Сквозь кровь и слезы

За Эреном забавно наблюдать. Он, кажется, из тех людей, кто всегда, в любой ситуации гнет свою линию и идет напролом, даже если знает, что неправ. Поэтому-то на него и смотрят, как на сумасшедшего. А еще потому, что в его глазах и на уголках губ всегда поблескивает какой-то безумный огонек. Иногда складывается ощущение, что в Эрена встроен вечный двигатель, и что запасов его энергии хватит, чтобы разрушить весь мир. Он не силен, но упертости ему не занимать, что редко встречается среди курсантов. Обычно впахивают ломовыми лошадьми только те, кто хочет попасть в ряды военной полиции, а он с самого начала заявил, что собирается в Разведкорпус, и все равно из кожи вон лезет. В общем-то, ничего особенного: простой мальчишка с обостренным чувством справедливости и шилом в заднице. Такие встречаются на каждом углу, но обычно долго не живут — либо попадают в пасть титанам, либо оказываются в какой-то момент в грязном переулке, в луже собственного дерьма и с перерезанной глоткой.

***

Элизабет с самой первой встречи старается не ввязываться с ним в споры — себе дороже. Если Эрен — однозначный сангвиник, то от нее за версту разит флегматичностью, а потому она сразу же падет под натиском его пламенных речей и будет вынуждена неделю мучаться от головных болей. Так что каждый раз, когда Эрен во всеуслышанье заводит свою шарманку о том, как истребит всех титанов до единого, Лиз только молча кивает, мол, да-да, все правильно, так держать. Жаль, что Эрен расценивает ее молчаливое кивание не как нежелание спорить, а как полное согласие с его позицией. Вот и распаляется с каждым разом все сильнее и сильнее, совершенно не видя вымученный ее вид. Но это, впрочем, ничего: Лиз выслушает, если ему так надо выговориться. Даже ответит что-нибудь этакое, что ему обязательно понравится. Главное — не спорить. Пусть мнение о мире и том, как он работает, у них абсолютно разное, в чем-то они все-таки солидарны: Лиз тоже собирается вступать в Разведкорпус. Не потому, что очень хочет умереть, а потому, что уважает людей, выходящих на верную смерть с гордо поднятою головой. К тому же, сдохнуть, сидя дома, от старости — слишком скучно и бесполезно. Все смертны, так что лучше смертью своей принести какую-никакую пользу, разве нет? Конечно, взрывчаткой она не обвешается и не бросится прямиком в пасть титана, как это мог бы сделать Эрен, но на жертву, в принципе, вполне способна. Когда он узнал о ее решении, то чуть кипятком не обоссался и сразу вписал ее в список своих «доверенных лиц». Это в планы Лиз не входило, но Эрен — парнишка неплохой, и, когда он болтает не о своей мести титанам, с ним вполне можно построить нормальный, человеческий диалог. Почему бы и нет, собственно? — Лиз! — Эрен с улыбкой машет рукой, привлекая ее внимание. Она припозднилась на ужин, и, разумеется, людей за столами — что консервов в банке, не втиснуться никуда. А Эрен, похоже, специально оставил ей место рядом с собой, Микасой и Армином. Лиз размышляет несколько секунд, стоит ли, но еда на подносе неумолимо стынет, да и вариантов особенно нет. Лиз бы не задумывалась, но смущает Микаса, смотрящая на нее голодным волком из-под нахмуренных бровей. Очевидно, она влюблена в Эрена и видит в Лиз угрозу, так что, учитывая нечеловеческие ее способности, Лиз рискует быть найдена задушенной в собственной постели. Кто знает. Эрен панибратски хлопает Лиз по плечу, едва она садится за стол, и остывшая картофельная похлебка выплескивается на поднос. Да, энергии в нем точно хватит, чтобы разрушить до основания целый мир. Благо, все прекрасно знают, что цель его совершенно в другом. — Я еще не говорил вам, — Эрен торжественно улыбается, обнимая одной рукой ее плечи и слабо встряхивая, — но Лиз тоже собирается в Разведкорпус. «Еще не говорил»? Лиз чувствует острое желание ударить саму себя ладонью по лицу. Значит, Эрен обсуждал ее с Армином и Микасой. Не то, чтобы она была сильно против, но, выходит, избегание споров и мнимую поддержку его радикальной позиции Эрен воспринял за чистую монету. Ну, что поделать? — Да? — Микаса откладывает ложку в сторону. — И почему же? Лицо ее оттеняется невозмутимым спокойствием, но Лиз очень уж не нравится едва заметная морщинка меж хмурящихся бровей. Ревнует. Лиз тяжко вздыхает. Хотела обойти конфликты стороной, и сама же вырыла себе яму. Ну просто поле с граблями: куда ни наступи, получишь от души по голове. — Все мы смертны, — пожимает плечами, — рано или поздно все умрем. Если у меня есть возможность принести своей смертью пользу, то почему этого не сделать? Если моя смерть поможет спасти жизни людей в Стенах, то я не против отдать свое сердце. До Эрена ей далеко, но какой-никакой дар красноречия имеется. Лиз опускает взгляд в тарелку, чтобы не видеть мрачное лицо Микасы. Вот только врагов ей не хватало, честное слово. Армин кивает с уважением. Вот он Лиз очень даже нравится — скромный, добрый мальчик, гениальный ум которого действительно сослужит огромную службу всему человечеству. Он не отличается особой силой, но знает это, а потому на рожон не лезет. Эрену есть, чему поучиться у своего друга. — Кстати, — Эрен будто вспоминает, — а откуда ты? Непонятно, почему это — кстати, но Лиз не из тех, кто цепляется к словам. — Из Холста. Пригород на востоке Марии. Не мне вам жаловаться, но пришлось туго. Может, поэтому у Лиз такая пограничная позиция. Она знает титанов в лицо, а потому понимает, какой ужас они несут собой, но при этом не сталкивалась с ними так близко, как жители Сигансии. Можно сказать, повезло. — Поэтому — Эрен щерится — мы должны покончить с тиранией титанов. Раз и навсегда. Началось. Лиз давит вздох, ложкой топя кусочки вареной картошки в холодной похлебке.

***

Эрен идет напролом, даже если знает, что не победит. Он бросает вызов тем, кто сильнее, проигрывает раз за разом, но все равно встает и делает это снова, подпитываемый своею бесконечной ненавистью к титанам. Это внушает уважение несомненно, но, признаться, временами раздражает. Именно поэтому подобные ему долго не живут. Будет странно, если он протянет хотя бы два года после выпуска: юнцы с обостренным чувством справедливости и полным отсутствием инстинкта самосохранения — идеальный корм для титанов и идеальные жертвы для уличных бандитов. Важнее всего для него свобода. Парадоксально, потому что Эрен настолько одержим этими мыслями, что стал в какой-то степени рабом свободы. Забавно, право, очень забавно.

***

Титул подружки смертника-Йегера закрепился за Лиз в сплетнях за спиной, какими кишит кадетский корпус. Ей все равно, в общем-то, — главное, чтобы никто не привязывался, — но за Эрена даже обидно немного. Он не смертник вовсе — просто готов без раздумий отдать свою жизнь во имя чего-то большего, чем одно сердце. Это — благородство в чистом виде, на которое едва ли способен один из тысячи. Лиз не замечает за собой, как начинает оправдывать его. Раньше с доброю усмешкой фыркала, думая, что Эрен — наивный глупец, чересчур поверивший в себя, а сейчас почти уверена, что говорит он правильные вещи и что все ему по силам. То ли он так убедительно вещает, то ли Лиз просто прониклась мальчишкой, что с горящими глазами смотрит на мир, лежащий где-то там, за Стенами. — Читаешь? — Лиз едва не подпрыгивает от неожиданности. Она взяла за привычку читать в свободное время, усевшись под деревцем неподалеку от хижин-спален. С чтивом тут негусто — выдают только учебники истории да доступные публике отчеты о вылазках за Стены и о титанах, но и такое сойдет. Офицеры хвалят за любознательность, а чтение помогает коротать время — большего Лиз и не нужно. — Читаю. Эрен садится рядом с ней, спиной прислоняясь к стволу дерева. Странно, что отбился от Армина и Микасы — Лиз всегда казалось, что эти трое не функционируют друг без друга. Впрочем, его компания даже приятна. На разговоры об освобождении человечества Эрен явно не настроен. — Скажи, — он мягко улыбается, — ты ведь всегда соглашалась со мной только потому, что не хотела спорить? Разряд панического стыда покалывает на кончиках пальцев и вызывает адское желание зарыться головой в землю. Легкий ветерок путается в волосах и ласкает щеки, а у Лиз чувство такое, будто она попала в самое пекло, потому что лицо горит невероятно. Она успела как-никак привязаться к Эрену, так что его возможная дальнейшая реакция пугает до дрожи костей. — Сначала — да, — признает, опуская взгляд, — но потом я начала тебя понимать. Прости. Эрен издает тихий смешок. Лиз никогда еще не видела его таким: расслабленным, спокойным, словно безграничная энергия и пылающая ненависть делись на время куда-то, оставляя его не смертником-Йегером, а просто… Эреном. — Тебе не за что извиняться, — он пожимает плечами, — ты ведь меня слушала, хотя и не хотела. Даже поддерживала перед остальными. Спасибо. В конце концов, не такие уж мы и разные. Лиз нервно прочищает горло. Эти его слова звучат каким-то прощанием, а ей ничего подобного не хочется. Было бы, конечно, справедливо, если бы он решил порвать с ней всякое общение, но все-таки, пожалуй, жестоко отчасти. Лиз думает, как бы так извернуться, как бы выкрутиться, чтобы не заканчивалось все настолько глупо, но Эрен уже переключает внимание, кивая на ее книжицу: — Не надоело читать одно и то же? — Откуда ты знаешь? — Лиз до неприличия таращит глаза. На самом деле, вот этот шедевр современной титанологии она читает уже раз в пятый, если память не подводит. Надоело до оскомины, но изобилием местная библиотека не славится, а копаться в именах и датах — пытка страшная. Так что за полгода однообразного чтения Лиз может с закрытыми глазами процитировать всю энциклопедию слово в слово, не запнувшись ни разу. — На форзац приклеена бумажка с именами, — поясняет Эрен, — туда записывают тех, кто брал книгу. Лиз открывает самое начало — и действительно, бумажка есть. Список читателей, правда, маловат: сначала — имена офицеров, которые ей ничего не говорят, потом пять раз записано ее имя, а в промежутках аккуратная пропись букв четко гласит: «Эрен Йегер». Кто бы сомневался, что он заинтересуется. — Хочешь, расскажу тебе о внешнем мире? — Эрен смотрит совершенно серьезно, и в глазах его сверкает не обычный маниакальный блеск, но такой, будто он действительно хочет этим поделиться. Не для того, чтобы убедить Лиз сражаться во чтобы то ни стало. Просто хочет, чтобы она знала. Просто хочет рассказать. — Давай, — Лиз захлопывает пыльную энциклопедию, а Эрен улыбается, точно кот, наевшийся сметаны. И все-таки дружба со смертником-Йегером — вовсе не клеймо, а самый настоящий титул. Он бывает невыносим, конечно, но душа у него светлая. Вполне возможно, именно свет его души и станет маяком надежды человечества.

***

Встреча с титанами напрочь отбила у Эрена всякий страх и обрубила дорогу назад, в прошлое. И это, пожалуй, даже хорошо, потому как смотрит он теперь исключительно в будущее. На нем еще нет изумрудного плаща с вышитым символом Разведкорпуса, но нет никаких сомнений в том, что Крылья Свободы принадлежат ему и только ему. Эрен из тех, кого ценить начинаешь не сразу, а со временем, когда под надоедливой бравадой разглядишь его драгоценный блеск. Вот тогда-то и отпадает данная раньше характеристика «ничего необычного», потому что и без того серая масса вдруг оказывается до невыносимого блеклой на его фоне. Может, рано или поздно жестокий мир погасит и втопчет в грязь его блеск, да только верится в это слабо, потому что настоящий бриллиант будет гордо сиять несмотря ни на что, а Эрен — самый настоящий из всех бриллиантов.

***

Эрен ценит тех, кто ему близок, больше всего на свете. Больше своей жизни, больше своей мечты о свободе и даже больше, чем само человечество. Лиз повезло войти в категорию близких ему людей. Он не силен, далеко не так силен, как Микаса или Энни, и все-таки теперь, зная, насколько высоко Эрен ценит ее, Лиз всегда чувствует себя в безопасности. Приятно, надо сказать. Неприятен только холод, с которым на нее смотрит Микаса. Это было так с самого начала, всегда от ее серых глаз веяло замогильным холодом, но сейчас она каждый раз будто прознает сердце Лиз осколками льда, а Лиз, несчастная флегматичная Лиз, так сильно не хочет заводить себе на ровном месте врагов, что и не знает, как быть. Атмосфера в столовой напряженная. Стук ложек о металлические плошки затих, стоило Эрену повысить голос на Жана. У них постоянно так: сцепятся, как бродячие псы, и грызутся, грызутся, пока не разнимут или пока не вмешаются офицеры. И постоянно десятки пар глаз устремляются к импровизированному рингу между столов. Кажется, скоро ставки делать начнут: раз на раз не приходится, и первенство в драке достается то Эрену, то Жану. Победителя определяют негласно по количеству синяков и ссадин на теле противника. — А ну повтори, — Эрен уже вылезает из-за стола, но Лиз кладет ладонь на его плечо, надавливая и заставляя сесть обратно. — Эрен, ради бога, не надо. Жан, верно, жаждой схватки не горит, а потому только усмехается, кивая на Лиз: — Послушай, что тебе девушка говорит. Лиз отдергивает руку так резко, будто Эрен сделан из раскаленного железа. Издает странный сдавленный писк, тараща глаза на Жана, и искренне пытается съежиться так, чтобы исчезнуть вовсе в облаке собственного стыдливого смущения. От нее за версту разит флегматичностью, но сейчас исчезает начисто вся неспешность ее мышления. — Да ладно тебе, — Жан хмыкает, — все же знают, что у вас там. Он пространно разводит руками и недвусмысленно вскидывает брови, а Лиз впору закопаться. Что? Да что он… Что у них там? Она в поисках поддержки поворачивается к Эрену, а тот не прерывает зрительного контакта с Жаном, но на щеках его нет ни намека на смущенный румянец. — Я не…мы не… — Лиз путается в словах, в панике вертя головой, а Эрен одним лишь жестом поднятой ладони заставляет ее прикусить язык и замолчать. Да, наверное, сейчас он все решит. — Иди, Жан, — вот и все, что он решает. Жан бросает последний торжествующий взгляд сверху вниз, сверкая усмешкой, разводит руками, мол, что и требовалось доказать, а Эрен не петушится в ответ, не отпускает ни одной колкой фразочки — молчит, провожая глазами его спину. Столовая оживает постукиванием ложек и периодическими взрывами смеха. Здесь вечно шумно, вечно приходится переспрашивать дважды своего собеседника, потому что за беззаботным гоготом и ропотом не слышно совершенно ничего. У Лиз от такого обычно болит голова, но ей все равно нравится. Не нравится только задумчивость Эрена и взгляд Микасы.

***

Чем дольше знать Эрена, тем тревожнее станет за его судьбу. Он порабощен до мозга костей своими идеалами и следует за ними настолько слепо, что не думает даже о возможном падении, хотя его идеалы настолько же далеки от реальности, как предположение предков о том, что перед лицом могучего врага люди обязательно сплотятся. Мало просто обладать невероятной силой духа, чтобы выжить в этом жестоком мире. Как говорится, нельзя победить монстра, не отринув человечность. Эрен готов почти на все ради своих целей, но слишком много внимания он уделяет именно своей человечности. Неприлично много, как для того, кто поклялся массово вырезать каких-никаких живых существ. Пугает и его целеустремленность. Эрен смотрит в будущее, это верно, но он смотрит в слишком далекое будущее, упуская множество проблем и препятствий на пути так, будто бы их и нет вовсе. К добру такой подход вряд ли приведет — это и ежу понятно. Ежу, но не Эрену.

***

Близится выпуск, а потому атмосфера среди кадетов с каждым днем все радостнее и радостнее: большая часть отправляется в Гарнизон с расчетом на пожизненное безделье за хорошее солдатское жалование. Еще счастливее те, кто удостоился возможности попасть в Военную полицию. Таких можно распознать по чрезвычайно довольному лицу. Немногочисленных рекрутов Разведкорпуса тоже видно издалека. Они — единственные, чье настроение никак не меняется с течением дней: знают, что дальше будет хуже. За глаза таких называют безумными, хотя Лиз считает иначе. Кто-то же должен жертвовать своей жизнью, чтобы те, другие, спокойно пили дешманское вино и горя не знали в пределах Стен? Сидеть и беседовать в тени деревца, когда выдается свободное время — уже традиция. Иногда Лиз приходит, а Эрен уже ждет ее, подперев спиною ствол. Ну и подумаешь, что титул подружки смертника-Йегера закрепился за ней прочнее собственного имени? Ей даже приятно отчасти. — Жарко, — Лиз обмахивается пыльной энциклопедией, хотя толку от этого не больше, чем с козла молока. Эрен страдальчески вздыхает, оттягивая ворот туники, но искренне старается делать вид, что все замечательно, хотя капельки пота на шее и влажные волосы видно невооруженным глазом. — Зато не холодно, — криво улыбается, а Лиз мечтательно прикрывает глаза. Вот славно было бы сейчас оказаться перед маленькой кучкой снега, а? Лиз вспоминает рассказы Эрена о внешнем мире. Кажется, он говорил, что есть там целые поля вечного снега. Неизвестно, правда это или нет, но фантазия уже рисует перед глазами заманчивые картинки. — Вот бы сейчас в ледяную пустыню, — Лиз, конечно, понимает, что перегибает палку и что едва ли ей понравилось бы в подобной локации, но юношеский разум мыслит порой по стратегии «из крайности в крайность», и ничего с этим не поделаешь. Эрен вдруг становится донельзя серьезным. Поворачивается к ней всем телом, чуть хмурясь, а на щеках играет легкий румянец. Последствия невыносимой жары, вероятно. — Однажды ты ее увидишь. Лиз давит ироничный смешок, лениво отмахиваясь. Увидит, как же. Сначала нужно перебить всех титанов, что бродят за Стенами, а здравый смысл, как его ни затыкай, все равно шепчет, что это невозможно. Так что Лиз предпочитает не быть столь оптимистичной. — Сомневаюсь. Эрен энергично мотает головой, точно Лиз не понимает чего-то до боли очевидного. — Я обещаю, — говорит тихо, но уверенно, — что покажу тебе внешний мир. И поля песка, и соленую воду, и горы, и ледяные пустоши — все, что там есть. Мы вместе посмотрим. Лиз с толикой смущенного любопытства склоняет голову набок. Прозвучало…странно. Почти интимно, можно сказать, почти как признание. Бабочки в животе — слишком романтичное название, Лиз не сильно нравится, но легкое приятное покалывание между ребер по-другому не назвать. Разве что нерв защемило, но это звучит уж совсем…не очень. Хотя…это же Эрен. Лиз вытряхивает из головы ненужную смущающую чушь. — Армин и Микаса уже знают о твоих планах? Эрен недоуменно моргает. — Я не про них говорил. Вот теперь Лиз точно в тупике. Если не про них, то, выходит, только про нее, но…в этом же нет никакого смысла, верно? Зачем разбивать друзей на какие-то две группы? Лиз в упор не верит в то, что Эрен, смертник-Йегер, у которого на уме лишь убийство титанов, может всерьез заинтересоваться девушками. Не потому, что с ним что-то не так, просто… это будто не в его духе. — А про кого? Нарастающая неловкость густит воздух. Эрен не отводит взгляд, но по лицу видно, что ему становится не по себе. Он прочищает горло, облизывается с долею нервозности, и пожимает скованно плечами. — Про тебя. А Лиз все не успокаивается. — В смысле? — спрашивает тупо совершенно, а Эрен выглядит так, будто потихоньку устает от этого диалога. — Я говорил, — вздыхает, — что покажу тебе внешний мир. И что мы вместе посмотрим его. С тобой. И вот, казалось бы, прямее не придумаешь, но нет. Именно сегодня Лиз встала не с той ноги. Иначе объяснить внезапно снизошедший поток законченной глупости никак нельзя. Разве что укоренившейся с рождения заторможенной флегматичностью. Может, именно поэтому до нее так трудно достучаться. — Почему? Эрен, похоже, начинает терять терпение. Он подползает ближе, потирая переносицу, а румянец на щеках становится все насыщеннее. — С тобой всегда было так тяжело? Потому что я хочу посмотреть внешний мир. С тобой. Вдвоем. Понимаешь? И до Лиз, наконец, доходит. Эрен не из тех, для кого свет клином сошелся на словах «ты мне нравишься» или «я тебя люблю». Вообще-то, честно сказать, даже наоборот: он стоит на грани полного непринятия таких признаний. Слишком абстрактные формулировки, которые сами по себе ничего не говорят. Даже та самая пресловутая любовь, которую превозносят все, кому не лень, бывает разной, потому что один только факт чувств — не гарант того, что история закончится хорошо. Слова, в конце концов, всего лишь слова. Другое дело — признание важности человека через включение его в то, что Эрену самому важно до безумия. Обещание показать внешний мир — это больше, чем промямлить что-то расплывчатое о каких-то там чувствах, потому что это по определению значит, что он из кожи вон вылезет, чтобы Лиз и вправду увидела соленую воду, поля песка и все остальное. То, что происходит в ее груди, действительно похоже больше на защемленный нерв, чем на бабочек. Сердце колотится оглушительным набатом. Лиз, право, стыдно за собственную глупость. Будь она на месте Эрена — давно бы махнула рукой и покрутила пальцем у виска, но, благо, терпения и целеустремленности ему не занимать. Лиз никогда не признавались, — особенно таким способом, — а потому она не совсем понимает, как нужно реагировать. Мнется, открывая-закрывая рот, точно рыба, а слова зудят где-то на кончике языка, но в голове звучат коряво и несуразно — сплошной бред. — Я…мы…я тоже хочу. Ну, посмотреть с тобой внешний мир. Вдвоем. И вот вроде ничего такого не прозвучало, — никаких розовых соплей и витиеватых признаний, — а неловкость все равно рассеивается. Только кажется, что стало еще жарче. Эрен выдыхает, хотя виду, что нервничал, не подает. — Значит, решено, — он так серьезен, что можно подумать, будто бы они собираются не в гипотетическое путешествие в далеком будущем, а начнут паковать чемоданы с минуты на минуту. Смотреть вперед настолько далеко, что проблемы здесь и сейчас кажутся совсем не важными и не существующими вовсе — в этом весь Эрен. Делит шкуру неубитого барана и не понимает даже, что что-то не так — такая вот у него особенность. Может, это и не плохо. В конце концов, должен же быть у человечества какой-никакой островок надежды. — Решено. Лиз застывает в нерешительности. Сцена вышла прекрасная, но чего-то как будто не хватает, а на то, чтобы плюхнуть вишенку на торт, не хватает духу, как будто все может испортиться в единую секунду. Ай, была не была. Лиз душит смущение, когда она неловко целует Эрена в щеку. Совсем по-детски, коротко и робко, но все-таки. И ничего не портится.

***

За ненавистью Эрена к титанам стоит не только смерть его матери. Такая ненависть — всего лишь пафосная обертка, внутри которой, в общем-то, кроме нестабильной психики и сплошного субъективизма, ничего особенного нет. Нельзя, разумеется, недооценивать жажду мести, но дело не в этом. Эрен мечтает избавиться от Стен раз и навсегда, а потому ненавидит не титанов как факт, а свою не-свободу, вызванную ими, ведь ненавидеть титанов — то же, что на дух не переносить один из симптомов тяжелой болезни. В этом его позиция отличается от мировоззрения большинства, которое смотрит на происходящее довольно узко. Нет, естественно, отчасти Эрен желает убить столько титанов, сколько сможет, из соображений мести, но простая бойня без какой-либо цели — точно не то, что ему нужно. Может, со стороны кажется, что Эрен на восемьдесят процентов состоит из этой ненависти к титанам, а на двадцать — из лихой бравады, и это, нужно признать, не так уж далеко от правды, но не стоит забывать, что обложка книги — еще не показатель содержания. Эрен куда умнее и глубже, чем кажется, только иногда совершает глупые поступки, ослепленный своей целеустремленностью. Поспешишь, как говорится, людей насмешишь.

***

К тому, что Эрен — титан, привыкнуть все еще не получается. Как не получается привыкнуть и к тому, какая у Лиз теперь жизнь. Она прекрасно знала, что служба в Разведкорпусе — не манная каша, но даже старожилы-разведчики признают, что таких тяжких времен на их памяти еще не было. Лиз устало откидывается на жесткую койку и складывает руки на груди. Думает, каково сейчас тем, кто попал в Гарнизон. Вот уж где делать особенно ничего не надо — проверил состояние пушек на стенах да гуляй спокойно, уничтожай потихоньку запасы дешевого вина со складов. Она вовсе не обесценивает их службу, да и жаловаться на свою собственную не собирается, но иногда все-таки зависть берет. Они пережили слишком много, как для шестнадцатилетних подростков, и теперь, верно, искры потухающих погребальных костров останутся в их глазах до самой смерти. Кадеты сто четвертого выпуска прошли обряд посвящения, не успев как следует наиграться с титулом солдат — чересчур жестоко, если подумать, потому что в каждой молодой душе поселилась выгрызающая изнутри дилемма выжившего, который понять и принять не может, что ему удалось сохранить жизнь, а товарищам — нет. Лиз не уверена, что в силах вынести все испытания, что готовит ей с каждым днем этот мир. О своем решении вступить в ряды Разведкорпуса не жалеет, и от своей позиции не отступается, — все еще считает, что готова отдать свою жизнь взамен на жизни людей в Стенах, — но где-то в глубине души понимает, что такое существование неизменно оставляет шрамы на душе. — Ты чего лежишь? — Лиз не замечает, как заходит Эрен. Чего лежит? Какой странный вопрос. Лежит, очевидно, потому что может — какая еще нужна причина? Лиз вздыхает. — Устала. Тяжело это…всё, — абстрактно ведет рукой, указывая на комнату с каменными стенами и нестройным рядом коек так, будто тяжело именно это. Тяжело видеть, как погибают сослуживцы, тяжело жечь погребальные костры и вдыхать сладковато-горький запах дыма и горящей плоти, тяжело с замиранием сердца думать о следующей вылазке за Стены. Лиз не жалуется, её все устраивает, но весь этот мертвый груз копится и копится на плечах, и надо хоть иногда давать волю собственной слабости. Лиз — безнадежный флегматик, а потому не такая уж и впечатлительная, зато эмоции не отпускают очень долго, оставаясь горьким послевкусием где-то на кончике языка. Все-таки человеческое сердце — слишком тяжелая ноша. Эрен понимающе кивает. Выглядывает за дверь как-то воровато, убеждается, что нет в коридоре ни единой души, которая могла бы искать его в этот самый момент по приказу капитана Леви, и будто успокаивается. Раз никого нет — значит, у него есть капелька свободного времени. Он садится на край койки, а пружины возмущенно скрипят. Лиз смотрит на него и взгляд оторвать не может. После смерти Эрена в Тросте ее восприятие изменилось. Как говорят люди, что имеем — не ценим, потерявши — плачем. Лиз на собственном опыте убедилась в правдивости народной мудрости, но ей повезло: потерянное вернулось. Так что теперь нет у нее никакого права принимать это, как нечто должное. Эрен никогда не обладал особенным даром моральной поддержки, да и сказать в такой ситуации нечего: сладкая блажь из серии «скоро будет легче» точно не поможет — они оба знают, что это не так. На самом деле, нельзя не заметить печальную закономерность: все происходящее закручивается по спирали вниз, точно лестница в Преисподнюю. Что будет дальше — неизвестно, зато понятно на все сто процентов, что их ждет отборное дерьмо. — Как думаешь, — Эрен задумчиво прищуривается, — чем пахнет море? И снова странный вопрос. Лиз пожимает плечами, хотя сделать это лежа не так-то просто. — Не знаю. Наверное, тиной. Как озера. — Помнишь, что я тебе обещал? Мы вместе посмотрим. Я все сделаю сам, а ты только потерпи немного, хорошо? И никакой бравады, никаких мотивационных речей о важности борьбы. Эрен накрывает ладонью костяшки ее пальцев, точно через прикосновение пытается дать сил, а Лиз слабо улыбается. Он, после всего случившегося, — ходячая пороховая бочка, главный враг и главный друг человечества в одном лице, а рядом с ним все равно такое чувство безопасности разливается по венам, что забывается даже их положение заключенного в клетке. Лиз не становится в одночасье легче, потому что привкус горечи погребальных костров никуда не денется ни из памяти, ни с кончика языка, но все-таки в груди будто просыпается уверенность в том, что она справится. В конце концов, прошлое — еще не показатель будущего, верно? — Мы все сделаем вместе, — она не то, чтобы не сомневается, но просто до боли хочет верить в правдивость сказанных слов. Эрен одобрительно усмехается: вот такой настрой ему нравится куда больше. Он мягко целует Лиз в лоб и поднимается — скоро тренировка. Он, может, даром моральной поддержки не обладает, но приободрить Лиз вполне себе в силах. Потому что ценит ее больше, чем собственную жизнь и свою мечту о свободе.

***

Эрен меняется, и это пугает. Вроде можно сделать скидку на взросление, — мол, старые максималистские принципы прогибаются под весом жестокой реальности, вот он и становится другим, — но все равно кажется, что что-то не так. Они все изменились, из юношей и девушек с завиральными мечтами превратились в женщин и мужчин с отблесками погребальных костров в глазах, но Эрен будто меняется намного быстрее. Будто он пережил во сто крат больше остальных вместе взятых. Страшнее всего видеть, как взгляд его становится все более стеклянным с каждым днем, а вечно бушующая энергия тает, точно свечка. Эрен открыл внешний мир, как и обещал, но вместо свободы они получили новую волну катастроф. На это тоже можно сделать скидку, — слишком много свалилось на восемнадцатилетнего парнишку, — да только Эрен никогда не был из тех, кто впадает в отчание, когда ничего не выходит. Напротив, поражения будто закаляли его, и он вставал снова и снова, снова и снова, становясь крепче и сильнее. Так что же случилось? Эрен меняется. Становится тише, спокойнее, но это не похоже на взросление. Не в его случае. Это похоже на затишье перед бурей.

***

Цокот копыт по мостовой напоминает музыку свободы. Люди снуют туда-сюда по аккуратной набережной, торговцы кричат поставленными громкими голосами, рекламируя свой товар, и среди этого праздника жизни островные отродья кажутся лишними. Они везде лишние, если так подумать. Лиз нравится ее новое платье. Может, не совсем в ее стиле, но выглядит мило, сотканное будто из самого воздуха с этими изящными рюшами на подоле. Шляпка тоже хороша, хотя ленточка с полей все норовит упасть на глаза. Лиз во все глаза смотрит вокруг, едва сдерживаясь, чтобы не уронить челюсть, и все ее лицо горит такой детской любознательностью, что впору рассмеяться. Ей явно хочется побежать вместе с Жаном, Сашей, Конни и Ханджи за странным блестящим животными на колесах, но руку Эрена она отпускать не решается. Его кожа стала холоднее, чем раньше. Это тоже пугает. — Тебе нравится? — она улыбается, поворачиваясь к Эрену. — Да, — он давит рассеянную улыбку в ответ, хотя и видно, что окружающая атмосфера беспокоит его в последнюю очередь. Короткий ответ отдается щемящей болью в груди несмотря даже на то, что Эрен правда старался сделать мало-мальски заинтересованный вид. Лиз чувствует, как он отдаляется, и это неизбежно водружает на плечи тяжкий груз, потому что она не знает, как предотвратить катастрофу. Лиз не знает, что она вообще может, чтобы хоть ненадолго вернуть Эрена из его вечного коматоза. Они все в одной лодке — кучка островных Дьяволов, которых ненавидит до хруста зубов весь мир, но Эрен будто реагирует на это острее, чем остальные: даже капитан Леви чуть ожил после битвы за Стену Мария и рассматривает набережную с отстраненным, но любопытством, а Эрен выглядит так, будто оторван вовсе от мира. Лиз останавливается, и Эрен оборачивается недоуменно. Прохожие чертыхаются себе под нос, сталкиваясь с ними и задевая плечами, но Лиз не обращает внимание. — Эрен, — спрашивает робко, — скажи, что тебя так тревожит? Он склоняет голову набок. — О чем ты? Лиз поджимает губы, стискивая его холодную ладонь сильнее, и не знает даже, что сказать. Мысли не формулируются, подчиненные заторможенной флегматичностью. В последнее время она и за собой заметила нарастающее безразличие ко всему вокруг, хотя иногда — например, в такие моменты — просыпается в ней самый настоящий ребенок. — Почему ты так холоден? Как будто…тебе ничего не интересно. Помнишь, мы так хотели посмотреть внешний мир вместе, думали, что там, за Стенами, а теперь ты…не знаю. Эрен ведет плечом, точно ему вдруг стало не слишком комфортно. Отводит свой стеклянный взгляд, а пальцы его нервно дергаются в ладони Лиз. — Все в порядке, — отвечает тихо, — просто…задумался. Врет. Однозначно врет, но Лиз понимает, что правды сейчас от него не дождется — Эрен стал слишком закрытым в последнее время. Поэтому она опускает голову, подавленно кивая, и продолжает их путь по набережной. В конце концов, госпожа Азумабито ожидает. — Когда все это кончится, — Эрен поправляет ее шляпку свободной рукой, хотя движение скованное, — мы посмотрим весь остальной мир. Обещаю. Звучит не то, чтобы очень правдоподобно, но Лиз все равно верит. Она всегда верила Эрену, потому что рядом с ним чувствовала себя в такой безопасности, как у самого Создателя за пазухой. Жаль только, что не было давно подобной блажи. Теперь он…другой.

***

Эрен стал совершенно непредсказуемым. Вечно спокойный, но с этим странно сгущающимся воздухом вокруг, ничего особенного не говорящий, но звучащий почему-то с тихой угрозой. В его фигуре больше не узнается прежний Эрен: ни во взгляде, ни в словах, ни в выражении лица, ни в движениях — ни в чем. Люди меняются, и ничего с этим не поделаешь, но тот путь, который проделал в этом плане Эрен — нечто немыслимое. Из яркого маяка надежды стать чем-то устрашающим и совершенно чужим для всех — чудо в плохом смысле этого слова. Эрен всегда был одержим мыслью о свободе, и, быть может, она его и погубила. Иначе не объяснить его постаревший взгляд. Эрен понял, что никогда не будет свободным, потому что родился на острове, ставшим козлом отпущения для всего мира. Он никогда не будет свободным, пока весь этот мир существует.

***

Дни тянутся нескончаемой пыткой. Всё одно и то же: проснуться на рассвете, наспех натянуть форму, побежать к Ханджи, спросить, не пришло ли письмо. Если не пришло, то почувствовать пронзающий укол разочарования, вернуться в комнату, просидеть на своей койке до общего подъёма. Если пришло, то вырвать его из рук Ханджи, пробежаться взглядом по строкам, выискивая хоть пару слов, предназначенных ей, не найти, вернуться в комнату, просидеть на своей койке до общего подъёма. Всё одно и тоже. Ничего не меняется. Прошло три месяца с того момента, как Эрен пропал и внезапно объявился в Марли. Едва он смог наладить контакт, так письма с Парадиза посыпались дождём. Точнее, можно было отправлять только один конверт, а потому каждый раз он едва не рвался от натуги, толстый, точно кошелек столичного дворянина. Лиз ни разу не упускала возможность отправить Эрену письмо. И ни разу не получила ответ. Эрен в ответ всегда пишет только одно письмо, а не отдельное каждому. И всегда находит время черкнуть пару слов Микасе, Армину, Саше, Конни, Жану, — даже Жану, — Ханджи и Леви — всем, в общем-то. Только Лиз почему-то не удостаивается такой чести. Эрен изменился, и это видно по манере разговора. Интонацию в письме не поймешь, но ответы его стали короткими, сухими — не то не хочет отвечать, не то некогда. Его никто не винит. И Лиз в том числе. По крайней мере, поначалу. Сначала она, честное слово, пыталась найти оправдание. Доходила даже до того, что всерьёз уверяла себя, мол, именно те строки, которые предназначались ей, были невзначай утеряны. Каким образом и почему — неясно, равно как нет причины и тому, что никаких следов постороннего вмешательства на бумаге никогда не наблюдалось. Ну, черт с ним. Может, забыл? На второй месяц, когда в Марли ушло уже десять ее писем, Лиз начала злиться. Это было похоже на откровенное издевательство, на целенаправленное унижение. Она устала от сочувственных взглядов и елейных успокоений, устала от того, что Армин каждый раз клал ладонь на ее плечо и приговаривал что-нибудь этакое, от чего должно было стать лучше, но никогда не становилось. Это было такое мерзкое, право, чувство — бессильная, беспомощная ярость вперемешку с детской обидой, когда хочется хныкать, кривить лицо и топать ногой, вопя во всю мощь легких. Хуже Лиз не испытывала ничего. Постоянно хочется сделать что-нибудь, — хоть что-нибудь, — чтобы избавиться от этой ужасной несправедливости, хочется, чтобы он почувствовал всю ее боль и обиду, но осознание того, что сделать ничего нельзя и Эрену, вероятно, все равно, убивало. Он стал далекой фигурой. Почти легендой. Оставил Лиз только кучку хороших и не очень воспоминаний, да и те перечеркнул жирной суматошной линией. Поэтому она перестала утруждаться. Толстенный конверт с письмами для Эрена чуть исхудал, — почти незаметно, — и расписание ее дня изменилось. Лиз больше не ждет ответных писем. Какой в этом смысл, если для нее не будет предназначена ни одна строка, написанная угловатым почерком Эрена? Может, именно поэтому Лиз стала другой. Может, в бесконечном кровавом потоке жизни только Эрен был маяком, позволяющим двигаться вперед несмотря ни на что. Лиз никогда не была бойцом — она в Разведкорпус-то вступила отчасти из-за того, что не хотела умирать скучно. В списке планов на жизнь не значились геройские подвиги. Просто…принести какую-никакую пользу, если получится. Теперь маяка нет, а потому и стремлений — тоже. Игнорировать закручивающуюся спиральной лестницей в Преисподнюю жизнь становится уже попросту невозможно, и Лиз не может сделать ничего, кроме как сорваться в пропасть. В какой-то момент в голове проскальзывает мысль «зачем?» и с этого начинается свободное падение. Зачем она все это делает? Зачем они все это делают? Какой смысл в борьбе, заранее обреченной на проигрыш? Это ведь не титаны — мало просто нацепить УПМ и научиться обращаться с клинками. Против них выступил целый мир, а они, островитяне, ничуть не лучше младенца в песочнице. Во имя всего святого, как они могут спастись? Правильно. Никак.

***

Эрен был особенным с самого начала, таким он и остается. Таким он будет всю жизнь, хотя понятие «особенный» довольно многогранно. Особенности бывают как хорошими, так и плохими, а потому трудно сказать, на какой из сторон находится Эрен. По крайней мере, трудно тем, кто не знает, что происходит в его голове, хотя, выходит, что всем. Он стал слишком сложным. Такие люди, как он, появляются в мире не чаще, чем раз в столетие, и, опять же, трудно сказать, к добру это или к худу. С одной стороны, ни на что они не влияют, потому что живут, как правило, не слишком долго, но, с другой, те, кто доживает до почтенного возраста, обладают такой силой, что всему миру впору содрогнуться в ужасе. Эрена никогда не воспринимали всерьез — мальчишка с обостренным чувством справедливости, что с него взять? Может, в этом крылась ошибка.

***

Руки от стола не отрывать, лишних движений не совершать — вот и все приветствие после долгой разлуки. Вот и все приветствие от человека, который обещал подарить ей мир. Иронично, ничего не скажешь. Было бы иронично, не будь Элизабет наплевать. Не только Эрен изменился за все это время. Они все стали другими: более взрослыми, серьезными, с большим грузом на плечах, чем четыре года назад. Из безобидного флегматика, который просто не ищет проблем на свою голову, Элизабет превратилась в человека с невозмутимым безразличием ко всему вокруг. Это не только смерти и титаны постарались — Эрен Йегер тоже внес лепту в такое становление. Она превратилась из Лиз в Элизабет, и теперь никто — разве что Армин — не зовет ее старым ласковым прозвищем, потому что фарфоровое лицо с вечно скучающими полуприкрытыми глазами — вовсе не Лиз. Она не стала сильнее, — разве что чуть-чуть, — но жизнь, в которой каждый день вдвое хуже предыдущего, достала ее настолько, что впору застрелиться. Эрен частенько говорил, что они похожи. Лиз никогда особенно не замечала в них схожести как таковой, — слишком разный темп жизни и взгляд на мир, — зато сейчас она раскрывается во всей красе: два каменных лица смотрят друг на друга так, будто не было между ними ничего. Чужие люди, по воле случая оказавшиеся за одним столом — не больше. Элизабет не интересно слушать, что скажет Эрен, так что она и не слушает. Лениво осматривает комнату, наблюдает за растекающимся по скатерти пятном крови, считает ворон — и все. Габи подрагивает от страха, озираясь загнанной дичью, а Микаса и Армин елейно взывают к Эрену, точно к сумасшедшему, глупо надеясь переубедить его в…в чем-то. Элизабет прослушала ту часть, где он объяснял свой план. Ее притащили сюда почти насильно. По какой-то причине Армин решил, что она, Элизабет, может достучаться до прежнего Эрена и вернуть его назад. По какой-то причине Армин решил, что ей это нужно. Да, она опустила руки. Да, перестала сражаться. Да, оградилась от него. И что? Надо было ждать его преданною собакой? Терпеливо глотать его отношение и делать вид, что все замечательно? Да черта с два: Элизабет — не Микаса, которая Эрена примет любым, и не Армин, не теряющий надежду на лучшее даже тогда, когда ситуация — хуже не придумаешь. Элизабет не такая, и ей не стыдно. Ей все равно. Может, вовсе не Хистория самая отвратительная девчонка на свете, а она. — Лиз, пожалуйста, скажи ты хоть что-нибудь! — Армин почти в отчаянии. Очевидно, его дар красноречия не сработал. Элизабет скучающе подпирает щеку кулаком. Медленно поворачивает голову сначала на Армина, потом — на Эрена. В ее глазах нет ни вызова, ни бунта, ни злости. Вселенская скука. Взгляд человека, который разочаровался во всем, что хранил в наивной юношеской душе. — Не отрывать руки от стола, — Эрен почти рычит. Она лениво вскидывает бровь. Забавно, как это бывает: человек, за которым она пошла бы куда угодно, теперь вызывает только желание демонстративно зевнуть. Элизабет не боится Эрена. Она не знает, насколько безумным он стал и не убьет ли ее в приступе злобы, но после всего, что она пережила, смерть уже не кажется чем-то ужасным. Вполне возможно, умереть сейчас — лучший из представленных вариантов: по крайней мере, не придется больше марать руки чужой кровью. — А то что? Ей даже интересно. Элизабет никогда не любила играть с огнем, но теперь, когда мир раскалывается на части приближающейся войной, она постоянно балансирует на грани смерти, так что терять особенно нечего. Они все находятся на грани смерти каждую секунду, что греха таить? Только почему-то, кажется, это понимает одна она. Эрен показывает ей раненую ладонь, и Элизабет выдавливает из себя вымученную усмешку. Напугал, как же. Пусть хоть наголо злобой изойдет и в щепки все разнесет — какая разница? Элизабет поднимается из-за стола, игнорируя отчаянный взгляд Армина, и не спеша направляется к выходу. — Тебе кто-то разрешал уходить? — Эрен вдруг становится страшно спокоен, хотя от голоса веет прямой угрозой. Она оборачивается. — А что ты сделаешь? Убьешь меня? Ради бога. — Лиз… — Армин жалобно шепчет, точно уходит его последняя надежда. Дверь со скрипом открывается, и самоуверенная рожа Флока преграждает ей путь. Холодное дуло пистолета, приставленное ко лбу, обжигает кожу. Дерьмовая попытка — Элизабет уже ничего не страшно. Эрен коротко мотает головой, давая отбой. Он не убьет ее. Не смог бы, даже если бы захотел. И чужим рукам не позволит это сделать. Все-таки тех, кто ему близок, он ценит больше, чем собственную жизнь и будущее всего Парадиза. Несколько долгих секунд — и Флок отступает в сторону, уступая ей путь. Больше ее ничто не держит. Пусть Эрен делает все, что заблагорассудится: запускает Дрожь Земли, натравливает титанов на Парадиз или на весь мир вовсе — все, что угодно и все, на что хватит фантазии. Элизабет не будет ни препятствовать, ни отговаривать. У нее уже в печенках сидит такая жизнь. Она просто устала. У всех есть свой предел того, что они готовы вытерпеть и на что готовы пойти, а ее предел пройден настолько давно, что впору подивиться, как она выдавливала из себя какую-никакую заинтересованность происходящим.

***

Можно ли назвать Эрена конченной мразью? Это как посмотреть. Не бывает, в конце концов, людей исключительно хороших и исключительно плохих — в каждом сидит и ангел, и грязный урод. Вот Эрен — для кого-то герой, а для кого-то — хуже самого Дьявола. Все в мире субъективно донельзя. Отсюда и войны, собственно говоря. Эрен не жалеет о своих поступках, потому что до святости уверен в том, что его действия так или иначе вносили лепту в создание какого-никакого будущего для Парадиза, но вот за некоторые свои телодвижения он себя просто ненавидит. Нельзя ставить под угрозу тысячи жизней ради чего-то личного, но у Эрена все-таки есть сердце, а сердце — слишком тяжелая ноша, как известно. Он уже не может спасти себя, но хочет, чтобы спаслись те, кто ему дорог, потому что их он ценит больше всего на свете. Это и толкает его на отчаянные поступки. Если ради безопасности близких ему людей придется уничтожить весь мир — он это сделает. Если придется самолично перерезать глотки женщинам и детям с материка — он это сделает. Эрен сделает все. Он даже заставит тех самых близких ненавидеть его всем сердцем, до глубины души, если это будет гарантом их безопасности в будущем. Но нет никаких гарантий, что ему будет это позволено.

***

Два каменных лица снова смотрят друг на друга немигающими пустыми глазами. Эрен стоит в проходе, Элизабет сидит на койке, сгорбившись. Они друг друга стоят, это точно: поставь их рядом — и по выражению лица ни в жизнь не определить, кто из них кто. Тяжелая деревянная дверь со скрипом закрывается за его спиной, и Элизабет краем глаза замечает черный блеск пистолета — охрана. Значит, из этой комнаты она не выйдет, пока ее не выпустит Эрен. Если выйдет вообще когда-нибудь. Ей, право, интересно, для чего весь этот цирк. Ее не увели из ресторана прямиком в подземелье вместе с остальными, но выделили отдельную комнату, не обвинили ни в чем, но смотрят все равно сверху вниз, с презрением, как на настоящее дьявольское отродье. Она и не пленница, и не свободный человек. Элизабет ненавидит полумеры, а потому это дерьмо сводит с ума. Разговаривать с ним не то, чтобы не хочется — просто лень. Что она может сказать? Что может сказать Эрен? Едва ли что-то, что мало-мальски исправит ситуацию. Вряд ли случится чудо, и на месте абсолютного безразличия к протекающей мимо жизни в Элизабет снова зажжется искра надежды, желания двигаться дальше и прочей ерунды. И вот они молча смотрят друг на друга. Ей это не нравится. — Ты в зоопарк пришел? — спрашивает спустя три минуты гробовой тишины. — Нет. Эрен стоит, не двигаясь с места. Руки покоятся в карманах, и правую штанину украшает яркое кровавое пятно. Не заживил рану. — Что тебе нужно? Это не похоже вовсе на разговор людей, когда-то поклявшихся друг другу вместе посмотреть мир за Стенами, но они таковыми больше и не являются. Они изменились. И, верно, ни один не посчитал нужным сохранить чувства. Ну, что ж, бывает. — Ничего. — Если пришел убить меня за неподчинение, то не затягивай — спектакль и без того долгий. Если пришел поглазеть, то уходи. Эрен хмыкает: — Даже не выскажешь все, что думаешь? — Зачем? И правда, зачем? Какой толк в бессмысленной грызне? Какой толк в выяснении отношений, когда никаких отношений между ними нет? Они изменились, а потому сейчас — чужие. Больше нет ни Лиз, ни прежнего Эрена, а на их месте теперь нечто совершенно другое: извращенное, искалеченное, пустое. Остались только имена да нелюбовь Элизабет к спорам. — Все, что я могла сказать, я сказала. В письмах. Больше мне добавить нечего. — Вот как. Эрен лениво достает из левого кармана стопку исписанной бумаги. Не спеша расправляет помявшиеся листочки, шуршит желтоватыми страницами, пачкает их своей кровью. Элизабет неосознанно подается вперед, а глаза распахиваются сами собой. Письма. Ее письма. Он прочищает горло, держа перед собой самое первое. — Дорогой Эрен, — начинает, — как ты? Мы все чуть с ума не сошли, когда узнали, где ты. Знаешь, это, конечно, полный идиотизм, но я тебе ничего говорить не буду — наслушаешься еще от Ханджи. Нам сказали, что слишком большие письма писать нельзя, а я все никак не могу вместить все, что хочу сказать, в один листочек. Переписываю уже в третий раз, представляешь? Даже руки немного трясутся. Пообещай, пожалуйста, что вернешься домой, хорошо? Я ужасно скучаю. И волнуюсь. Знаю, что ты не пропадешь, и все равно переживаю, так что пообещай, иначе совсем пропаду. А еще пообещай, что не забудешь меня. Элизабет кривится. Эрен зачитывает ее откровения с долею насмешки, точно второсортный анекдот, и это почему-то ранит. Чуть растягивает гласные, театрально жестикулируя свободной рукой, и каждое слово — плевок яда с этой явно фальшивой, переигранной интонацией. На осунувшемся лице ярким знаменем блещет высокомерие. Он что, поиздеваться пришел? Решил напомнить, как она мучилась? — Пожалуйста, — продолжает, бегая взглядом по дрожащим от волнения строкам, — пиши мне. Хоть строчку, хоть одно слово, только пиши, ладно? Вряд ли у тебя там есть время на письма, но, пожалуйста, хоть иногда. Прости, место заканчивается. Теперь придется ждать до следующего раза. Только вот еще кое-что: не забывай, пожалуйста, и то, что я люблю тебя. Эрен складывает письмо одной рукой и убирает его в карман. Бросает оценивающий взгляд на Элизабет, задерживаясь лишь на пару секунд, и набирает воздух, чтобы начать озвучивать следующее. — Зачем ты это делаешь? — она спокойна, хотя и чувствует, как слезы формируются в тугой ком где-то в груди. — Высказываю то, что ты думаешь, — Эрен пожимает плечами. — Зачем? Пауза длится всего мгновение. — Потому что я свободен делать то, что хочу. И из всего спектра возможностей он выбрал унижать ее? Насколько сильно должен был измениться Эрен, чтобы превратиться в такого черствого ублюдка? Эрен, которого знала Лиз, скорее умер бы, чем совершил с ней что-то подобное. Разочарование пускает корни в самую плоть еще глубже. — Ясно. Ну, делай. И Эрен зачитывает второе письмо, а Элизабет не хочет слушать. Знает, что будет больно. Может, она врала себе, когда говорила, что ничего в ней не осталось, кроме сплошного безразличия ко всему вокруг. Элизабет не хочет слышать нотки надменности в его голосе, а потому голову занимает другим: рассматривает его лицо, пытаясь понять, действительно ли Эрену приносит удовольствие откровенное издевательство. Она готова поверить, что он спелся с Зиком и Еленой, но в это — никогда. Сердце пропускает удар, когда Элизабет замечает. Эрен читает ее признания в любви с этой ленивой насмешкой, а в уголках его губ теплится улыбка. Он давит ее, давит, поджимая губы, а она все равно возвращается. Такую улыбку и увидеть-то почти невозможно невооруженным глазом, но Элизабет знала прежнего Эрена так хорошо, что приметила бы ее даже за сто километров. Ему не все равно. Насмешка — дешевый фарс. Элизабет хочется рассмеяться во весь голос, когда она замечает второй провал Эрена: взгляд ярких бирюзовых глаз направлен исподтишка на нее, а не на страницу вовсе, хотя поток слов, написанных ее рукой, не прекращается ни на секунду. Нельзя знать наизусть письмо, ни разу не прочитав его заранее. Нельзя знать наизусть письмо, не прочитав его хотя бы десять раз, а Эрен говорит слово в слово — Элизабет до боли хорошо помнит, что писала ему. Слово в слово, не запинаясь, не делая ненужных пауз. Так, будто слова вырезаны острым клинком под веками, в самом мозгу. Так, будто он упивался этими письмами, едва выдавалась свободная минута. Вот оно что. Нужно было лишь на минуту отставить безразличие в сторону, лишь один раз посмотреть на него, чтобы все стало ясно. Эрен пришел, чтобы заставить Элизабет возненавидеть себя всей душой, раз и навсегда. Поэтому он так пристально следит за выражением ее лица, поэтому принес с собой пресловутые письма. До безумия просто и глупо — в духе прежнего Эрена. Выходит, не так уж сильно он изменился, как казалось сначала. Этого слишком мало, чтобы отпустить разом ту боль, которую он выжег на ее душе, но достаточно, чтобы Элизабет почувствовала снова, как бьется сердце. Этот человек, стоящий перед ней со стеклянной пустотой в тусклых глазах — все тот же Эрен, который близких ему людей ценит превыше собственной жизни и превыше всего человечества. Весь этот цирк устроен лишь для того, чтобы те, кого Эрен так ценит, не шли за ним в пекло, посчитав предателем. Он зачитывает вслух все десять ее писем. Все десять наизусть. Элизабет решает оттянуть конец представления, а потому сохраняет маску фарфорового безразличия на усталом лице. — И? — спрашивает, когда последнее письмо с шуршанием оказывается в его кармане. — Ничего. Элизабет кожей чувствует, что у него кончаются козыри. Эрен твердо намерен оставаться в комнате до тех пор, пока в ее глазах не вспыхнет уничтожающая ненависть, но этого не происходит. Ничего не происходит. Кажется, Элизабет будет все равно, как бы он ни изгалялся. — Актер из тебя паршивый, — она пожимает плечами. — Я не спрашивал твоего мнения, — скалится. — А мне и не нужно твое разрешение. Я тоже свободна делать то, что захочу. Эрен напряжен. Желваки ходят под кожей, оттеняемые блеклым светом из решетчатого окна, даже сквозь карманы видно его сжатые кулаки. Элизабет это забавит. Только теперь она видит, как очевидно он исходит наголо фальшивой желчью, лишь бы заставить ее поддаться. Настала ее очередь. — А ты, Эрен? Выскажешь все, что думаешь? Он не изменился. Если бы изменился, то не клюнул бы так просто на ее провокацию, понял бы, что это — ловушка. Но нет, Эрен презрительно щурится, подступая на шаг ближе. От самой фигуры его веет таким холодом, что кости трещат и кровь замирает, а Элизабет и бровью не ведет. — Ты мне омерзительна, — выплевывает, — бесхребетная тварь. Прожуешь все, что угодно, только бы не сказать лишнего слова, да? — Да, — Элизабет соглашается, с наслаждением наблюдая, как проступает взбухшая вена на его лбу. Эрен делает еще один шаг, понижая голос, и выглядит теперь хищником, напружинившимся всем телом перед роковым броском, а речь рвется приглушенным рыком из самой груди. Он приближается скованной беззвучной поступью, и слышится в комнате только надрывное дыхание. — Знаешь, что омерзительнее всего? Тебя можно унизить, втоптать в грязь твои чувства, а ты просто согласишься. — Именно так. — Ты — ничуть не лучше скота. Никакой цели, никаких амбиций — лишь бы было, что пожрать. — Ты совершенно прав. Еще немного — и у него снесет башню, потому что задеть ее никак не выходит. Этого Элизабет и добивается: Эрен не умеет сдерживать свои настоящие эмоции. Как только сорвет тормоза, вскроется вся подноготная, и никуда он деться не сможет. Главное — не поддаваться. Главное — помнить, что все его слова — фарс. А слова заканчиваются. Эрен стоит прямо над ней, и Элизабет чувствует торжество, потому что видит, как ему нечего больше сказать. Смотрит спокойно на него, на отчаянное бешенство, плещущееся в глазах, и где-то в глубине видит, как он рассказывает ей о внешнем мире и держит за руку. — Я ненавижу тебя. Попытка неплохая, да только бесполезная. Элизабет кивает с уважением: — Должно быть, действительно сильно ненавидишь, раз выучил мои письма наизусть. Все десять. Даже я не все помню, а ты ни разу не сбился. Если так, я, выходит, тоже тебя ненавижу. От неожиданности Эрен замирает, теряя на секунду свой разъяренный вид. Как будто скорлупа растрескалась, и в прорехах Элизабет видит Эрена прежнего, своего. Этот финт был наполовину блефом, — Элизабет не была уверена на все сто процентов, что сработает, — но его реакция говорит сама за себя. И пусть Эрен быстро возвращает себе контроль над своим телом, пусть снова натягивает на лицо это раздутое презрение — уже слишком поздно. Сценарий непоправимо изменен, актера уличили в фальши. — Молчи, — он рывком хватает Элизабет за горло, точно пытается напугать. И все-таки хватка не сильная. Не такая, какая должна быть у человека, который по-настоящему ненавидит: подушечка большого пальца лежит не на глотке, а прямо под линией челюсти, ладонь не сжимается, а лежит на коже простою декорацией. Элизабет даже не сложно говорить — о каком запугивании может идти речь? — Эрен, хватит, пожалуйста. Если ты так хотел, чтобы я тебя ненавидела, не стоило приходить. Актер из тебя просто отвратительный, смотреть противно. Раз уж решил играть в остроты, то хоть образ до конца держи. Правда, остановись. Хотя бы меня не обманывай. Время между ними сковано льдами. Два совершенно каменных лица смотрят друг на друга, и не разберешь вовсе, чужие они или нет. Взгляды, как у незнакомцев, а вот прикосновения — роднее не придумаешь, потому что тело всегда помнит то, что утеряно холодным разумом. Эрен борется с самим собой. Нельзя, нельзя сдаваться и идти на поводу у эмоций, но не пойти попросту невозможно — трескучее электричество покалывает руку там, где его кожа соприкасается с ее. Он слишком давно не видел Элизабет и слишком давно не прикасался к ней, чтобы вот так легко отступить и снова влезть в доспехи несокрушимой спокойной надменности. То унижение, которой устроил он ей — уже пытка такая, что страшно будет даже вспомнить потом, и повторить нечто подобное Эрен не сможет, как бы ни заставлял себя, потому что легче костер зажечь в проливной дождь, легче перекусить свои же вены, чем снова поносить ее. Сорванный выдох. Эрен опускает голову, прежде чем резко податься вперед. Его поцелуй — жесткий, грубый, рваный. Элизабет шумно втягивает носом воздух, не успевая за ним. Ожидала ли она чего-то такого? Вряд ли, хотя внезапное безрассудство — вторая визитная карточка Эрена. Первая — способность заставить ее захотеть его за считанные секунды. Элизабет накрывает ладонью его запястье у своей шеи и тянет на себя, откидываясь назад. Его колено оказывается между ее бедер, когда Эрен оказывается сверху, и Элизабет неосознанно сводит ноги, тихо всхлипнув. Десять минут назад они были чужими друг другу, а сейчас все возвращается на круги своя с такой скоростью, что невозможно уследить. Пуговицы ее рубашки плохо подчиняются подрагивающим от нетерпения пальцам Эрена, но справляется он все равно неплохо. Не получается расстегнуть с первого раза — он рвет ткань, и злосчастная пуговица отлетает в сторону. Так себе подход, но Элизабет не возражает. — Эрен, — шепчет, пока он разбирается с последней пуговицей, — охрана… Она хочет сказать, что те увальни с пистолетами наперевес вполне могут услышать, что происходит, и тогда… — Не важно, — он только встряхивает головой. Эрен пускает свою ладонь от ее колена выше, по внутренней стороне бедра, пробирается под длинную юбку, и на коже остаются яркие кровавые разводы от раны. Элизабет вскидывает голову с притупленным удивлением. Эрен останавливается, нависнув над ней, и хмуро смотрит на дымящуюся руку. И почему-то это зрелище заводит еще сильнее. Элизабет сползает ниже, под него, обвивая ногами торс, — чтоб не отвлекался зазря. Хочется снять с него эту поганую черную кофту и стащить ко всем чертям тунику на завязках, чтобы почувствовать кожей жар его тела. Возбуждение настойчиво тянет в низу живота, и Элизабет ведет бедрами вперед, потираясь о его пах. О, как на нее посмотрят товарищи, если узнают, чем она занимается с предателем-Йегером… Эрен скомканным движением разводит в стороны ее ноги, подцепляет края грубого льняного белья и бесцеремонно стягивает, а Элизабет только послушно приподнимает корпус — помогает. Он натужно выдыхает, оглаживая ее бедра, и сглатывает. Элизабет впору застонать: почему десять минут назад ей было абсолютно все равно, а сейчас возбуждает до искр перед глазами простое перекатывание кадыка под кожей? Сначала на пол летит черная кофта, вздымая клубы пыли. Эрен торопливо снимает тунику, заставляя Элизабет задохнуться: рельеф его тела не завораживает — пригвождает взгляд, лишая всякой возможности вернуться в трезвое сознание. Она физически не может посмотреть никуда, кроме V-образной мышцы, уходящей под завязку штанов. — Эрен, — голос срывается, — быстрее. Дважды повторять не надо. Он разделывается со штанами в мгновение ока, стягивая до колен, и открывшийся вид сопровождается для Элизабет обильным выделением слюны. Думать не получается: все мысли заняты его возбужденной плотью и острым желанием почувствовать его внутри. Она уверена, что на колючей простыне останется мокрое пятно ее смазки, потому что внутренняя сторона бедра пошло поблескивает влагой. Эрен закидывает ее ногу на свое плечо, сжимая щиколотку, и Эли… Лиз жадно распахивает глаза, когда горячая плоть оказывается прижатой ко входу. Мягкий толчок — и она растекается лужей, заходясь тихим сорванным стоном. Влажное хлюпанье не смущает. Он не дает привыкнуть — толчки становятся жестче почти сразу. На задворках сознания возникает беспокойная мысль о том, что проржавевшая старушка-койка может и не выдержать такой нагрузки, развалившись прямо под ними, но долго цепляться за островки разума не получается, поэтому Лиз быстро отпускает беспокойства, подтягивая вторую ногу к груди и вцепляясь напряженными пальцами в нежную кожу под коленом. Вот она — лежит в расстегнутой рубашке и задранной юбке, стонет под предателем. Не позор ли? Может, и позор, но Лиз поразмышляет об этом потом. Когда Эрен не будет сминать ее грудь по-судорожному трепетно. Или когда его рука перестанет сжимать бедро, вдавливая в пружины койки. В общем, когда мысли будут свободны. Лиз хватается за железное изголовье койки позади себя, когда Эрен входит во вкус, выбивая из нее стон за стоном. Он наклоняется за поцелуем, прижимаясь к ней, и Лиз с громким шипящим вдохом вздрагивает, пытаясь отпрянуть — задел чувствительную точку. Ощущение такое, будто она плавится, растворяется в нем. Лиз не знает, как могла жить без него, и дело даже не в сексе. Просто…рядом с ним всегда зиждется в груди чувство безопасности. Теперь, когда первая волна нетерпеливого возбуждения прошла, Эрен целует по-другому: медленнее и нежнее, точно смакуя вкус ее губ. Прерывистое дыхание обжигает покрасневшие щеки Лиз, запуская импульсы мурашек от шеи к самым бедрам, туда, где ноет и тянет жажда быть еще ближе к нему. Мир трещит по швам под тяжестью приближающейся войны, и смерть наступает на пятки, но все это не имеет ровным счетом никакого значения. Почему-то в голове Лиз проскальзывает мимолетная мысль о том, что жизнь, в которой каждый день вдвое хуже предыдущего, не так уж и отвратительна, когда рядом с ней есть Эрен. Пожалуй, глупо, попахивает розовыми соплями и юношеским максимализмом, но это — факт. Она давно не была с Эреном, а потому зритель неискушенный, до пика доходит быстро. Быстрее, чем раньше, по крайней мере. Да и сам он явно близок — толчки глубокие, но рваные, будто бы смазанные. Лиз чувствует, как пружина внутри нее сжимается до предела. Они оба изменились, и нет больше ни прежней Лиз, ни прежнего Эрена, а потому, выходит, их история начинается с чистого листа. Может, все это зря. В конце концов, неизвестно, что будет дальше. Может, Лиз вновь ощутила биение своего сердца и слабую искру надежды только для того, чтобы потом своими глазами увидеть, как жестокий мир втаптывает их в грязь, но лучше ожить на мгновение хотя бы, чем весь оставшийся срок топтать землю бессмысленным пустым телом. Лиз вскрикивает, зажимая рот ладонью, но крик обрывается, когда дыхание перехватывает. По венам растекается раскаленное олово, а перед глазами плывут цветные пятна, но она все еще видит лицо Эрена прямо перед глазами, как видит заволоченный дымкой взгляд. Объем легких будто уменьшился вдвое, потому как воздуха не хватает катастрофически, и Лиз задыхается, изгибая напряженную шею. Эрен роняет голову на ее плечо, тяжело дыша. Упирается ладонью в простыню рядом с ее головой, но тело подводит, — мышцы подрагивают, — и он едва не наваливается на нее всем своим весом. — Эрен? — Лиз тщетно пытается отдышаться, но все равно говорит, точно боится опоздать. Приглушенное хмыканье говорит о том, что он слушает. — Пожалуйста…не уходи. Он выдыхает и переворачивается, обрушиваясь рядом на тесную одноместную койку, а Лиз сразу же льнет к нему, голову укладывая на его грудь. Ускоренный пульс успокаивает, заставляя приятную дремоту вступить в свои права. Лиз знает, что, когда проснется, будет одна, но это ничего: рано или поздно Эрен вернется к ней. Поэтому она прикрывает глаза, падая в объятия долгожданного спокойного сна. Последнее, что чувствует Лиз — его рука, обвивающая талию.

***

Что ж, Эрен — человек невероятный. Не силен физически, но одной лишь целеустремленностью своей, кажется, может разнести весь мир в щепки. Ради мечты своей готов на все, но при этом откажется от нее в мгновение ока, если это будет означать малейшую опасность для тех, кого он любит. Он состоит вовсе не из лихой бравады и ненависти к титанам, но из несокрушимой силы воли и бесконечной первородной ярости. В целом свете не сыщешь второго такого, как он. Эрен — настоящий маяк надежды Парадиза, символ неукротимого желания защищать то, что дорого. Если когда-то Крылья Свободы Разведкорпуса и переставали ассоциироваться с ним, то это была ошибка.

***

— Не стой столбом! — Лиз ехидно щерится, поправляя лямку рюкзака на плече. Жара просто адская, а она скачет себе, точно сайгак, по дюнам. Только белая ткань развевается на голове флагом. От Лиз за версту разит флегматичностью, но иногда рвется наружу чистый комок энергии, и превращается она в маленького ребенка. Эрен вздыхает, разминая мышцы. Конечно, ей легко говорить: тащит на себе один только рюкзак с провизией, а не нем — целый переносной дом. Эрен не жалуется, впрочем. Тренировки никогда еще не бывали лишними. Прошлое вспоминать не хочется. Если бы была такая возможность, Эрен стер бы из своей памяти пару-тройку лет, да вот почему-то не додумался до этого, когда отдавал Имир Фриц последний приказ: уничтожить Силу Титанов. Ну, что ж, теперь это — его проблемы. Эрен делает шаг за шагом, а золотистый песок с надменным шипением выскальзывает из-под ног, мешая идти так, будто это приносит ему какое-то удовольствие. — Давай помогу, — Лиз шустро съезжает с дюны, раскидывая каскады песка, а Эрен только отмахивается. Для того, чтобы подписать пакт о ненападении, пришлось изрядно попотеть, но толпа Колоссальных титанов у берегов материка не оставила мировому сообществу особенного выбора. Разумеется, глупостью было бы верить в то, что Парадизу теперь ничего не грозит в будущем, но лет пятьдесят-шестьдесят у них точно есть, а за это время молодое поколение уж как-нибудь разберется что да как. Эрену двадцать пять, и в старики он пока не записывается, но решил, что пока хватит с него войн. Еще пару годиков отдохнет, а там уж посмотрит. — Не упирайся, — Лиз насильно стаскивает с его спины один из рюкзаков и водружает себе на плечи, натужно кряхтя. Эрен хмыкает. Видно, что ей тяжело, а она только давит улыбку. Может, не стоило брать с собой столько вещей, но опыта в путешествиях у них пока нет, так что Лиз настояла на тактике «чем больше, тем лучше». На него слишком многое свалилось, чтобы он мог иметь надежду на полное восстановление до себя прежнего, но быть флегматиком, как оказалось, не так уж и плохо. Лиз же как-то справляется, верно? Бушующей энергии в Эрене больше нет, — и вряд ли будет когда-нибудь, — но это, если подумать, вполне можно списать на взросление. — Слушай, — Лиз вдруг скидывает рюкзаки на песок, — мне кажется, стоит устроить привал. Начинает темнеть. И это не то, чтобы совсем неправда, но Эрен подозревает, что она просто устала. Он кивает и освобождает себя от тяжкой гремящей ноши. Они хотели посмотреть внешний мир вместе, но мечту удалось осуществить только спустя девять лет. Впрочем, это того стоило. Лиз не спеша вытаскивает сложенный тканевый шатер, а Эрен пытается развести костер из сухой травы — чем не гармония? И пусть ради этого пришлось босиком пройтись по лезвию ножа. По крайней мере, теперь Эрен может с точностью сказать, что все смерти были не напрасны. Ночью в пустыне холодно до ужаса, и они сидят под одним одеялом у костра. Ветер завывает, играясь с золотистым песком и развеивая дым от горячих стаканов, а огонь выплясывает весело, на землю отбрасывая тенью витиеватые узоры. Лиз кладет голову на плечо Эрена, подползая еще ближе. Холодно все-таки до чертиков. Кофе — странный напиток с материка — помогает согреться, но от того, как Эрен приобнимает ее за талию, становится куда теплее. Лиз старается не думать о том, что было в прошлом, потому что важно только настоящее и будущее. Жизнь больше не закручивается по спирали вниз — и на том спасибо. — Ты слишком серьезный, — Лиз мягко касается его щеки. Эрен пожимает плечами. Осталась все-таки у него такая привычка — мыслить по-военному. Вот он и не может расслабиться. Тьма с самого юношества внушает подкожный страх увидеть глаза титана, так что он насторожен. — Все хорошо. Не врет. Лиз знает это.