При первой встрече вы производите впечатление бездушного ублюдка, — начинает она, стараясь придать своему голосу хотя бы нотки армейской сухой уверенности, — однако вы проявляете заботу о своих подчиненных. — Это все? На «ублюдка» капитан никак не отреагировал — значит, можно продолжать. Анья прочищает горло. Едва ли его удивит ее доклад, но попытаться стоит. В конце концов, нельзя не продемонстрировать чудеса своей дедукции, даже если все ее предположения окажутся на корню неверными. — Никак нет. Вы проявляете заботу, но всех держите на расстоянии, хотя по некоторым знакам видно, что это сформированная привычка, а не черта характера. Можно сделать вывод, что это — последствия службы на передовой, однако я так не считаю. Капитан слушает, не прерывая, и по лицу его невозможно понять, попадает она в правду или несет полную чушь. Жестоко. Мог бы хотя бы намекнуть. — Это не относится к делу, но я также заметила, что вы полностью игнорируете субординацию и вышестоящие чины. Ни к какому выводу из этих умозаключений я прийти не могу. Возможно, карьерный рост вас не интересует, но это было бы странно. Хотя вы…в принципе своеобразный человек, если позволите. Ну все, гауптвахта обеспечена. Надо было сидеть и молчать в тряпочку, а не играть в сыщиков. Капитан кивает. Смотрит на Анью с легким задумчивым прищуром, но злым не выглядит, а это — уже плюс: что-что, а ярость на нем заметить проще некуда. Возможно, ей не стоило говорить все как на духу, но он сам запросил отчет о проведенной разведке, а в отчетах, как известно, врать и сглаживать углы нельзя. — Ясно. На будущее: когда следишь за кем-то, не делай вороватый вид и больше используй боковое зрение — так тебя труднее засечь. Ты изменяешь своим привычкам, когда вспоминаешь о слежке. Не концентрируйся на ней — веди себя, как обычно. Выводы сносные, хотя ты и упускаешь много существенных деталей, но ты не успеешь прийти к ним с таким дерьмовым подходом. Анья облегченно расслабляет плечи. Наказание ей не светит, да и, верно, хоть где-то она угадала, раз капитан охарактеризовал ее умозаключения сносными. Можно сказать, день удался. Впрочем, остался еще целый ворох документов. Анья макает перо в чернила и тут же сажает на белоснежный лист жирную кляксу — руки подрагивают после прилива смелости. — И перестань думать, — добавляет капитан, — что никто ничего не видит. Еще одна клякса садится рядом с первой, и Анья медленно поднимает взгляд, чувствуя, как страх стекает ледяной водой по позвоночнику. — О чем вы? Капитан лишь пожимает плечами, разворачивая газету.

***

Леви странный, но, может, именно эта странность и притягивает к себе тех, кого он не пытается оттолкнуть с таким же холодом, как остальных. Анья едва ли не больше всего на свете хочет разгадать, что из себя представляет капитан, и дело даже не в чем-то личном, что прячет она ото всех. Анья хочет, а капитан будто бы позволяет — не отдаляет ее от себя, держит на том же расстоянии, точно не замечает, как она подбирается ближе. Может, ему это и надо. Может, ему интересно, на что еще способна ее дедукция. Может, любопытно, что она представляет из себя. Он не выделяет ее среди остальных, но задерживает взгляд на долю секунды дольше. Не разговаривает с ней больше, чем с остальными, но иногда отвечает на окололичные вопросы хоть и коротко, но прямо. Капитан не заботится о ней сильнее, чем о других, но раз за разом именно ее лишает возможности прикончить титана, вставая между ней и огромной пастью. Это ничего не значит — простое наблюдение за желторотиком, да только Анья уже третий год в его отряде, и таковым ее назвать сложно.

***

— Капитан, вызывали? — она стоит по струнке на пороге его кабинета. Леви вздыхает, откладывая бумаги в сторону и смотря на нее исподлобья. Вид у него серьезный, а под глазами чернеют синяки — давно не спал больше двух-трех часов, не иначе. С того момента, как в их отряде появился этот парнишка, — Эрен Йегер, — капитан выглядит напряженным. Вряд ли он боится новоявленного титана, а, значит, дело в другом. — Подойди. Анья послушно исполняет приказ и останавливается у края его стола. Атмосфера в кабинете мрачная, воздух густой, прессом придавливающий к полу. Что-то явно случилось. Или должно случиться. Анья чувствует неприятный зуд под ложечкой. Чуйка у нее отличная, и сейчас она подсказывает, что дело пахнет дерьмом. — Тебе сообщили детали предстоящей вылазки? — капитан укладывает подбородок на переплетенные пальцы, упирая локти в поверхность стола. — Да. Капитан, разрешите спросить? — Валяй. — Почему наш отряд находится в арьергарде? Это ведь самое защищенное место строя, если я не ошибаюсь. — У этой вылазки другая цель, — ответ короток, и надежд на пояснение нет. — В твоем участии нет необходимости. Ты останешься здесь и присмотришь за ранеными. Что? Анья невольно отступает на шаг назад, точно ее молнией поразило. Присматривать за ранеными? Ей? Она с трудом освоила перевязку, что говорить о других тонкостях. Половина перемрет еще в первый день ее главенства в лазарете. Ее место на поле боя, а не в тылу. — Вынуждена отказаться, капитан. Прошу поручить это рекрутам из сто четвертого. — Просьба отклонена, — в голосе капитана слышатся нотки стального раздражения, но Анья слишком уперта, чтобы сдаться. — Но, капитан, прошу заметить, что это иррационально, — попытки говорить канцеляризмами и сложными словами выглядят почти смешно, хотя Анья уверена, что это придает ей внушительности, — позвольте спросить, почему вы так решили? — Не позволяю. Разговор окончен. Прятаться за спинами товарищей — что может быть хуже? Анья не простит себе, если останется здесь, отсиживаться в безопасности, пока остальные сражаются и умирают. И капитан, верно, читает ее намерения по глазам: — Ослушаешься моего приказа — и попадешь в одиночную камеру. — Так точно, капитан. Прошу простить мою наглость, но я прошу вас пересмотреть ваше решение. — идиотские канцеляризмы в сочетании с паникой, обидой и подрагивающими губами выглядят просто отвратительно, но остановить поток этого бреда она уже не может. — Я ведь…я доказала свою пригодность для боя! Вы же сами отметили, что… — Свободна, — капитан произносит с недвусмысленным нажимом, и Анья чувствует ком поперек горла.

***

Леви — каменная стена, воздвигнутая вокруг чего-то хрупкого. Чего-то, что ломалось такое несчетное количество раз, что трещины видны невооруженным глазом. Легче спрятать это под маской бесчувственного ублюдка, чем позволить разбиться снова. Легче отринуть человечность вовсе, чем снова ощутить себя на пепелище. Леви хрупок — вот в чем его отличие от остальных. Да, он матерый солдат, и в крови, пролитой им, вполне можно утонуть, но дело-то вовсе не в этом. Анья не знает, сколько он пережил, но понимает одно: достаточно, чтобы с болью быть знакомым на «ты». Иначе он не боялся бы хоть немного уменьшить расстояние между собой и остальным миром. Леви не бежит от самого себя, потому что самого себя он давно запер в клетке. Так легче, чем снова и снова проходить через нескончаемый ад. Если выбирать между двух зол, то лучше не выбирать вообще, но этот мир жесток, и такого варианта попросту не существует. И почему Анья не понимала этого раньше?

***

Боль так сильна, что хочется умереть. Анья не чувствует свое тело, зато чувствует, как оно сгорает в агонии. Вместо дыхания из груди вырывается сдавленный хрип. Теперь понятно, какая цель была у этой вылазки. Неизвестно, откуда командор Эрвин знал о появлении Женской особи, но спланировано все было просто идеально: никто, кроме самого отряда Леви, не знал, где находится Эрен Йегер, а в повозках поддержки чудесным образом оказались стальные тросы и взрывчатка. Очередной блистательный план гениального стратега. Впору поаплодировать, да только руки у Аньи, похоже, сломаны. Глаза открываются с таким усилием, будто веки сделаны из чугуна. Яркий свет слепит, выкалывая зрачки, и боль становится во сто крат сильнее. Анья издает жалобный стон, похожий больше на скулеж побитой собаки. Как она выжила в той мясорубке — загадка. Весь отряд перебили буквально за пять минут, будто бы тварь сражалась не с лучшими солдатами человечества, а с ребятней из подворотни. Жаль, что и ей заодно не подарили легкую смерть. Анья предпочла бы упокоиться с миром, чем терпеть это. Ребра точно переломаны — Анья помнит, как налетела грудью на ветку, а длинный сук вошел прямо в живот, нанизав ее, точно мясо на шпажку. Ей повезло — Оруо отвлек титаншу на себя раньше, чем та успела нанести последний удар. Может, повезло и в том, что сук помешал ей упасть с высоты на землю. Очертания комнаты приходят постепенно. Сначала — каменный потолок, потом — такие же каменные стены, потрепанные временем. Она снова в штабе. Странно, что не в одиночной камере, как и обещал капитан. О, он был далеко не рад видеть ее в строю. Казалось, дыру в ней просверлит взглядом, хотя на деле и слова не сказал. Анья тогда была напугана и одновременно горда собой: надо же, удалось перехитрить самого капитана Леви. Только вот стоило ли оно того? Стоила ли одна проигрышная битва вороха сломанных костей и беспомощного бессилия перед смертью товарищей? Следом ослепленные светом глаза улавливают нечто ярко-зеленое по правую сторону. Анья с трудом поворачивает голову. Капитан Леви выглядит ничуть не живее растерзанного титанами трупа. Локти уперты в колени, переплетенные пальцы напряжены до побелевших костяшек. Анья не имеет ни малейшего представления о том, сколько времени прошло с момента окончания вылазки, но, верно, не так уж и много, раз одет он не в новую форму, а в изорванную, с блоками УПМ и клинками. На него страшно даже посмотреть. Капитан не зол — по крайней мере, злость стоит далеко не на первом месте пьедестала его эмоций, — но видеть в его глазах притупленный отчаянием животный ужас еще хуже, чем просто столкнуться с яростью за неподчинение. Это — та самая причина, по которой капитан хотел, чтобы она осталась в штабе? Он…боялся ее смерти? Готов был пожертвовать остальными, чтобы избежать ее гибели? Бред. Думается плохо. Боль мешает концентрироваться на мыслях, и в голове бурлит несвязная каша. Нужно, очевидно, что-то сказать, но Анья не знает, что говорить в такой ситуации. — Капитан…простите, — давит, а язык липнет к пересохшему небу, мешая говорить. Когда приходит время, необходимо сделать такой выбор, о котором потом не придётся жалеть. Поверить боевым товарищам или себе, остаться в тылу или выйти на бой — у каждого этот выбор свой, у кого-то их несколько вовсе, но суть всегда одна — сделать выбор без сожалений. Чтобы не оглядываться назад и не думать, что можно было найти другой выход из ситуации, что можно было поступить иначе. Анья не уверена, есть ли смысл жалеть, потому что перед ней выбор не стоял. Бросить товарищей и отсидеться в тылу или пойти на смерть вместе с ними — разве это выбор? Она — солдат, а для солдата нет большей чести, чем отдать своё сердце во славу светлого будущего человечества. Только вот ее товарищи погибли, а она — нет. Почему? Анья не должна была выжить. Она должна была разделить смерть вместе с ними, должна была пасть на поле боя, как и полагается, а не лежать сейчас в безопасности каменных стен замка. Это неправильно. Так не может быть. Элд, Петра, Гюнтер, Оруо — все они мертвы, убиты Женской особью, а она валяется себе под чистою простыней на койке. Анья знает, что чувство вины будет наступать ей на пятки всю оставшуюся жизнь. Капитан молчит, и молчание это кажется страшнее самой мучительной гибели. — Пожалуйста…скажите что-нибудь. — Ты сделала выбор, и теперь не имеешь права жалеть о нем. Его голос тих и надтреснут. Анья никогда не слышала, чтобы капитан разговаривал так. Без холодной стали в интонации, без суровости, режущей слух. Анья никогда не видела, чтобы капитан был так…раздавлен. — Как и я, — добавляет он, выдержав долгую паузу. Анья изображает отстраненное непонимание. Она слишком слаба для чудес мимики и жестикуляции, а потому вопрос пытается задать одним лишь взглядом. Не время и не место для абстрактных формулировок и хождения вокруг да около. Анья почти чувствует, как смерть бродит где-то рядом, да никак не явится к ней, и подобный вздор — последнее, что она хочет слышать, даже если вздор этот звучит из уст капитана Леви. Капитан понимает ее вопрос. Лицо его все еще страшно этой надломленной отчаянием болью, а на трупно-серой коже алым пятном выделяются истрескавшиеся в кровь губы. Он выглядит так, будто прошел целую сансару ада, и Анья даже не желает знать, что чувствует он сейчас, потеряв в одночасье весь свой отряд. Он медлит. Смотрит на нее неотрывно, но пусто, по-стеклянному. Его рука поднимается будто бы сама собою, по своей воле, отличной от его. Анья видит, как капитан снова пытается одернуть себя, но в этот раз ломает привычную тактику. Пальцы подрагивают. Его ладонь ложится на ее макушку, и Анье кажется, что это вовсе не капитанская рука, а чья-то другая, потому что ни в жизни она не подумала бы, что могут быть прикосновения матерого солдата невесомее и мягче нежной руки матери. Не будь она так слаба и несчастна — точно удивилась бы, но сейчас, сквозь пелену боли и исходящей наголо вины за собственное выживание, Анья все воспринимает как нечто должное. Поэтому не спрашивает даже, что он пытается сказать. Подрагивающие пальцы зарываются в хрустящие от засохшей крови волосы, и капитан будто бы сам не верит и не понимает, что делает. Кожа холодная, а прикосновение почти теплое, и контраст этот был бы даже забавен, да только ситуация сама по себе не из весёлых. Анья устало смотрит на капитана из-под ресниц, а он вроде не прерывает зрительный контакт, но чувство всё равно такое, будто он избегает ее взгляда. Стыдится? Немая сцена со стороны, верно, выглядит комично. Девушка едва не на грани смерти, залившая кровью белоснежные простыни, и капитан в изорванной форме, раздавленный и потрёпанный пуще оборванца подземного города. Оба молчат, а его рука просто лежит на ее голове. Бред, не иначе. И все-таки бабочки в животе как-то прогрызают свой путь к груди через сломанные ребра, да так, что трепет легких крылышек чувствуется отчётливее некуда. Странно и, пожалуй, неправильно, но сам факт того, что Анья дышит сейчас, неправилен в сути своей, а потому едва ли можно судить. Как одарить презрением бессознательную реакцию тела, которое должно было оказаться в погребальном костре? Анья едва представляет, что капитан собирался показать своим действием, но это не имеет никакого значения. Ей слишком больно, и нет совершенно возможности облегчить боль физическую, но вот с той, что выгрызает душу изнутри, хоть что-то, да сделать можно. Правая рука не сломана и почти слушается — спасибо и на этом. На то, чтобы привести мышцы в движение, уходят последние силы, но Анья уверена, что оно того стоит. Капитан проявил минутную слабость — так отчего же ей подобное не позволено? Анья потеряла много крови, но кожа всё равно теплее, чем у капитана. Ее пальцы ложатся поверх его с долею неуверенной робкости, и она чувствует, как он вздрагивает, собираясь отдернуть руку, но останавливается в последний момент, а в следующий момент его подрагивающие пальцы расслабляются под ее ладонью. Капитан Леви опускает голову на грудь, и плечи его опускаются тоже. Анья слышит, как в нем, за выстроенными каменными стенами, бьется хрусталь. Теперь она понимает, зачем были возведены эти стены, теперь она понимает, почему он предпочел отринуть человечность вовсе. Все для того, чтобы не разбивалась больше хрустальная его душа. Слезы вновь выжигают глаза, горячими каплями прокладывая тропинки на ее щеках. Анья не знает, почему плачет, зато знает, что выглядит жалко, всхлипывая с болезненным надрывом. Капитан не поднимает головы, но смотрит исподлобья, протягивая вторую руку и стирая ее слезы теплым прикосновением ледяной кожи. Он всех держал на расстоянии от себя, никому не позволял подобраться к себе ближе, чем на сто километров, потому что легче замерзнуть насмерть в гордом одиночестве, чем чувствовать потом, как осколки собственной души пронзают плоть. Только вот почему тогда ей он позволил? Почему не отталкивал, почему закрывал глаза на то, как Анья с упорством ломовой лошади пыталась преодолеть километр за километром? Ее ослабевшая рука соскальзывает с головы, утягивая его ладонь вместе с собой вниз, на рвано вздымающуюся грудь. Капитан не сопротивляется. Не сопротивляется и тогда, когда Анья едва сжимает его пальцы. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Ритм ее сердца — единственный звук погрязшей в траурном молчании комнате. Пульс тихий, но быстрый. Капитан напряженно прижимает ладонь к ее груди, будто убеждаясь, что сердце под сломанными ребрами действительно стучит, а потом…расслабляется. С ним невозможно разговаривать на языке слов: он слишком осторожен, не позволяет себе сказать лишнего, что могло бы пойти наперекор его тактике отрицания человечности. Капитан уходит в холод и грубость, когда чувствует, что расстояние между ним и остальным миром сокращается хоть на метр. Разговаривать с ним можно на немом языке бессознательных реакций тела и на языке поступков, но это и к лучшему, потому что именно тело и действия говорят куда точнее, чем простая последовательность букв. Анья упускает много деталей. И все это время она старательно закрывала глаза на одну простую вещь, которую капитан говорил ей раз за разом настолько открыто, насколько вообще позволяет его сущность. Сколько раз он спасал ее на вылазках? Сколько раз вставал между ней и титанами, даже когда его помощь не требовалась? Сколько раз пытался создать причину, по которой Анья вовсе не могла бы отправиться за Стены? Это все было очевидно, а Анья так уверена была в крепкости стен, возведенных вокруг самого Леви, что игнорировала эту очевидность. На языке бессознательных реакций тела, на языке действий капитан твердил, что она дорога ему. Он готов был пожертвовать жизнями всех остальных, готов был пожертвовать ее солдатской честью лишь ради того, чтобы тихий ритм ее пульса не прервался раньше, чем она успела бы прийти к той самой упущенной детали. Анье пришлось довести капитана до точки отчаянного невозврата, пришлось заставить его пойти наперекор самому себе, чтобы понять простую истину. — Не смей умирать, — он смотрит на нее и отголосками привычной суровости, — это…приказ. Анья слабо улыбается, прикрывая глаза.

***

Леви противоречив. Ошибкой будет назвать его слабым, но и титул сильнейшего человека во всем мире, навешанный на его имя людьми, не подходит ему. Слабые не живут в этом жестоком мире так долго и не выходят с победой из каждой кровавой бойни, а у сильнейших душа не заперта в клетке. Сильнейшие не закрываются от мира рядами каменных стен и не отбрасывают человечность во имя защиты своего хрусталя — они продолжают бороться за то, чтобы мир не получил право разбить этот хрусталь. Леви вовсе не бесчувственный. Его сердце просто закостенело за долгие годы. У Леви есть эмоции, но он не умеет чувствовать их, не умеет пользоваться ими, потому что по опыту своему посчитал, что гораздо лучше в друзья взять ледяной и четкий аналитический ум. Может, поэтому с каждым днем ему все холоднее и холоднее. Он противоречив, потому что разумная его часть говорит одно, а бессознательная твердит другое, снова и снова пытаясь вырваться из надежной клетки рассудка. В глубине его хрустальной души еще осталась надежда на лучшее несмотря даже на то, что с самого детства Леви видел только жестокость этого мира. Прошлое не выкорчуешь и не забудешь, а настоящее ничуть не приятнее, а потому он не позволяет надежде разрастаться, забывая о том, что существует будущее.

***

Их взаимоотношения стали еще более странными, чем раньше. Тогда, после вылазки и встречи с Женской особью, они молча сказали друг другу все, что нужно было, и теперь пути назад нет, но и дорога вперед будто бы закрыта, а потому идут они мелкими шажками, зная, что рано или поздно упрутся в запертую дверь. Леви впустил Анью за один из своих многочисленных рядов стен, но этого слишком мало, а большего он не умеет. Вот и выходит, что они застряли. Иногда простых чувств недостаточно на вечной войне нужд. С Леви сложно, но Анья была готова к этому, а потому несокрушимо уверена, что справится. Он явно не знает, как надо вести себя: на людях то до невозможности холоден, то нейтрален, то оттаивает и улыбается ей своею незаметной улыбкой на уголках губ. Леви и сам понимает, что творит какую-то чушь, но он просто не может по-другому. Его учили держать правильно нож и убивать, а не тому, как вести себя с девушками. Давно сложенный шаблон не работает на Анье, а потому он теряется. И это больно, правда больно, но Анья дает ему время. Нельзя требовать от него всего и сразу. Иногда кажется, что Леви избегает ее. Иногда кажется, что он жалеет о той минутной слабости, жалеет о том, что подпустил ее ближе, чем остальных. Поэтому иногда Анья чувствует себя балластом. Мертвым грузом на его шее, который Леви не скидывает не то из жалости, не то из мыслей о том, что, быть может, однажды этот балласт еще сослужит хорошую службу. И пусть Анья знает, что на самом деле это не так, лучше не становится. Единственное, что действительно изменилось между ними — то, что теперь он не позволяет ей называть себя капитаном наедине. — Капитан, вызывали? В их временном убежище — халупе на окраине леса — Леви выделил себе отдельную комнату, где и проводит львиную долю свободного времени. После гибели своего отряда он, кажется, стал еще более нелюдимым. Анье больно смотреть на это, но сделать она не может ни черта. Он сидит на стуле лицом к окну и спиной к двери. В комнате пусто, кроме этого стула и кровати нет абсолютно ничего, и Анья ежится непроизвольно от холода, хотя снаружи вроде цветет самое что ни на есть лето. — Леви, — он снова поправляет ее, — просто Леви. Называть его на «ты» все еще тяжело, потому что его отношение к ней редко походит на отношение человека, к которому действительно можно так обратиться. Леви разговаривает на немом языке бессознательных реакций тела, на языке поступков, но вечно так продолжаться не может, иначе взаимоотношения их так и останутся на уровне бессмысленной недо-интрижки, о которой даже вслух еще никто не говорил и не подтверждал самый факт ее существования. — Леви…звал? — Анья снова поправляет саму себя. — Да. И снова приходится клещами вытаскивать из него слово за словом. — Зачем? И правда, зачем? Анья не хочет допускать даже намек на подобную мысль, но она сама просверливает свой путь на задворки сознания, а оттуда — прямиком на первую полосу. Зачем он звал ее? Зачем, если… нет, не важно. Это не так. — Просто так. Вот оно что. Леви уже делал так: звал ее к себе «просто так», и Анья радовалась, думая, что они наконец-то смогут поговорить хоть о чем-нибудь, но каждый раз они только молчали, а он даже не смотрел на нее. И каждый раз после подобной встречи «просто так» Анья возвращалась разбитой. И все-таки она надеется, что рано или поздно он изменится, что он должен измениться, ведь вот она: старается изо всех сил, чтобы это произошло и он выбрался из-за своих проклятущих стен хотя бы ненадолго. Анья садится на край его койки, и они снова молчат. Леви смотрит в окно, а Анья — на него. Ждет, что хотя бы сегодня он первым начнет разговор. Хотя бы сядет рядом с ней. Хотя бы посмотрит. Ждет минуту. Две. Три. Десять. Ничего не меняется. Анье снова больно, но она говорит себе, что все это — пустое. Нельзя ведь требовать от него все и сразу. — Сегодня пасмурно, — она даже не смотрела в окно. Говорит, скорее, о Леви, чем о погоде. — Да, — отвечает привычно коротко, но ловит себя на этом и почти спешно добавляет — тебе не нравится? Звучало едва ли не мученически, но это — уже прогресс, и Анья готова прыгать от счастья. Он продолжает диалог, черт возьми, он поддерживает разговор! — Не слишком. А ва…тебе? — Мне все равно. И вновь молчание. Мимолетное счастье Аньи вянет. Она говорила себе, что справится, но в такие моменты ее уверенность пошатывается. Как она справится? Что она может сделать? Даже если она отдаст все, что имеет сама, всю свою любовь, изменится ли хоть что-то? Или ей снова нужно оказаться на пороге смерти, чтобы он проявил очередную минутную слабость? — Леви, я… — Что? Анья хочет, правда хочет сказать, что любит его. Хочет настолько, что эти три слова скребутся на кончике языка, вырываясь на свободу, что грудь разрывает надвое, но есть ли смысл? Леви не поддерживает даже простой диалог о погоде, так зачем? Зачем истязать себя, если она знает, что в конечном итоге будет еще больнее, чем сейчас? — Ничего. Анья мнется несколько секунд, а потом медленно поднимается с койки. Леви наконец поворачивается к ней, но это уже не имеет значения. — Я пойду, — она вымученно улыбается, кивая ему на прощание. — Постой, — Леви упирает руку в спинку стула, чтобы встать, но останавливает самого себя. — Тренировка рано утром. Спокойной ночи, Леви. Леви поджимает губы, отворачивая голову: знает, что снова облажался. Снова не сделал ровным счетом ничего, будто бы наступить себе на глотку — невыполнимая задача. Будто бы он — не солдат, а законченная рохля, которая и слова лишнего сказать не может из-за поганого…страха? Нет. Из-за поганого нежелания рано или поздно оказаться на пепелище того, что было дорого когда-то. Жалкая позиция. Позиция труса. — Спокойной ночи, Анья.

***

Леви противоречив, потому что перестал бороться и не перестал одновременно. Он все еще сражается во благо человечества, но совершенно не борется за самого себя. Такое чувство, что бьется он за призраков павших товарищей, стоящих вечно за его спиной. Леви не признается себе в этом, но живет он исключительно прошлым. Иначе Фарлан и Изабель не приходили бы к нему во снах так часто. Иначе не отгораживался бы он ото всех. «Назови мне, за что ты готов умереть, и я скажу цену твоей жизни» — такую фразу услышал однажды Леви. Уже не помнит, где и когда, зато слова врезались в память так, будто их вырезали намертво в самом мозгу. За что он готов умереть? Разумеется, за светлое будущее человечества, за свободу, за товарищей и прочее, прочее, прочее — так ответит любой солдат Разведкорпуса. Но за что готов умереть сам Леви? За что, кроме этого пафосного дерьма о человечестве? Может, за Анью. Возможно. Наверное, да. Он ведь почти это и делал, встревая несчетное количество раз в ее битвы с титанами. И вроде бы звучит хорошо — умереть за дорогого человека, да только Леви прекрасно знает, что это бред. Для того, чтобы сдохнуть, много ума не нужно, а те, кто томно вздыхает о таких «подвигах» — просто идиоты с кашей вместо мозгов. Люди мрут как мухи и без причины — кому, как не Леви, это знать. Другое дело — жить ради кого-то и сражаться за кого-то. Обнажать клинки и стискивать зубы с мыслью, что умирать нельзя, что нужно выцарапать свое право на жизнь ради того, кто дорог — настоящий подвиг, а не глупость с привкусом приторной подростковой романтики. Так вот готов ли Леви жить ради нее? Готов ли переступить через свои противоречия и перестать жить прошлым? Ведь человек, живущий прошлым, не имеет ни шансов, ни права на будущее.

***

Плакать в общей спальне нельзя — точно засекут. У Армина слух тонкий, как у кошки, а он, человек исключительно светлый, обязательно станет расспрашивать и успокаивать. Анье это не нужно, поэтому она решила выплакать накопленное на улице, на ступеньках их несчастной халупы. Она понимает, что Леви — не бесчувственный ублюдок, что жизнь вынудила его закрыться и стать таким, что ему нужно время, но Анья — тоже человек, ей тоже больно и у нее есть свои чувства. Она готова потерпеть ради него, но какой в этом смысл, если все, что она получает в ответ — молчание и холод? Ей не нужны горы цветов и ежедневные стихи собственного сочинения, ей вообще ничего от него не нужно, но…хотя бы один полноценный разговор не о нуждах Разведкорпуса. Разве она много просит? Анья зажимает рот ладонью, не позволяя себе плакать слишком громко. Скомканный вдох, застрявший в горле выдох. Если ее чувства не безответны, то какого черта так больно? Разве этому ее учили прочитанные в детстве книжки? Этот мир жесток, спорить не приходится, но Анья обошлась бы без постоянных напоминаний. Леви даже укорить не в чем — он ничего не обещал. Он вообще ничего не говорил, раз уж на то пошло. Не было ни словесных признаний, ни обсуждений будущего — ничего. Ни-че-го. Можно было бы подумать, что Анья ошиблась, и взаимоотношения их так и остались на уровне капитана и подчиненной, но для чего тогда эти встречи «просто так» и просьбы называть его на «ты» и по имени? Она думала, мол, готова к тому, что с ним сложно, а оказалось, что нет. Анья снова и снова, снова и снова стучится в стены, которыми он огражден, а в ответ всегда одно и то же — молчание. Все бесполезно. Все было бесполезно с самого начала. Только Анья почему-то решила, что это не так. Начиталась детских сказок и подумала, что любовь действительно может спасти мир. Впору посмеяться, да что-то не хочется — шутка очень уж паршивая. Это хуже, чем просто быть отвергнутой. Это — бросаться в пламя костра в попытках согреться, но оставаться неизменно в дураках с обожженной душой. Это…заведомо проигрышное дело. Может, если Анья снова начнет звать его капитаном и перестанет бессмысленную пальбу в воздух, все вернется на круги своя. Однажды она перестанет чувствовать бабочек в животе при одном лишь его упоминании и сможет забыть об этом, как о страшном сне. Да, так будет лучше. Может, это и эгоистично, но хоть раз в жизни нужно подумать о себе самой, а не о ком-то другом. Жгучий стыд разгорается лесным пожаром в груди, и дело даже не в мысли о том, что Леви, возможно, будет больно. Просто выходит, что живет Анья по каким-то подлым двойным стандартам. Едва кто-то смеет заикнуться о бессмысленности борьбы с титанами — так она плюется ядом и зачитывает гневную лекцию о том, что, не сражаясь, невозможно победить, а сама делает ровно то же самое. Можно ли расколоть свое сердце надвое и ничего не почувствовать? Едва ли. У Аньи не получается, по крайней мере. Она сгибается пополам от боли, лицо пряча в коленях. Ей холодно, хотя вокруг цветет самое что ни на есть лето. Тихие шаги за спиной заставляют ее напряженно выпрямиться. Анья спешно стирает слезы, уповая на прикрытие ночной тьмы. Повезет — и тот, кто вышел на улицу в столь поздний час, ничего не заметит. Анья просто…поправляла сапог. Леви садится рядом с ней. Они близко-близко — так, что плечами касаются друг друга. Анья не помнит, когда в последний раз прикасалась к нему. Может, в тот день, когда лежала при смерти после вылазки. — Почему ты плачешь? — он наклоняется вперед, заглядывая в ее глаза. — Я не плачу. Голос на удивление тверд и спокоен, но для Леви, кажется, все равно не слишком убедителен. Он проводит двумя пальцами по ее щеке, собирая остатки слез и показывает ей соленый блеск, светящийся в тусклом лунном свете. — Почему ты плачешь? — повторяет вопрос, но в этот раз будто бы мягче. Анья молчит. Что она должна ответить? Плачу, мол, потому, что я — последняя из дур? Почему она вообще должна отвечать? Леви не дожидается ответа, и Анья почти чувствует мрачное торжество — попробовал горечь собственных пилюль. Она не хочет, чтобы ему было так же больно, как ей — она просто хочет, чтобы он понял. А Леви понимает. Его не учили, как правильно обращаться с девушками — уроки жизни ограничились умением держать нож и убивать, но какой-то инстинкт шепчет настойчиво из глубин сознания, подсказывая, что делать. Леви вздыхает, на секунду опуская голову, будто готовится единым ударом переломить собственный хребет, а Анья закономерно решает, что он собирается уходить. Это было бы не так уж удивительно. То, что он хотя бы поинтересовался, уже можно считать чудом. Жестокий мир сжалился над ней, позволил на несколько секунд почувствовать себя нужной человеку, ради которого она готова войти в пламя Преисподней. Когда он осторожно поднимает ее и сажает на свои колени, Анья цепенеет, прижав руки к груди. Распахивает глаза широко-широко в неверии и встречается с его присыпанным пеплом взглядом. Его ладонь лежит на талии не по-хозяйски совсем, а так, словно он спрашивает разрешения. Пальцами второй Леви кладет ее голову на свое плечо. Он все понимает. — Прости, — произносит одними губами, и Анья…разбивается. Она плачет, цепляясь одеревенелыми пальцами за воротник его рубашки, а Леви неловко гладит ее по голове. Ломать собственный хребет тяжело только в том случае, если нет на это веской причины. Иначе — пустое, не стоит и выеденного яйца. Леви должен был сделать это сразу, раз уж признал, что ему дорога эта девушка. Все то, что говорил он себе под мрачное поддакивание болезненного опыта — бессмысленные отговорки бессмысленного труса, не больше. «Назови мне, за что ты готов умереть, и я скажу цену твоей жизни» — забавная фраза. Звучит так гордо и загадочно, этакая глубокая философия, если закрыть глаза на то, что в сути своей она — полный бред. Леви немного переделал ее. «Назови мне, ради чего ты готов жить, и я скажу цену твоей жизни» — коряво и нескладно, но он никогда не был любителем красноречия. Леви может сказать, ради чего готов жить.

***

Леви, по большому счету, эмоциональный инвалид. Звучит грубо, но правда и не бывает завернута в сладкую сахарную обертку, иначе не стоила бы она не дороже сомнительной наркоты из переулков подземного города. Этот мир жесток, и есть только два варианта: смириться или наведаться ко всем чертям. Леви — эмоциональный инвалид, и он никогда не станет в корне другим. Он никогда не превратится в героического романтика из дешевых романов в мягком бумажном переплете, никогда не рассыплется в витиеватых признаниях, плача от любви и ползая на коленях, потому что простая любовь не может спасти мир. Нельзя вычеркнуть темное прошлое и вприпрыжку поскакать по радужным полям в будущее, смеясь и улыбаясь, как последний кретин. Зато можно нести это темное прошлое не в одиночку, чтобы дышать и двигаться было чуточку легче. И тогда, когда груз станет не таким неподъемным, можно извернуться и наступить себе на глотку. Леви — эмоциональный инвалид, но даже у тех, кто прикован к инвалидной коляске, есть шанс однажды подняться на собственных ногах. Главное — чтобы было рядом плечо, на которое можно опереться. Любовь не спасет мир — он слишком жесток, а потому пожрет ее, какой бы сильной она ни была. Только постоянная борьба может чуточку уравновесить баланс сил. Все остальное — сказки.

***

Скованность обоих скользит в рваных движениях и во взглядах из-под ресниц. Койка жалобно поскрипывает проржавевшими пружинами. Анья упирается руками в плечи Леви, поднимаясь и опускаясь медленно на его бедрах. По Леви видно, что богатым опытом он не обладает, хотя все схватывает на лету, пытаясь контролировать процесс так, будто бы он на чрезвычайно важной миссии, а не просто занимается сексом. То, как он сосредоточен, даже забавно отчасти. Полутьма комнаты скрывает смущенный румянец на щеках Аньи, зато пробивающийся свет луны окрашивает полуобнаженное тело красивым холодным оттенком. И оттененные напряженные вены на шее Леви выглядят завораживающе, пульсирующие под кожей в такт ускоренному пульсу. Он красив сам по себе, но та хрупкая красота, что была спрятана за рядами могучих стен, ценнее во множество раз точеного рельефа мышц и острых скул. Его пальцы сжимают ее бедра сильнее, чем нужно, но на первый раз можно и простить. Анья знает, что Леви не хочет делать ей больно — он всего лишь старается расслабиться. Она приподнимается, грудью касаясь его груди, и скользит вниз, наслаждаясь этим чувством заполненности. Вверх, вниз. Вверх, вниз. Медленно, с толикой осторожности. Они все еще привыкают друг к другу. Воздух бессмысленно толкается в обожженных легких туда-сюда, не находя выход, и Анья задыхается, когда ритм дыхания сбивается в сотый раз. Мелкая дрожь тела превращает каждый выдох в судорожный всхлип. Анья пытается подстроить сошедшую с ума дыхательную систему под движение бедер, но получается плохо — с каждой секундой сердце бьется все быстрее и быстрее. Кожа под его ладонями горит настоящим пламенем, и хочется извиваться змеей, лишь бы его пальцы прошлись по каждому сантиметру тела. Грубо, нежно — не важно. Леви не издает ни звука — только по ходящим под кожею желвакам и натужным выдохам видно, что он сдерживает себя. Он не груб, — никогда не был таковым с Аньей, — но в самой натуре его прописана черным по белому стальная резкость человека, прошедшего через многое. И все-таки Леви старается быть мягким, хотя, верно, не до конца понимает, что это значит. Чувствовать его внутри — высшее из удовольствий. Анья, кажется, может кончить от одного лишь осознания, что сидит на бедрах Леви, впуская его в себя. Еще лучше — смотреть в его глаза, не отрываясь. Любовь на духовном уровне — замечательно, но переплетение духовного и физического ничуть не хуже. Особенно — в случае с Леви, для которого это самое физическое — гигантский шаг вперед. Он надавливает на ее бедра, не рассчитав силу, и вжимает ее в свой пах. Анья шипит на вдохе и выгибает спину, инстинктивно стараясь свести ноги, а Леви вскидывает голову с замутненным слегка взглядом и почти спешно отдергивает руки. Знает, что сделал больно. — Просто слишком…глубоко, — она успокаивает, слабо улыбаясь, и Леви будто успокаивается. Он выпускает воздух через плотно стиснутые губы и очерчивает горячими ладонями контуры ее стана от груди до бедер, а пальцы словно сами собой поглаживают кожу. Леви, может, и эмоциональный инвалид, но он старается. Потому что переломать себе хребет — не так уж и сложно, если есть на то веская причина. Да, до конца жизни на нем останется печать прошлого, которую не смоешь и не выжжешь, но нельзя из-за этого ставить жирный крест на будущем. Нельзя лишаться шанса и права на это самое будущее только из-за того, что холодные руки призраков павших товарищей все время тянут его назад. Леви еще не пустил Анью за последнюю из своих стен, но это — лишь вопрос времени. Главное — что больше не маячит перед ними запертая дверь, и нет причин думать, что все бессмысленно. Леви учится. Уроки жизни в далеком детстве и юношестве ограничились умением правильно убивать, но человек познает что-то новое до самой смерти, а потому нужно только раскрыть глаза пошире и посмотреть вокруг, оставив позицию жалкого труса позади. Леви знает, что Анья поможет, так что все становится чуточку легче. Отсюда и самое важное — доверие. Любовь не может спасти мир, а вот усердная борьба и командная работа — вполне. Анья проходит невесомыми поцелуями от мочки его уха к ключице с робкою лаской, точно кошка, а Леви податливо подставляется, открывая шею и пальцами зарываясь в ее волосы. Он не умеет быть нежным, но старается, хотя получается не всегда хорошо — тактика отрицания человечности преследует по пятам. Он навеки останется эмоционально искалеченным, но Анья примет его изъяны, потому что любит не образ, созданный в голове влажными мечтами, а самого Леви, и для нее это — не изъяны, но особенности, шрамы, осевшие туманом на сердце. Если бы она могла, то обязательно поцеловала бы каждый из них. Узел в низу живота настойчиво ноет и покалывает, и Анья ускоряет движения, забывая о скованности, скользящей во взглядах и прикосновениях. Леви запрокидывает голову назад, сдавленно выдыхая, а потом прячет лицо в сгибе ее шеи. Хватка на бедрах превращается в замок его переплетенных пальцев на ее талии. Они так близко, что могут почувствовать пульс друг друга, и это дает странное ощущение единения. Леви не привык к такому, а потому реагирует настороженно в глубине души. Не слишком ли далеко он зашел? Стоило ли обрекать невинную девушку на жизнь с кем-то, подобным ему? Леви не идиот, прекрасно понимает, что, справедливо говоря, не стоит давать шанс на будущее тому, кто однажды бросил сражаться за самого себя. Тем более не стоит утягивать за собой на дно кого-то еще. И все-таки он отбрасывает эти мысли прочь. Леви сделал выбор, о котором не имеет права жалеть. Натужный скрип койки и череда сжатых выдохов — больше нет никаких звуков в мире, съежившимся до размеров одной комнаты и двух человек. Анья жмется щекой к его виску, шепчет какой-то бессвязный бред, обнимает его шею, закрывая руками так, будто хочет спрятать от всех. Странное желание — защищать сильнейшего солдата человечества, но теперь Анья знает, что душа его сделана из хрупкого хрусталя, а не из камня вовсе. Леви раскрывает все тонкости отринутой человечности на практике, с верной поддержкой голоса с задворок сознания, который мягко руководит его телом, когда это нужно. Сейчас он справляется сам: без всякой помощи оглаживает ладонью ее спину, без всякой помощи прижимает ее к себе, совсем не боясь подпустить ближе, как раньше. Наоборот, хочется больше, ярче, и Леви не верит самому себе и своему телу. Чем дольше придерживаться тактики отрицания, тем сильнее будет взрыв, когда эта тактика разобьется на осколки. Узел в низу живота взрывается раскаленными углями, и Анья не сдерживает хриплый стон, изгибаясь в кольце его рук. Она жадно хватает ртом воздух, а пальцы спускаются с его шеи на оголенную спину, судорожно оставляя на коже красные отметины коротких ногтей. Тяжелое дыхание Леви доносится отдаленно сквозь вату в ушах. Леви не знал, что человеческий контакт может приносить столько удовольствия: он на дух не переносит самый факт существования борделей, а к тому моменту, когда его сердце созрело для появления каких-никаких чувств, он уже запер свою позорную внутреннюю хрупкость за крепкие прутья клетки. И вот он невольно распахивает глаза, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть, и не верит, что все это происходит с ним. Матерый солдат, лучший воин человечества, а взгляд точно у наивного олененка. Неловкости и скованности нет, когда она берет его лицо в свои ослабшие ладони и целует по-нежному настойчиво.

***

Леви сложен, и взаимоотношения с ним — тоже. Это не привычная сказка о красавице и чудовище, где искренняя любовь обеспечивает счастливый финал, мир, дружбу и розовые сопли. Это — страшная история о том, как можно полюбить «чудовище» со всей его подноготной, не питая особенных надежд на то, что однажды оно кардинально изменит свой облик. Чем закончится это — неясно, хотя вполне очевидно, что нельзя надеяться на хороший конец страшной истории. Леви, в общем-то, не чудовище сам по себе. Чудовищно то, что стало с личностью и характером за годы кровавой бойни на выживание. Чудовищно то, что он все еще не знает до конца, как нужно вести себя, а потому все еще делает непреднамеренно больно. Чудовищно и то, что как его разрывает надвое прошлое и настоящее, и каждый шаг вперед дается через кровь и пот. Если бы все зависело только от силы духа, то Леви давно бы разрушил свои проклятущие стены и преподнес бы Анье свой хрусталь, перевязанный красной ленточкой, но он не может. Он может лишь из кожи вон лезть, чтобы потихоньку ослаблять звенья цепей, которыми связан с ног до головы, потому что порвать с собственным прошлым — самое сложное, что можно вообразить.

***

Страх растекается по венам вместе с кровью, постепенно наполняя каждую клеточку тела. Анья безжалостно гонит взмыленную лошадь вперед, то и дело порываясь выскочить из седла и побежать на своих двоих. Каждая секунда неведения бьет молоточком по темечку. Затишье перед бурей. Йегеристы едва ли не с гордостью сообщили, что капитан Леви и командор Ханджи мертвы, и что нет больше у великих братьев никаких преград на пути. Флок расходился сплошной апологетикой Йегеров, вещал о грандиозном будущем Парадиза с маниакальной улыбкой на разъехавшихся губах, а Анья стояла ни жива ни мертва, пока заледеневшая кровь отходила от лица. Бледная, как полотно, на негнущихся ногах, она едва дождалась наступления ночи, чтобы украсть первую попавшуюся лошадь. Выяснить, где держали все это время Зика, удалось только потому, что Флок был слишком беспечен, окрыленный своей «колоссальной» победой. Леви не позволил ей находиться в отряде, стерегущем Зика. Он был непреклонен, точно чувствовал, что произойдет какое-то дерьмо. Анья пыталась спорить, пыталась умолять, но встретила только суровый взгляд серых глаз. И вот дерьмо случилось, а она несется вперед под шипение белого шума в голове. Рассвет прорезается тонкой кровавой полоской на горизонте, а она не сделала ни единой остановки. В стрессовых ситуациях человеческое тело способно на невозможные вещи, и Анье кажется, что сейчас она могла бы в одиночку перебить хоть сто дивизий йегеристов, если бы они вдруг решили ее остановить. Она искренне не верит, что Леви мог умереть, и все-таки мозг уже запустил программу пяти стадий принятия. Ярость пришла слишком быстро. Первобытный ужас будто по щелчку превратился в адское желание рубить наотмашь головы и зубами раздирать чужую плоть. Анья в сущности своей добрый человек, но то, что представляет она в своих мыслях, вполне может сойти за бестселлер среди кровавых триллеров. Если с Леви действительно что-то случилось, она своими же руками разорвет Йегеров на части и будет наслаждаться от души сладкой симфонией хруста костей и звука рвущихся мышц. А потом принесет их истерзанные головы и хорошенько пнет их прямо к ногам поганого апологетика Флока. Пусть посмотрит на своих богов вблизи. Анье плевать на будущее «Эльдийской империи». Она поклялась отдать свое сердце за Парадиз, но клятва действует в том и только в том случае, если по Парадизу будет ходить человек с именем Леви Аккерман. Иначе пусть сгинет и остров, и весь остальной мир с ней в том числе — плевать. Цокот копыт звучит барабанной дробью перед встречей лицом к лицу с неизбежностью, и Анья не может не признать, что ей, черт возьми, страшно. Дело не в том, что ее судьба стоит на кону, и что ей некуда будет податься, если на месте она обнаружит два трупа — в таком случае, она всего лишь погибнет во время покушения на треклятых Йегеров. Ей страшно не за себя. Частокол гигантских деревьев встречает ее мрачною предрассветною тьмой. Анья резко тормозит, лошадь поднимая на дыбы, и понимает, что не знает, куда идти и что вообще делать. Стратег из нее никакой, зато страсть к поспешным действиям тянет на десять из десяти. Паника накатывает новой волной. Анья водит лошадь кругами у кромки леса, а та будто чувствует ее настрой, взрывая копытами землю. Терять время нельзя, нужно срочно что-то предпринять, но ситуация кажется совершенно безвыходной. Они могут быть где угодно, и нет гарантий, что Анья отыщет их. Лес огромен, а она всего одна. Фонарь освещает стволы неровно — сломанная дрожью рука почти не слушается. Анья едет вдоль леса, всматриваясь в чащу и вокруг себя в надежде…на что? Секунды тянутся неумолимо долго, и сжатая донельзя пружина в груди норовит взорваться. Все пять стадий принятия смешались воедино, превращая Анью в расползающееся лоскутное одеяло. Она не знает, какой эмоции поддаться, а потому дергает без разбора за торчащие концы узла в голове, но становится только хуже. Когда Анья видит отблеск костра между деревьев, она на мгновение думает, что сошла с ума. Замирает, не смея вздохнуть, а сердце расходится оглушительным набатом в ушах. И не важно вовсе, что за костром может оказаться кто угодно, не важно, что там могут сидеть йегеристы, которые пришьют ее на месте — ничего не имеет значения. Существует только оголтелый ритм в висках, и важна только далекая пляска огня. Уставшая лошадь жалобно ржет, пришпоренная с такою силой, что едва не слышится хруст ребер. Анья пригибается к взмыленной шее, лавируя между деревьев к приближающемуся костру, а в такт биения сердца перед глазами раз за разом выжигается его имя. На одинокой поляне ее встречает Ханджи с обнаженными клинками и отчаянным взглядом дикого зверя, загнанного в угол. Анья соскакивает с лошади, тяжело дыша, будто бы она не ехала верхом. — А, это ты, — Ханджи расслабляется, убирая клинки, но Анья не слушает. Импровизированный лагерь роскошью не блещет: костер, сломанная телега и накиданные кучей плащи — вот и все богатство. Анья в панике озирается, выискивая Леви, но полутьма и затуманенный ужасом взгляд предательски отказываются сотрудничать. Она переминается с ноги на ногу, смотря на Ханджи с немой мольбой, а абстрактные мысли только вертятся на кончике языка, никак не желая формулироваться в слова. Ханджи ведь не могла его бросить, правда? Не могла, даже если он погиб, верно? — Где… — давит с трудом, борясь с болью сдавленной глотки. — Я здесь. Куча накиданных плащей поднимается, и в пляшущем свете костра Анья видит его. Из-под тугого слоя бинта, закрывающего почти все лицо, ярким огнем сокрушительного сожаления и позора сверкает только один глаз. Плечи и торс испещрены рытвинами-ранами, на правой руке не достает двух пальцев — только кровавые пятна промокшей ткани напоминают о них. Леви почти не смотрит на нее. Анья обрушивается на колени, закрывая рот ладонью. Облегчение или ужас? Ей благодарить Бога или проклинать Зика? Анья не верила, что Леви мог погибнуть, и все-таки она боится пошевельнуться — вдруг это мираж? Вдруг воспаленное сознание соткало эту картинку из воздуха и ее кошмаров, чтобы в мгновение ока не сорваться в кромешное безумие? Молчание тянется густой патокой. Ханджи то и дело набирает воздух, чтобы что-то сказать, жестикулирует пространно, но открыть рот так и не решается. Леви силой заставляет себя смотреть Анье в глаза, а Анья не смеет сдвинуться с места. Тело наливается чугуном, не подчиняется ей совершенно, как и мысли, и вот она — всего лишь бумажный паяц, не властный над самим собой. Встать не выходит, хотя Анья и не пытается. Она на четвереньках ползет к нему, сосредоточенная на одном: он жив. Ранен, искалечен, но жив, жив, а больше ей ничего и не нужно. Только бы он не растворился в потрескивании костра и пропахшем дымом воздухе, только бы не исчез, только бы остался, пожалуйста. Анья осторожно тянет руку к его лицу, и, когда пальцы касаются не закрытой бинтами кожи, она вдруг теряет последние силы, роняя голову наземь. Дрожь сковывает одеревенелое тело. Пережить столько эмоций за одну бессонную ночь — слишком много для обычного человека. Осознание того, что приезжая бородатая обезьяна сделала нечто подобное с тем, кого Анья любит до беспамятства — невыносимо. Она поднимается только для того, чтобы аккуратно, почти невесомо обвить непослушными руками его торс и расплакаться, как плачут обычно маленькие дети: громко до неприличия, воя и стеная не упокоенным призраком. — Тебе не нужно видеть меня таким. Его голос — точно сыпучий песок. Сух, сипл, тих. Леви стыдится. То, во что он превратился — самый настоящий позор, и ярость на Зика не знает границ, но кровавая месть, в которой Леви себе поклялся, уже ничего не изменит. Он не хочет, чтобы Анья уходила, но сильнее не хочет, чтобы она испортила собственную жизнь еще больше. — Возвращайся в столицу, — слова звучат колкими выстрелами. Анья перестает даже плакать. Утирает нескончаемые слезы, второй рукой все еще держа Леви, будто он может исчезнуть, и кажется ей, что она что-то не так услышала. — Что? А глаза — две красные лужи с мутной рябью беззаветной преданности. В них смотреть сложно хотя бы потому, что можно запросто утонуть. Леви вот смотрит и видит в них себя, и дело даже не в том, что он отражается искривленно в темных ее зрачках. Просто именно в этот момент весь ее мир сузился до него одного. Леви качает головой. Хочется промыть рот с мылом. Разве можно говорить нечто подобное человеку с таким взглядом? Это все равно, что наплевать в душу. — Ничего. Леви не хочет, чтобы Анья портила свою жизнь, но он, кажется, забывает о собственных словах: рано или поздно перед каждым встает выбор, о котором в дальнейшем нельзя будет жалеть. Они оба сделали этот выбор, а потому пути назад нет. Он позволяет себе расслабиться, когда Анья прижимается к его лбу своим, и кладет не искалеченную руку на ее талию. Вроде бы и холодно ночью в лесу, вроде бы и было ему холодно всю жизнь, потому что в товарищи свои он взял ледяной четкий рассудок, а все-таки Леви почему-то тепло.

***

Леви странный. Сначала кажется бесчувственным ублюдком, потом — скопищем противоречий, а в конечном итоге оказывается, что сделан он из хрусталя. Просто закрыт прочными рядами стен, не показывает никому растрескавшийся ясный блеск. Главная его странность состоит именно в этом. Как Леви, выросший в подземном городе, воспитанный Кенни Потрошителем, в душе сохранил хрупкий хрусталь? Почему не стал смесью кровавого ужаса и смерти? Почему не разбил его окончательно и не заменил чем покрепче? Неужто легче отринуть человечность, но остаться человеком глубоко внутри, чем превратиться в чудовище, как каждый второй в этом жестоком мире? Леви не злой. Он никогда не был злым, никогда не был из тех ублюдков, что режут глотки за просто так, без всякой на то причины. Леви устал. Устал, вот и все.

***

Передвигаться на коляске куда сложнее, чем на своих двоих, но ко всему можно привыкнуть. Вот и он привык, и теперь разъезжает по дому едва ли не быстрее, чем ходят Габи и Фалько. Анья все болтает про какого-то чудо-врача, который может вернуть Леви его ноги, но ему, в общем-то, и так неплохо. Впрочем, едва ли у него есть выбор. — Куда собрался? Анья с шутливо-недовольным фырканьем хватает ручки коляски, мешая Леви осуществить побег. Каждый день одно и то же: он стабильно ужинает пустым чаем и старается исчезнуть побыстрее с глаз долой, а она стабильно ловит его с потрохами. — Я не голоден, — пожимает плечами, хотя и понимает, что все бесполезно. Габи и Фалько ехидно хихикают, когда Анья возвращает Леви за стол: в прошлом — сильнейший солдат Парадиза, а сейчас — почти семьянин, покладисто ковыряет вилкой макароны, искоса посматривая на Анью. — Цыц, — он пригвождает их одним лишь взглядом. Они живут так уже два года. Естественно, пальцы назад не выросли, а шрамы никуда не делись, но зато и Анья осталась. Наверное, Леви может сказать, что…счастлив? По крайней мере, настолько, насколько это позволяет пройденный путь. Призраки прошлого будут преследовать его всю оставшуюся жизнь, и с этим ничего не сделаешь. Наверное, он счастлив. Слово-то какое странное, в самом деле. Счастье. Что-то такое теплое, солнечное, аж отдает приторной сладостью на языке. Леви к такому не привык, но ему нравится размеренное спокойствие его новой жизни. Нравится, как Анья ворчит на него, когда он засиживается допоздна за чтением, нравится просто ужинать с ней за одним столом, не думая, что завтра кто-то из них может умереть, нравится видеть, как растут Габи и Фалько. Может, в этом и заключается счастье: когда тебе нравится все, что происходит вокруг. — Завтра идем к врачу, — объявляет Анья, угрожающе склоняясь над ним с деревянной ложкой, — отговорки не принимаю. Ребята, — обращается уже к детям, — присмотрите за лавкой. Едва Анья узнала, что Леви подумывал открыть однажды чайный магазин, так сразу поставила на уши весь мир, окольными путями да по сниженным ценам закупая разные сорта. Идея была хорошая: жить им на что-то надо, да и выручка неплохая. С такой они вполне могут оплатить услуги того самого бога медицины. Леви вздыхает, подпирая щеку кулаком. — Смотри, — Габи исподтишка толкает Фалько локтем в бок, лучезарно улыбаясь, — ну прямо дед. А Леви только усмехается. Может, он и вправду постарел. Кто знает. Если старостью называется такая жизнь, как у него сейчас, то он совсем не против. Все-таки быть дедом лучше, чем вечным капитаном. — А вам лишь бы поиздеваться, — Анья строит осуждающее лицо, хотя уголки губ предательски растягиваются в ухмылке. Она нежно треплет его волосы. В смолистой черноте виднеется пара-тройка седых волосков. — Никакой он не дед, — Анья целует Леви в щеку, в кривой шрам, оставленный войной, а Габи в театральном отвращении высовывает язык. Прошло два года. Трудно поверить, потому как Леви кажется, что прошла целая жизнь с того момента, как он покинул Парадиз. Прошло два года, а ему еще ни разу не было холодно.