Сквозь кровь и слезы

Жан — редкостный реалист. Он — один из немногих в кадетском корпусе, кто не смотрит на мир через призму геройских свершений и прочей юношеской бурды, потому что понимает прекрасно, что этот самый мир из себя представляет. Пускай только в теории, но все же. Он не пытается обмануть ни себя, ни других и не прикрывается благородными целями — да, он хочет попасть в Военную Полицию исключительно для того, чтобы перебраться в столицу и устроить себе сказочную жизнь, и что с того? Да, плевать он хотел на верную службу королю и собачью преданность — он же не кретин, в конце-то концов. Жан не грезит геройствами и подвигами, не мечтает изменить столетний уклад жизни, а потому у него есть все шансы дожить до пятидесяти-шестидесяти — это уже как повезет. Он не из тех, кого за глаза кличут смертниками — Жан скорее голову положит на плаху, чем сделает что-нибудь рискованное.

***

— Эй, смотри, куда прешь! — Жан огрызается, когда какая-то девчонка врезается в его плечо. Во время обеда в столовой не протолкнуться и не вздохнуть, и Жан бы и слова не сказал, если бы перед этим не столкнулся в очередной раз с Йегером и Микасой. Его злит, злит, ужасно злит это дерьмо: сколько он ни пытался заговорить с Микасой, она только нос воротит, а когда к ней подходит этот…такое чувство, что на ее лице поганый букет расцветает, не иначе. — Чего сказал? — девчонка, похоже, тоже не в духе. Жан врастает в землю. Бить женщин — не в его принципах, но он настолько зол, что готов переступить через себя, поэтому лишь угрожающе медленно поворачивается, смотря на противницу исподлобья. Если повезет, она сама замнет эту ситуацию и сгинет прочь. — Что слышала, — цедит, каждое слово выплевывая, точно дозу яда. Она усмехается, разминая плечо. Жан морщит нос и растягивает губы в презрительной гримасе. Может, и через принципы переступать не придется, раз она сама с таким остервенением лезет на рожон. Главное — чтобы потом совесть не мучила за то, что он поднял руку на девушку. — Знаешь что? — ее голос полон едкой насмешки. — А не сходить бы тебе нахрен? Звон приборов в столовой затихает, поднимается восторженный ропот. Жан боковым зрением ловит десятки глаз на себе. Что ж, от драки отвязаться не получилось бы, даже если бы он хотел. Он закатывает рукава и демонстративно хрустит пальцами, делая первый шаг к незнакомке. Жан уже видел ее. Всех в кадетском корпусе по именам не выучишь, но память на лица у Жана прекрасная, и не запомнить ярко-рыжие волосы и пронзительные зеленые глаза он попросту не мог. Как же ее… И имя, и фамилия, кажется, с одной буквы начинались… — Давай, Катрин! — помощь зала помогает восполнить пробелы в знаниях. Она издает воинственный вопль, прежде чем броситься на Жана, а остальные кадеты ликуют, получившие вдоволь хлеба и зрелищ. Лекарша что-то причитает и ворчит себе под нос, а они сидят на одной скамейке как можно дальше и делают вид, что о существовании друг друга даже не подозревают. Сначала шипит от боли Жан, когда к ссадинам на лице прикладывают пропитанную чем-то тряпку, а потом то же самое делает Катрин. Это сближает в какой-то степени, хотя ни один этого в жизни не признает. И все-таки так дела не делаются. — Ладно, — Жан сдается первым, — это я виноват. В конце концов, не стоило наезжать на первую встречную из-за простой толкучки, хотя вину Катрин он не отрицает вовсе. Всего лишь берет на себя львиную долю — чем не поступок джентльмена? И плевать, что он лупил ее совсем не по-джентльменски еще минут десять назад. Она тоже отнюдь не леди, потому что леди не пытаются сломать другим людям носы. Катрин фыркает, но опускает все-таки плечи, примирительно качая головой. Становится даже стыдно. С таким поведением ей дорога одна — в лес. Она, конечно, знает, что за вопиющую прямолинейность врезать Жану хотят многие, но это еще не значит, что нужно осуществлять всеобщую мечту своими руками. Все-таки ничего плохого он не делает. — Не дергайся, — шикает лекарша, оставаясь проигнорированной обеими сторонами. — Я тоже виновата. Не стоило сразу лезть в драку. Просто…день дерьмовый. В точку. Жан хмыкает. — Дерьмовее не придумаешь. О, что сближает лучше, чем дерьмо? Напряжение мгновенно улетучивается, и вот в лазарете сидят не заклятые враги, а почти боевые товарищи. Катрин протягивает руку, не поворачиваясь: — Мир? Жан скрепляет рукопожатие. Сейчас лучше сплотиться перед лицом общего врага: Кита Шадиса. Нагоняй им обоим светит адский, в этом сомневаться не приходится. — Мир. Как гласит народная мудрость, хорошая дружба всегда начинается с хорошего мордобоя.

***

Жан искренне не понимает тех, кто готов отдать жизнь за какие-то призрачные перспективы. Жертвенностью он не отличается — прагматик до мозга костей. Вот если ему четко распишут, какие плюсы и минусы будут от его смерти, и если плюсов будет значительно больше, то он, может, еще подумает, хотя согласится вряд ли. Жан честен с самим собой, а потому открыто признает, что он — не лучший человек, и на лучшего даже не метит. В этом нет ничего плохого — не всем же геройствовать. Должна быть и серая масса, иначе каждый первый будет пресловутым Эреном Йегером, и тогда мир точно слетит с катушек и погрязнет в хаосе. Он вовсе не черствый, ему не чужда человечность, но своя шкура, понимаете ли, как-то ближе к телу. Жан уверен, что трезво смотрит на реальность, а потому считает, что бесполезных жертв за последние сто лет было уже предостаточно, и ему в списке героически павших делать однозначно нечего. Спорить с этим не приходится, но вот то, насколько в действительности трезв его взгляд — вопрос со звездочкой.

***

Чистить конюшни целую неделю — пытка страшная. Катрин, кажется, перестала напрочь чувствовать всякие запахи, потому что вонь конского навоза отбила нюх. Только глаза не перестают слезиться, да одежда будто бы пахнет все еще. Зато за целую неделю общего несчастья они с Жаном успели подружиться. Как говорится, друг познается в беде, а нет большего горя, чем целыми днями торчать с лопатой среди стойл, так что на седьмой день они, можно сказать, стали едва ли не лучшими друзьями. Дерьмо сближает, что тут сказать. — Фу, — Жан кривится, вертясь ужом на сковородке, и Катрин втыкает лопату в вонючую кучу, спеша на помощь. На рукаве новенькой куртки с вышитым символом кадетского корпуса — двумя скрещенными мечами — ярким знаменем позора сияет навозный развод. Жан явно брезгует, а потому расставляет руки в сторону по-смешному, и на лице его жирным шрифтом написано нечеловеческое отчаяние. — Не дергайся, — Катрин морщит нос, помогая стягивать испорченную куртку, — а то весь перемажешься. За неделю работ в конюшне они и так погрязли в дерьме по самые уши, но страдали в основном сапоги или штаны — невелика потеря. Как Жан умудрился достать навозом до куртки — загадка. Верно, и у него есть скрытые таланты. Катрин сворачивает куртку в комок, собираясь отбросить в сторону, но тут в ее голову приходит гениальная по сути своей идея. Она щерится, ехидно щурясь, и лихо выдергивает свою лопату. — К оружию, — призывает, кивая на лопату Жана, а тот вскидывает брови. — На кой черт? Вместо ответа Катрин хорошенько замахивается, отправляя импровизированный снаряд в полет, и с силой отбивает его лопатой. Жан уворачивается, отпрыгивая в сторону, а она заливается смехом, едва не сгибаясь пополам. Комок из куртки со шлепком падает на землю. — Сдурела? — Жан крутит пальцем у виска. Катрин разочарованно закатывает глаза. Надо же, какой душный. Как в драки лезть, так он первый в очереди, а тут вдруг здравый смысл включился. — Да ладно тебе, — тянет, — хоть развлечемся немного. — За такие развлечения нас здесь еще на неделю оставят. — Не оставят, — Катрин просто пожимает плечами, — если Шадис не узнает. Давай, победитель получает похлебку проигравшего. Ставка, признаться, так себе, но ничего более азартного в их повседневной жизни не найдешь. Впрочем, раз Жан со вздохом подбирает свою лопату, значит, водянистая картофельная похлебка его очень даже интересует. Не исключено и то, что согласился он только потому, что она захотела. Что-то вроде акта дружеской солидарности. И игра начинается. Лошади фыркают и ржут, взрывая копытами землю, а они с остервенением перекидываются изрядно почерневшей от грязи курткой Жана. Правила до боли просты: упавший на территории противника снаряд засчитывается за одно очко. У кого очков будет больше, тот и получает дополнительную похлебку. Жан только сделал вид поначалу, что его такое мероприятие не интересует, потому что теперь, войдя во вкус, лопатой орудует не хуже меча. Катрин еле успевает за ним, прыгая по всему периметру своей примерной территории — остаться без ужина не хочется. Вот так оно и бывает: были заклятыми врагами, а стали боевыми товарищами, играющими навозными лопатами в странную импровизированную игру, за которую рискуют задержаться в конюшне еще на неделю-две. Катрин даже рада отчасти, что ввязалась в драку с Жаном, потому что эта история обещает быть весьма и весьма интересной. — Выдохлась? — Жан натужно замахивается лопатой, не забывая о яркой усмешке. — И не мечтай! Голодным останешься, — в ход пошла психическая атака. Жан фыркает, посылая куртку в обратный полет, а Катрин не успевает вскинуть лопату. — Два-один, — он торжествующе опирается на древко своего орудия, упирая руку в бок. — Рано радуешься. Катрин с ловкостью кошки изворачивается, совершая нечто, что в спортивном обществе вполне можно окрестить крученой подачей. На секунду лицо Жана вытягивается в удивлении, а в следующую он отшатывается назад, получивший курткой в лоб. Это похоже на взрыв. Катрин расходится гротескным хохотом, грозно потрясывая лопатой в воздухе, а Жан сгибается, упирает руки в колени и высовывает язык в рвотном позыве. — Это…не смешно, — давит, сжимаясь от омерзения, — я это…не забуду. — Я тоже, Жан, — она утирает слезы, — я тоже… И вот вроде хочется растянуть удовольствие и посмотреть на комичные мучения Жана, но друг все-таки познается в беде, поэтому Катрин бросает лопату и на ходу стягивает собственную относительно чистую куртку. — Не переживай, — приговаривает, мягко вытирая его щеки, — я никому не скажу. Разумеется, не скажет. Иначе Жан задушит ее подушкой за подрыв авторитета будущего рекрута Военной Полиции.

***

Жан — реалист, а потому многие скажут, что он до серости скучен, но эти «многие» ошибутся. Не обязательно вовсе лезть на рожон, чтобы быть интересным. Впрочем, Жана такое мнение особенно не волнует — он же еще и эгоист, в конце концов. Жить с объективным взглядом на мир — задача повышенного уровня сложности, если учитывать условия их существования. Максималистская сторона жаждет узнать, что скрывается за Стенами, тянется к свободе, а вот реалистичная раз за разом бьет по протянутой руке с нотациями о том, что любая борьба бесполезна, и лучшее, что можно сделать в сложившейся ситуации — сидеть на месте и не дергаться, чтобы не попасться в титанскую раззявленную пасть. На самом деле, отбросив лишний фарс и положа руку на сердце, Жан, по большей части, только поддерживает такой образ. Просто он никогда в жизни не признается себе, что их с Эреном Йегером разделяет не такая уж и бездонная пропасть. Впрочем, об этом позже.

***

Говорят, дружбы между парнями и девушками не существует. Катрин сначала только фыркала и закатывала глаза, когда на нее с Жаном многозначительно косились, жестом пожимаемых плеч как бы повторяя ту самую фразу. Думала, что люди несут бред, потому как, мол, не все строят взаимоотношения на основании того, что у собеседника в штанах. Думала, что начавшийся внезапно приятный зуд в груди от его прикосновений — есть самое что ни на есть проявление настоящей дружбы, и что это совершенно нормально — засматриваться на него, когда выдается минутка. Просто Жан…очень хороший человек. Катрин осознает, что что-то катастрофически не так, когда ловит себя на мысли о том, как здорово было бы лизнуть его ключицу. Это никак не вписывается в общепринятые рамки дружбы, да и оправдать не получается. Не бывает дружбы настолько крепкой, что хочется чего-то подобного. Новый факт о самой себе жизнь, признаться, нисколько не упрощает. Катрин не глупая, а потому понимает, что ни черта из всего этого не получится: после выпуска их дороги совершенно точно разойдутся. Жан отправится в столицу, а она, вероятнее всего, вместе с основным потоком выпускников присоединится к Гарнизону — Военная Полиция ей вряд ли светит, а к Разведкорпусу душа не то, чтобы лежит. Ну и ладно. Катрин не из тех, кто, чуть что, впадает сразу же в апатию. Таких, как она, обычно называют массовиками-затейниками, потому что в головах их всегда роятся миллионы безумных затей, за которые с легкостью можно получить по шее от начальства. Вспомнить хотя бы тот случай, когда она пробралась тайком в соседнюю деревню и выменяла офицерскую палку колбасы на колоду карт и бутылку самодельного вина у местных мужиков. Глупо, рискованно, бессмысленно — зато весело. Чудо, что не попалась. Уж такой человек, как Катрин, точно что-нибудь придумает. Битва не на жизнь, а на смерть — вот как можно охарактеризовать то, что происходит. Им — Катрин, Жану, Конни и Саше — повезло найти старую историческую книжку под матрасом в общей спальне — явно кто-то забыл сдать в библиотеку. Конни долго жаловался, что ему что-то ужасно мешает спать, вот они и полезли искать проблему. Сначала, разумеется, никаких планов не было, а потом они, любопытства ради, все-таки открыли изрядно поеденные жучками страницы. Тут-то и началось веселье: оказалось, что в древности люди устраивали рыцарские турниры. Рыцари — это такие люди в доспехах и с мечами, а турниры — это когда они садились на лошадей, брали в руки длинные палки, разгонялись и выбивали друг друга из седел. Лошадей без разрешения брать нельзя, да и палок специальных у них нет, зато есть свободное время: Шадиса вызвали в столицу для отчета о подготовке курсантов, так что весь день кадеты предоставлены сами себе. Идея родилась сама собой. Поляна в небольшом леске — идеальное поле боя. Катрин сидит на плечах Жана с видом грозного война. Швабра в руке — вовсе не швабра, а настоящий рыцарский меч, шершавое острие которого направлено на Сашу, с трудом удерживающуюся на шее Конни. — Смотри, — Катрин склоняется к уху Жана, — надо бить в бедро. Когда приблизимся к ним, уходи влево, понял? Тактика — самое главное. Нареченные лошади вместе со своими наездниками расходятся в разные стороны, и наступает момент истины. Катрин явно удобнее, чем Саше — плечи у Жана достаточно широкие, чтобы уместиться на них можно было с комфортом, да и сам он крепче Конни, так что Катрин чувствует себя вполне спокойно. Особенно ей нравятся его руки, лежащие на ее бедрах во имя надежности. Конни изображает конское ржание, срываясь с места, и «рыцари» выставляют свои палки вперед. Это смешно до хруста сжатых ребер, а потому швабра Саши подрагивает. Катрин тоже впору расхохотаться, но она держится из последних сил, сводя брови к переносице и метя щеткой швабры в бедро противницы. Главное — не задеть голову Конни, а то без передряги не обойдется. Утробный хрип, вскрик, секунда свободного полета и глухой удар тела о землю. Саша выбита из седла. Жан проносится дальше, тормозя на ходу, а Катрин заходится такой детской радостью, что расслабляется совершенно, забывая о том, что надо, вообще-то, держать равновесие. В самом деле, такая великая победа — какой уж там баланс. Она заваливается вбок, будто швабра перевешивает, и с писклявым визгом готовится поцеловать влажную лесную траву, но этого не происходит. Секунда — и Катрин, зажмурившись, оказывается на руках у Жана. Швабра тоскливо стукается о землю. Она медленно открывает один глаз, убеждаясь, что падения не случилось, а видит прямо перед носом его обеспокоенное лицо. Щеки предательски горят. Все-таки дружбы между парнями и девушками не бывает. Катрин обхватывает его шею руками. Чтобы Жану полегче было ее держать, разумеется. — Ты как? — Жан не торопится ставить ее на землю. — Жива, — Катрин выдыхает, — мы же победили? Победили. Саша дует губы на Конни, размахивая своей шваброй, а тот только уворачивается, рассыпаясь возмущением. Победа. Однозначная победа. Катрин победно вспарывает кулаком свежий лесной воздух, а Жан подхватывает волну несуразной радости и закидывает ее на плечо, точно куклу, укладывая руку на сгиб коленей, чтоб не упала. — Жан, — Катрин вцепляется в его рубашку, чувствуя неладное, — не надо. Он только ухмыляется, и Катрин вскрикивает, когда мир вокруг начинает вертеться под звонкий смех. Волосы лезут в глаза, пальцы спускаются на его ремень, стискивая так, будто от этого зависит ее жизнь, а Жан смеется. Может, будущие солдаты не должны вести себя как малые дети, но раз в год и палка стреляет, верно?

***

Жан — вовсе не мечта любой девушки. На такое звание тянет, скорее, Эрен, хотя его бравада и мертвого может достать. Жан — не герой из сказок, не прекрасный лорд на белом коне со сверкающим мечом в руках. Такого быть не могло изначально, потому что он — реалист, а реалистам не положено выглядеть и вести себя, как романтикам. И все-таки не такой он черствый и прагматичный, как может показаться. Просто Жан не позволяет себе мечты, которые покажутся ему слишком далекими от реальности, но проблема в том, что он — всего лишь подросток, и его часто мечет из крайности в крайность. Вот и выходит, что его «трезвый» взгляд на мир постоянно клонится в сторону пессимизма. И именно поэтому мечты ограничиваются приличной квартирой в столице и хорошим жалованием. Жан делает это потому, что до ужаса не любит разочаровываться. Не придумаешь для него чувства ужаснее, чем то, когда в груди что-то вянет, разбивая надежду. Легче уж заранее не ставить себе чересчур высоких планок. Да, конечно, поступление в Военную Полицию легкой задачей не назовешь, но это все-таки возможно. В отличие от победы над титанами.

***

Иногда тело берет ситуацию на себя, а мозг не замечает этого вовсе. Так Катрин не заметила, что ее результаты стали улучшаться потихоньку от прекрасных для Гарнизона до терпимых для Военной Полиции. Может, повезет войти в десятку лучших, и тогда их пути с Жаном не разойдутся. Она, право, не думала о таком — само получилось. Катрин справедливо решила, что идти в Полицию только потому, что туда идет другой человек — так себе причина, и нельзя из-за такого лишать других возможности приносить пользу королю. Такова была ее позиция, но тело ответило, мол, твоя позиция — от сих и до забора. Катрин вроде и не лезет из кожи вон, а результаты все равно улучшаются. Чудо, не иначе. Впрочем, толку от этого все равно ноль без палочки. В последнее время Катрин все чаще ловит себя на мысли, что Крылья Свободы подходят ей больше всего. Гарнизон — это, конечно, замечательно, а Военная Полиция — и того лучше, но почему-то под ложечкой саднит каждый раз, когда она думает о такой жизни. В Разведкорпусе люди мрут как мухи, но хотя бы приносят пользу, делают вклад в будущее человечества. Это ведь…правильно, разве нет? — И вот дернул тебя черт ввязаться в эту драку, — Катри вздыхает, мокрой тряпкой стирая кровь с виска Жана. Ничего не меняется: между Эреном и Жаном будто черная кошка пробегает каждый день. Такое чувство, что им просто нравится устраивать мордобой, ведь всем и так понятно, что позиции у них разные, и что убедить друг друга они не смогут вовек, сколько раз ни преподносили бы уроки жизни на костяшках кулаков. Вот они и сидят снова снаружи столовой, на уже знакомых ступеньках. — Этот выскочка, — Жан презрительно морщит нос, — терпеть его не могу. Катрин только улыбается. Причина такой ненависти кроется вовсе не в том, что Жан действительно не переносит Эренову браваду. Причина даже не в Микасе, — Жан давно уже не показывал к ней никакого интереса, — а в том, что они с Эреном совсем не разные. Жан — такой же сорвиголова и смертник в сути своей. Он всего лишь не нашел пока еще то, ради чего без раздумий бросится на смерть. Вот и пытается доказать себе что-то там про эгоизм, реализм и прочее. — Скоро ты вступишь в Военную Полицию, — Катрин успокаивающе гладит его по плечу, — а он уйдет в разведку, и ваши пути разойдутся. Жан кивает, а потом вдруг смотрит на нее с самым настоящим подозрением. На лице ни намека на улыбку, в глазах поблескивает настороженная серьезность, а плечи неестественно напрягаются. Жан даже спину выпрямляет, убирая от лица ее руку с тряпкой. — А ты? — Что я? — Катрин нервно улыбается. Она не видела еще Жана таким, и это, признаться, даже пугает. — Куда собираешься ты? Какой интересный вопрос. Катрин предпочла бы пропустить его и перейти к следующему. Например, о погоде. Хорошая сегодня погода была, правда? Молчание говорит само за себя. Жан поворачивается к ней всем телом. — Нет, — голос его звенит напряжением, — даже не вздумай. Он беспокоится. Не хочет, чтобы Катрин шла на смерть. Это приятно, правда. Даже в груди что-то переворачивается и радостно присвистывает, но Катрин не слишком чувствует, потому что его взгляд пригвождает к месту. — Жан, Разведкорпус — это надежда человечества. — Ты сдурела?! Вдумайся в то, что сама говоришь! Все это — бесполезно, потому что человечеству не победить! Тебе не победить! Жан напуган. Он еще не до конца разобрался в сложном устройстве своей души, а потому не может с точностью сказать, что чувствует к этой девушке, но знает точно, что ужасно не хочет ее смерти. А еще знает, что пойдет за ней, если она решится вступить в Разведкорпус, хотя Жан предпочел бы не знать. — Ну и что? — Катрин тоже серьезна. — Не смогу я — сможет кто-то другой. Жан, я долго думала об этом. Я не хочу прожить остаток жизни, проверяя состояние пушек на Стенах и не хочу подлизывать столичным офицерам. — Ты… Жан не знает, что можно сказать. Орать нет смысла — она только разозлится, да и не решаются никакие проблемы одним только криком. Спорить тоже бесполезно, потому что, верно, мышление Катрин отличается от его собственного, эгоистичного, и не заманишь ее в Военную Полицию сладкими плюшками да дорогим вином. Жан не знает, что сказать, а потому чувствует гложущее отчаяние. Он бессилен. Единственное, что он может — уронить голову на грудь, тяжело выдыхая, и за плечи притянуть Катрин к себе. Жан переплетает пальцы на ее талии, отрезая путь к отступлению, и молчит, а Катрин, кажется, напрягается всем телом, не ожидавшая такого поворота событий. Только через секунд четырнадцать неловкой тишины обвивает руками его шею. Это…странно. Друзья себя так не ведут, но и парой они не являются. Хотя, быть может, Жан просто слишком упертый, чтобы признаться в лоб, да и опыт с Микасой наверняка оставил какой-никакой след. Это ничего.

***

Жан не скучен сам по себе — у него вполне есть чувство юмора и своеобразное шило в заднице. Жан скучен именно своим мировоззрением: не ставить высокие планки, не позволять себе завиральные мечты и держать свои амбиции в узде настолько, насколько это возможно в принципе, чтобы потом не разочаровываться. Лично он себя считает чистокровным реалистом, хотя, пожалуй, это не совсем так. Жан не может быть таковым, потому как нет у него никакого жизненного опыта. Да, его позиция трезвее, чем у большинства ровесников, в радужных бабочек, мир и дружбу он не верит, но этого мало, чтобы полностью разбираться в жизни. Так что, выходит, этот его «настоящий» реализм больше похож на калеку. А еще забавно то, с каким упорством он декларирует свои эгоистичные ценности, чтобы убедить в них, в первую очередь, самого себя. Из эгоизма в Жане только то, что он действительно очень заботится о собственном комфорте.

***

Дорога к озеру — сплошной репей да колючки, и на их белые штаны даже посмотреть грустно, но Жан все равно тянет Катрин за руку дальше, через заросли. Здесь пахнет ряской и неуловимой сладостью каких-то цветов, а воздух свеж и прохладен — самое то после жары вытоптанного тренировочного манежа. Поют птички, трава шелестит под каждым дуновением ветра, и нет вокруг ни единой живой души, кроме двух затасканных Шадисом кадетов. Жан останавливается у самого берега, затянутого тиной и водорослями, и надавливает Катрин на плечи, усаживая на густую траву. Сам садится сзади, расставляя ноги по бокам от ее бедер. — Красиво, — Катрин улыбается поблескивающей на водной глади ряби. — Красиво, — Жан смотрит не на озеро вовсе, а на нее. Ее волосы пахнут пылью и сухим солдатским мылом, а вокруг витает эта заманчивая цветочная сладость, но Жан укладывает подбородок на ее плечо и прикрывает глаза, вдыхая запах, к которому слишком привык. Свободное время в кадетском корпусе — на вес золота, так что в этом плане они беднее церковных мышей, но бедность легче делить на двоих. Уже полгода все получается, так что, быть может, так и надо. Ни один из них старается не думать о том, что произойдет после выпуска, но втайне каждый надеется, что второй изменит свое решение. Они — всего лишь подростки, а потому о важности откровенных разговоров знают не так много, как следовало бы. Катрин расслабляется, прислоняясь спиной к его груди, будто к спинке кресла, а Жан сцепляет пальцы в замок на ее животе. И все хорошо. Неизвестно, как долго продлится эта блажь и что будет дальше, но дело-то совсем не в этом, а в моменте здесь и сейчас. — Ты просто хотел уйти подальше от шума, да? — она запрокидывает голову назад, чтобы видеть его глаза. Жан — не то, чтобы фанат шумных мероприятий с большим количеством малознакомых ему людей. Все зависит от настроения, так что иногда ему нужно время в тишине и спокойствии. — В том числе, — он пожимает плечами. Он не станет врать, чтобы заставить ее чувствовать себе ценнее и значимее — в этом нет необходимости, да и Жан предпочитает говорить правду в лицо. Он пришел сюда, чтобы побыть в тихой гармонии, но привел ее с собой, потому что она имеет полное право нарушать его тишину. Это, пожалуй, даже лучше, чем если бы он просто захотел показать ей озеро. Жан еще слишком молод, чтобы всерьез рассуждать о материи столь тонкой, как будущее, но все-таки думает, что построил бы свое будущее с ней, с Катрин, если такое будет возможно. Разумеется, в его мечтах они оба — рекруты Военной Полиции, будущие офицеры или того выше, со своей квартирой в центре Митры. Ему нравится думать, что так и будет, потому что правда ранит. Катрин уступать не собирается, и, верно, ему придется расстаться со своими планами и либо пойти за ней, либо начинать жизнь с чистого листа. Выбор не из легких. Зато пока все хорошо. — Знаешь, — Катрин ухмыляется, — если бы я тогда тебе не наваляла, мы бы сейчас здесь не сидели. — Наваляла? — он вскидывает брови в удивлении. — Мне казалось, на тебе синяков было больше. — А у тебя была прекрасная ссадина на щеке, и что? Жан фыркает по-доброму и подхватывает ее под бедра, одним движением разворачивая к себе. Положение смущающее, и Катрин старается не смотреть вниз, где ее ноги обвивают его торс, потому что иначе точно расцветет спелою краской. Катрин собирается выдать очередную порцию самоутверждения за счет их драки, уже вдохнув достаточно свежего озерного воздуха, когда чувствует его губы на своих собственных. Поцелуй мягкий, но настойчивый, хотя ощущается в нем детская совершенно робость. Жан запускает пальцы в ее волосы, исключая возможность отстраниться, а Катрин и не планирует. Только накрывает ладонью его горячую щеку и закрывает глаза. Его пульс чувствуется на коже даже сквозь оливковую рубашку.

***

Жан так напыщенно эгоистичен потому и только потому, что боится рано или поздно пасть жертвою той своей стороны, что хочет ставить высокие планки и смотреть вперед, на завиральные мечты. Он никогда не был по-настоящему смелым, так что боится. Боится жертвовать собой, ставить что-то ценное на кон, рисковать, но при этом знает, что чем выше амбиции, тем больше опасность. Поэтому он твердит себе свою пессимистичную чушь и свято называет ее реализмом. И вроде поспорить нельзя, потому что жизнь и весь мир в целом — мероприятие так себе, на оптимизме далеко не уедешь, но все-таки порой Жан перегибает палку. Хотя, пожалуй, так лучше, чем развешивать уши на всякий сладкий бред.

***

Жан думал, что трезво оценивает свои способности. Был уверен, что его попадание в десятку лучших кадетов что-то да значит, но, как выяснилось, быть в десятке лучшего пушечного мяса — далеко не гарант выживания. Он бесполезен. Стоит на крыше и смотрит, как титаны жрут его товарищей. Смотрит и ничего не делает. Потому что толку от него не больше, чем от простого мусора. Впору сброситься вниз, на окровавленную брусчатку. Жан встретился с титанами впервые, но уже понял, что больше не хочет. Ужас забрался под самую кожу и носится там, замораживая кровь и напрочь убивая всякое сознание. Хочется бежать, бежать как можно дальше отсюда, даже если потом его казнят за дезертирство, но Жан не может. Катрин собралась в Разведкорпус, и свое решение менять не думает. Жан, как наивный идиот, считал, что она еще сто раз поймет, какую глупость допустила в своей голове, но этого не произошло, а вот идиотская его уверенность в том, что он пойдет за ней, никуда не делась. Только вот как он выйдет за Стены, если хочется обоссаться от страха уже здесь, в городе? И все-таки Жан смотрит на изуродованный труп на земле и не может перестать видеть в нем Катрин. Он знает, что именно так ее жизнь закончится, если она наденет изумрудный плащ с проклятыми Крыльями Свободы, а он ничего, совершенно ничего не сможет изменить, даже если пойдет с ней. Потому что Жан бесполезен. — Жан, — Катрин возникает за его спиной, — командуй. Потная ладонь сжимается на рукояти клинка до боли, и он понимает, что челюсть не слушается вовсе, оцепеневшая от страха. Жан тупо смотрит вниз, на труп, в котором видит Катрин, и не может пошевелиться. — Я…не могу, — давит с трудом, а в висках стучит бешеный набат. Жан потерян, жалок и напуган. Мысли судорожно растекаются перед глазами, и он не может уцепиться ни за одну — просто идет ко дну, а мимо проплывают осколки-лоскутки абстрактных эмоций и рассуждений. Труп на окровавленной брусчатке делает только хуже. — Тогда я беру на себя командование, — Катрин встряхивает его с силой, возвращая к реальности. — Нет. — Нет? Жан, здесь опасно. Нам нужно попасть в штаб, ты понимаешь? Не понимает. Он ни черта не понимает кроме того, что они все сдохнут здесь, в этом проклятом городе. Все, кого он знал. И Катрин в том числе. Все сдохнут, а он — бесполезное чучело, слишком слабое, чтобы сделать хоть что-нибудь. Сколько людей уже погибло под его командованием? Какая ему Военная Полиция? Какой Разведкорпус? — Жан, ты меня слышишь? Он медленно поворачивается к Катрин, бледный, как свежий снег, а вместо ее лица видит истерзанное кровавое месиво и стеклянные мертвые глаза. Жан чувствует что-то мокрое и теплое на щеке. — Эй, — Катрин проводит по коже тыльной стороной ладони, — все хорошо, слышишь? Нам нужно выбираться. Идем, я возьму командование. Не мучай себя. Она тянет его за руку от края крыши, а Жан даже не верит, что вот это — он. Когда он успел стать таким жалким? Как он планировал позаботиться о ней, если не может даже самому себе помочь? Нет. Так нельзя. Жан выдергивает руку, отвешивая себе хлесткую пощечину. — Титаны скопились в том углу! — кричит, хотя голос предательски подрагивает. — Это наш шанс! Он не имеет никакого права на слабость. Он не сдохнет в этом городе и никому не позволит сдохнуть. Особенно — ей. И ради этого он перешагнет через свой поганый эгоизм, реализм и прочую хрень, какой промывал себе мозг все эти годы. Жан взмывает в воздух. Он не позволит себе быть размазней до тех пор, пока ему есть, кого защищать.

***

Жан думал, что знает реальность, а выяснилось, что нет. Настоящая реальность хорошенько дала ему под дых и обрушила на колени так быстро, что он и моргнуть не успел. Так и бывает, когда жизненного опыта — ноль без палочки. Ему повезло лишь потому, что он с самого начала готовил себя к дерьму. Будь он так же наивен, как большинство кадетов — сдох бы в первые минуты боя. Жану пришлось провести переоценку ценностей. Он не знал, что человеческая жизнь — настолько хрупкая материя. Не знал, что наступает иногда такой момент, когда собственная жизнь кажется совершенно не важной, не стоящей ни гроша. Жан не так уж сильно отличается от Эрена Йегера, которого называл всегда с насмешкой смертником. Он и сам — вполне себе смертник, просто готов пожертвовать собой за что-то более приземленное и личное, чем все человечество.

***

Их всех изрядно помотало. Выжившие после бойни Троста никогда не станут прежними, как бы ни старались. Те, кто видел, как титаны пожирают людей, уже не имеют дороги назад, в счастливое светлое прошлое. Хруст костей и сорванные вопли товарищей будут стоять отзвуком в ушах всегда, вгрызаясь в самую черепную коробку. Жан сидит на земле, усеянной пеплом. Тепло погребального костра не согревает вовсе, будто от него веет могильным холодом. Там, среди дров, горят те, кого он знал, с кем имел честь перекинуться парой слов и те, кого он видел лишь мельком. Там горит Марко. Жан не помнит, чувствовал ли он себя так разбито когда-нибудь. Вряд ли. Едва ли в его жизни было что-то хоть немного похожее. В детстве самым главным горем были ссадины на коленях, а в кадетском корпусе нельзя было представить ничего хуже наказания от Шадиса. О том, что придется смотреть на то, как горят в погребальном костре друзья, его никто не предупреждал. Катрин стоит за спиной Жана, и отблеск костра приплясывает танцем смерти в слезящихся глазах. Выбрав Разведкорпус, она мысленно подготовила себя к постоянным потерям, но это все равно слишком. На то, чтобы не разрыдаться, уходят последние силы. Ноги не гнутся, но она все равно садится рядом с Жаном, а обломки костей хрустят под подошвами. Нет смысла в поддержке сейчас — никакой слащавый бред не замаскирует происходящее цветастой оберткой. Молчание нарушается только потрескиванием костра. Катрин мягко сжимает его подрагивающую ладонь. Жан с самого начала говорил, что собирается в Военную Полицию, а потому ему не стоило видеть нечто подобное. — Вы уже решили, куда собираетесь поступать? — голос Жана тих и надтреснут. Он не поднимает головы, не поднимается с места — только руку ее сжимает до боли, будто борется с самим собой не на жизнь, а на смерть. Жан чувствует тошноту. Ком в горле мешает говорить, дым костра мешает сделать вдох. То, что он собирается сказать — чистой воды безумие, наступающее на глотку всем его принципам и убеждениям, но в этот раз он уже не может отсиживаться в тылу, оправдываясь эгоизмом, потому что теперь на его плечах лежит груз одной смерти. Жан не виноват в гибели Марко, но почему-то чувствует себя таковым. А еще на его плечах лежит груз в виде одной жизни. — Я вот…решил. Я собираюсь вступить…в Разведкорпус… Он едва не плачет. Катрин вздрагивает, давясь пропахшим пеплом и смертью воздухом. Последнее, чего она ждала — услышать это от Жана. Особенно — после всего, что с ними случилось. Даже Катрин невольно задумывалась о том, стоит ли примерять на себя Крылья Свободы, а Жан выглядит так, будто до боли хочет убить себя на месте. — Жан, — она понижает голос до сбивчивого шепота, — почему? Он находится с ответом не сразу, но смотрит на нее так, словно во взгляде его сконцентрировалась вся мука рода человеческого. — Не хочу, чтобы во мне разочаровались…эти обугленные кости. Слезы размазывают осевший пепел по лицу, и Жан запускает пальцы в волосы, оттягивая с силой. Катрин не знает, что сказать, потому что сказать нечего. Ропот толпы за их спинами отдает отчаянием. — Не хочу, — его едва слышно, — чтобы ты стала обугленными костями.

***

Жан, как и все рожденные в этом жестоком мире, не имел ни единого шанса не разочароваться в нем. Даже то, что он изначально настроен был пессимистично, не спасло от этого, потому что никогда нельзя говорить «никогда». Мир отвратительно неотвратим своею мерзостью, а потому и самый закаленный воин найдет, в чем разочароваться. Жану тяжело принять новую реальность, потому как сама его личность перевернулась с ног на голову. В новой жизни не оказалось места для эгоизма, который Жан сам и отринул, надев плащ с Крыльями Свободы, но другой модели поведения у него нет и не было. Приходится схватывать все на лету, при этом стараясь не погибнуть. Это — не то, на что рассчитывал Жан, хотя в глубине души понимал всегда, что рано или поздно его ложный эгоизм рассыплется пеплом.

***

Они, может, и разведчики, но сделаны вовсе не из железа, а из плоти и крови, как все остальные люди. Поэтому то, что свалилось на них — перебор. Вступая в Разведкорпус, кадеты знали, что ждет их одна кровавая бойня за другой, но предположить, что клинки их будут направлены на человечество, все равно не могли. В голове не укладывалось, что в таких условиях, с титанами, бродящими снаружи, в Стенах вообще возможна такая резня. Самое главное — во имя чего? Во имя того, чтобы ни одна живая душа не увидела внешний мир. Катрин с нежностью пропускает его отросшие волосы через пальцы. Жан лежит на ее коленях, пусто смотря в потолок. Наполовину разваливающаяся хижина — новый штаб разведки, всеобщее осуждение и портреты на первых полосах криминальных сводок — новые реалии бытия. Из главных героев человечества они превратились в преступников — вот тебе и благодарность за нескончаемые жертвы во имя светлого будущего. Это…тяжело осознавать. Тяжело Жану осознавать и то, какими мерзкими оказались представители его возлюбленной Военной Полиции. Вся жизнь перевернулась с ног на голову, разрушив до основания те принципы и убеждения, что были заложены в молодом сознании. Поэтому Жан стал нелюдимее. Старая койка маловата для двоих, поэтому Катрин сидит, спиной прислонившись к стене. Ей тоже тяжело, хотя она готовила себя к аду с того самого момента, как поняла, что Крылья Свободы — единственное, к чему лежит душа. — Как думаешь, — она вздыхает, — что будет дальше? Жан хмыкает с горькой иронией. — Если повезет — останемся в живых, хотя в этом я сомневаюсь. Полицейские наверняка уже шерстят округу. Но, знаешь, я ни о чем не жалею. Катрин не то, чтобы до конца верит в услышанное. Жан, всегда заботившийся в большей степени о себе, говорит, что ни о чем не жалеет, хотя его жизнь стоит на грани краха? Неужто новая реальность настолько изменила саму его суть? Или, быть может, таким он был с самого начала? Жан поворачивается на бок, обнимая ее бедро. Вздыхает тяжко-тяжко, будто уже прощается с жизнью, но нет на нем ни единого признака страха или волнения. Видно, что он устал. Они все устали. — Когда нас придут убивать, — его голос совершенно спокоен, — не уходи никуда, ладно? Хочу побыть с тобой. Катрин чувствует ледяные мурашки, стекающие по позвоночнику. Сердце сжимают точно тисками. Как вообще можно говорить нечто подобное с такой интонацией? Она прижимает ладонь к его груди, стискивая ткань рубашки, и праведная ярость подступает к горлу сама собой. — Нас не убьют, — хмурится, — потому что я не позволю, понял? Пусть хоть целый взвод сюда пришлют — я всех уничтожу своими руками. Такой же горький полу-смех становится ответом. Жан искренне не верит в успех их миссии. Он вкладывает все силы, всю оставшуюся целеустремленность в дело, которое вручил им Эрвин Смит, хотя сам на все сто уверен в провале. Глупость? Наивность? Кто разберет. — Не смейся. Я буду бороться, пока у меня есть, за что. И Жану снова становится стыдно. Как тогда, в Тросте. Он сдался. Пусть не физически, но все же. Снова гнет свою линию о том, как все сдохнут, и как он ничего не может сделать. Смотреть противно. Сплошное нытье без капли объективизма, хотя он с такой гордостью говорил всем подряд, что он-де реалист. Хочется расцарапать себе лицо и вырвать язык, чтобы не нести больше такую откровенную погань. Почему Катрин всегда дает ему пинок под зад? Почему каждый раз ей приходится воодушевлять его? Почему каждый раз он говорит себе, что больше не будет размазней, но каждый раз демонстрирует обратное? Жан морщится. Омерзение к самому себе — то, что преследует его, нагоняя периодически, с того момента, как погиб Марко. Он не замечал за собой признаков завышенной ответственности перед самим собой и перед человечеством в целом, да и совесть вроде чиста, но эта дрянь почему-то все равно прогрызает иногда дыру в черепной коробке, чтобы напомнить Жану, как он слаб. Так нельзя. У него тоже есть, за что бороться, а потому складывать голову на плаху он не имеет никакого права. И еще он не имеет права во всем полагаться на Катрин. Пришла пора послать к черту свой эгоизм и переоцененный пессимистичный реализм, потому что эта хрень все равно не прогорела — разбилась в первый же день в реальном мире. — Ты права. Жан медленно садится, серо осматривая крохотную комнатку с наставленными впритык раскладушками. Вот это — совсем не то, что он представлял себе, когда думал о службе в Разведкорпусе, но это и не имеет значения, поэтому Жан поворачивается к Катрин. Они оба все еще живы, хотя пронесли на своих плечах такие испытания, что впору разрыдаться. И, если они оба все еще живы, значит, так и надо. Кожа у Жана холоднее, чем раньше, и Катрин едва заметно ежится, чувствуя этот холод даже через тунику, когда он обнимает ее за талию. Лицо прячет в сгибе ее шеи, точно не хочет видеть никого и ничего кроме пахнущей пылью кожи. Если они все еще живы, значит, так и должно быть, и что испытания на их долю не кончились. Это удручает отчасти, хотя любые трудности можно вынести, перетерпев скрип зубов и хруст костей, если есть рядом плечо, на которое можно опереться.

***

Жану пришлось многое пересмотреть в своей жизни. Оказалось, что мир состоит не только из черных и серых цветов, но есть в нем великое многообразие оттенков, о которых Жан не подозревал в силу юного возраста. Разумеется, в большинстве своем новые краски имеют цвет, подозрительно похожий на кровавый, но это — уже открытие. Оказалось, что его драгоценная жизнь не значит ровным счетом ничего для этого мира. Жан знал, что жестокость, безразличие и эгоизм — три столпа, на которых стоит вселенная, но почему-то ставил свое существование выше всего этого, не вписывал в рамки действительности. Мол, это у других так, а у меня будет по-другому совершенно, потому что я не верю в розовые сопли. Жан был уверен, что у него есть все шансы дожить до пятидесяти-шестидесяти только благодаря тому, что он трезво смотрит на мир, а выяснилось, что это — еще ни черта не гарантия.

***

Жан живет в сплошном психологическом триллере, и он, черт возьми, устал от этого. У него нет больше никаких сил тащить на себе проклятую упряжь сомнительного будущего Парадиза, как нет сил на то, чтобы пытаться остановить Эрена. Пускай запускает свою Дрожь Земли и идет уничтожать весь мир — главное, чтобы его все оставили в покое спустя столько лет. Он зажимает уши ладонями. Колени подтянуты к груди, глаза широко распахнуты, взгляд направлен в никуда. Тело сломано дрожью. Жан уговаривает самого себя не слышать тихий стук в окно. Он никогда не был сильным, так почему начал талдычить себе другое? Какого черта решил нацепить на себя маску этакого героя, спасающего родной остров от гнева мирового сообщества? С чего он вообще подумал, что ему это по силам, и что он может лезть из кожи вон без каких-либо последствий? Есть большая разница между понятиями «сломанный» и «сломленный», и Жан в жизни не сможет отнести себя ко второму типу. Он сломан. Наивный самоуверенный дурак, решивший поиграть в бога, оказался переломлен надвое жестоким миром — только и всего. Потерял столько друзей, потерял самого себя и смысл бороться. Стук все не прекращается и не прекращается, ударяя молоточком по темечку, и Жан буквально чувствует, как сходит с ума. Хочется плакать и смеяться, орать во всю мощь легких и приплясывать на месте одновременно. Он слишком долго работал на износ, а потому теперь расползается на куски, как лоскутное одеяло. Нужно просто подождать, пока Ханджи устанет стучать. Сделать вид, что не слышал стука или что спал — что угодно. Жан потом придумает оправдание для своей совести, потому что сейчас он слишком устал. Сейчас ему нужно, чтобы его оставили в покое, иначе он не выдержит и взорвется окончательно всем, что копилось внутри долгие годы. Нужно просто подождать, а потом сделать вид, что он полностью поддерживает йегеристов, и тогда спокойная жизнь обеспечена. Просто подождать…просто подождать… Он зажмуривает накрепко глаза с утробным всхлипом, пытаясь унять дрожь в теле, а перед закрытыми веками всплывают тут же две фигуры. Трупные пятна украшают грустно улыбающееся лицо Марко. Он стоит, смотря на него с сочувствием, а Жан искренне старается не видеть недостающих конечностей и залитую запекшейся кровью кадетскую форму. Марко опирается на плечо Катрин. И они стоят вдвоем в воображении Жана, молча смотрят на него так, будто все понимают и не осуждают вовсе. Жан запрокидывает голову назад, затылком врезаясь в холодную стену. Немой плач разрывает грудь надвое. Почему, почему так тяжело сидеть и ничего не делать, если это — то, чего он желает так страстно и больно? Жан всего лишь хочет, чтобы его оставили в покое, так почему душа рвется вслед за неутихающим стуком? Катрин в его воображении улыбается понимающе, а Жан смотреть на нее не может, потому что от улыбки этой глотку сдавливает до хруста. Почему она стоит рядом с Марко? Это его воображение решило скомпоновать двух близких ему людей? Или это намек на то, что без участия Жана Катрин… Нет. Нет, нет, нет, нет, об этом думать нельзя. Жан задыхается. Дышит через раз, через ком в горле и через сбивчивую дрожь. Кажется, что все вокруг — всего лишь очередной ночной кошмар, никак не больше, потому что не может быть все настолько отвратительно. Жан до хруста костей жалеет о том, что не сдох вместе со всеми в битве у Марии, потому что не пришлось бы ему тогда сидеть здесь и разрываться на куски от вышедших из-под контроля эмоций. Он никогда не был сильным, черт возьми, никогда не был, так почему его так тянет туда, за колонной Колоссальных? Жан устал, маска героя слишком натерла лицо, и пополнять список без вести пропавших и героически погибших он не хочет до такой степени, что готов пройти через любые пытки, так какого Дьявола? Катрин поджимает губы в своей елейной понимающей улыбке, и они вместе с Марко разворачиваются прочь. Их шаги — ритм замедляющегося стука в окно. Они уходят, а Жан стоит на месте, не в силах пошевелиться. Только руку вытягивает вперед, не замечая, что делает это наяву. Почему чувство такое, что его медленно и мучительно раздавливает что-то донельзя тяжелое? Почему сами кости выворачивает наизнанку с этим мерзким хрустом? Он так отвратительно не хочет, чтобы в нем разочаровалась кучка обугленных костей, так отвратительно не хочет, чтобы еще один дорогой ему человек стал простым пеплом, но… Сломанное дрожью тело движется само по себе. Жан чувствует обжигающую горечь слез на щеках, пока накидывает плащ на пропахшую потом и усталостью рубашку. У него нет сил. Он выжат абсолютно, до самого конца, но все равно открывает окно и с серой виноватой улыбкой говорит Ханджи, что не слышал стука, и что он готов. Жан никогда не был сильным, но у него нет выбора. Потому что за ним смотрит эта обугленная кучка костей, потому что он не может допустить появления второй такой кучки.

***

Жану не повезло родиться хорошим человеком в ужасном мире. Вдвойне не повезло тем, что не вышло убедить себя в обратном. Да, он — не лучший человек, на такового даже не метит, заботится о своем комфорте больше, чем остальные, но при этом, не задумываясь, ставит на кон свою жизнь, когда дело касается тех, кто ему ценен. Он не так уж и отличается от Эрена. Разве что тем, что проклинает эту свою особенность. Жан ненавидит разочаровываться, а потому делает все, чтобы не чувствовать это ужасное увядание в груди, но самое забавное в том, что от него зависит ничтожно мало. Жан разочаровался в своих принципах, разочаровался в мире, разочаровался в будущем и настоящем. Что же держит его на плаву? Романтизм. Тот самый, который Жан давил в себе всеми силами. Потому что невозможно жить в этом жестоком мире без надежды, даже если надежда тоньше самой хрупкой соломинки. Жан не задумывается об этом, но в его голове все равно остается место для чего-то светлого, даже если вокруг зияет тьма.

***

Среди темного частокола деревьев пляшет блеклый отсвет костра. Островные Дьяволы объединились с оставшимися силами Марли, чтобы остановить Эрена Йегера — кто бы мог подумать, что однажды такое произойдет. Легче уж поверить в то, что мир внезапно подобрел, а люди стали жить в гармонии, чтобы каждый день собираться и петь песенки о дружбе. Все собравшиеся у костра так или иначе ненавидят друг друга, а потому доверие и нежные чувства внушают разве что кинжалы под полами пальто. Эта поляна в лесу — пороховая бочка, готовая рвануть в любой момент и разнести в кровавые щепки всё и вся. Уже рванула, собственно говоря. Повезло, что Райнер — титан, иначе на всю жизнь остался бы с месивом вместо лица. Он не сопротивлялся, будто того и хотел, а Жан не стал проявлять милосердие. Не стал бы, даже если бы была возможность вернуться во времени назад. Сухая кора шуршит за спиной. Жан снова зажимает уши ладонями — привычка такая. Так легче представить, что находится он вовсе не здесь, а где-то в другом месте. В безмятежном счастливом прошлом, например. А еще так легче не слушать голоса погибших в голове. Жан не сошел с ума — подобная особенность наблюдается у каждого первого из выживших разведчиков. Марко убит Райнером, Энни и Бертольдом. Ублюдками, которые годами прикидывались своими. Они даже не потрудились поговорить с ним — просто бросили на крыше и смотрели, как его ест титан. И после всего этого Райнер имеет наглость ныть о том, как сложно ему жить под гнетом вины. У Жана…зла не хватает. С такой жизнью невозможно даже из пальца высосать какую-никакую надежду на светлое будущее. Жан все чаще задумывается о том, что легче было поступиться своими принципами и пойти в Военную Полицию. Пускай он разочаровался бы в ней, но зато было бы у него хорошее жалование и, быть может, квартира в Митре. А так…у него нет ничего. И так думать нельзя, разумеется, потому что Жан чувствует нечеловеческую ответственность перед кучкой обугленных костей, потому что не может допустить появления второй такой кучки, но, честное слово, он так устал, так разочарован во всем, что не имеет больше сил губить эти мысли в зародыше. Мягкое прикосновение к плечу заставляет Жана открыть глаза. Катрин смотрит на него снизу вверх обеспокоенно, как смотрят обычно на детей. Жан вздыхает, отнимая ладони от ушей. Пытается одним только взглядом показать ей, как сильно ему все надоело, а Катрин, верно, и сама знает прекрасно, потому что чувствует то же самое. Она за рукав тянет его вниз, на землю, и Жан послушно сползает спиной по стволу. Они сидят рядом и молчат. Сказать нечего. Слащавая погань из серии «все будет хорошо» уже не сработает, потому что дело пахнет ни черта не хорошо. Остановить Эрена — задача не то, что сложная, но невозможная по определению, а они — наивные идиоты, ставящие крест на собственном будущем ради жизней людей, которые ненавидят их, островных демонов, больше всего на свете. Впору посмеяться, да что-то не хочется. Катрин подтягивает колени к груди, пряча в них лицо, и Жан делает то же самое. Он не любит показывать свою слабость кому попало, но с ней вовсе не обязательно строить из себя каменную стену. Они не плачутся друг другу о том, как им тяжко и плохо, потому что понимают это на подсознательном уровне, на языке вздохов и взглядов. Может, в этом и состоит настоящая связь. Время тянется густой смолой. Отблески костра становятся все тусклее и тусклее, приглушенный говор медленно умирает. Импровизированный лагерь готовится ко сну, а они сидят в холодном одиночестве леса и молчат. И каждый из них с болью вспоминает кадетские годы, когда главным и самым страшным горем было получение нагоняя от Шадиса. Сколько лет прошло с тех времен? Кажется, что целая жизнь. — Жан? — Катрин смотрит в землю под своими ногами. Он хмыкает. — Спасибо тебе. За то, что пошел с нами. Я знаю, ты хотел остаться там. И…я бы поняла, если бы ты остался. В конце концов, это была моя мечта — идти в разведку, а ты…я до сих пор не могу понять, почему ты не пошел в Военную Полицию. Жан тоже не может. Гораздо легче было бы просто уехать в столицу и жить припеваючи, пускай ради этого и пришлось бы наступить на глотку своей совести и чувствам. По крайней мере, тогда он не чувствовал бы себя на пороге гибели каждый божий день. Жан пошел в разведку не из-за мечт о героическом будущем, а из-за того, что туда пошел тот человек, за которого он готов был бороться. Он и сейчас готов, — он готов всегда, даже когда сил нет даже на то, чтобы просто вздохнуть, — но сейчас эта борьба кажется более, чем бессмысленной. — Не за что благодарить, — отвечает глухо. — Я с трудом заставил себя. Я… — Не стоит. Катрин кладет ладонь на его плечо, сжимая едва заметно, но в глаза все еще не смотрит. Жан накрывает своей рукой ее пальцы, все так же глядя пусто перед собой. Они оба выбились из сил, но продолжают бороться…ради человечества? Едва ли. Человек — существо эгоистичное в сути своей, а потому борются они друг за друга, ведь остальное человечество давно не имеет никакого значения. Так всегда и бывает: возвышенные и благородные цели забываются, когда кончаются силы на их подпитку. — Ты здесь, и это главное. Сомнения не важны. О чем бы ты ни думал, это привело к тому, что ты пошел с нами, а не остался с йегеристами. Остальное не имеет значения. — Я пошел с тобой, — его шепот едва различим сквозь легкий лесной ветерок. И это — важное уточнение. Жан — не лучший человек, на такового не метит даже, а потому нужна ему веская причина, чтобы пожертвовать собой и поставить на кон собственное благополучие. Он нашел бы оправдание для своей совести, если бы остался там, на койке в полутемной комнате, если бы проигнорировал назойливый стук. Нашел бы, но только в том случае, если бы знал, что Катрин останется с ним. Катрин слабо улыбается темной траве. — Когда нас будут убивать, — говорит тихо, не осмеливаясь поднять на него взгляд, — будь рядом, хорошо? Она из тех, кого зовут всегда массовиками-затейниками, потому что всегда в головах таких людей роятся миллионы мыслей и идей, за которые с легкостью можно получить по шее от начальства. Катрин из тех, кто не сдается, даже если припереть ее к стене и приставить к горлу кинжал, но…иногда лучше предусмотреть все варианты. Особенно — если вариантов как таковых нет. Жан помнит этот диалог. Тогда, в полуразвалившейся халупе в лесу, он лежал на ее коленях и говорил то же самое, а она с праведной яростью в девичьем своем голоске утверждала, что самолично уничтожит едва ли не целую армию, потому что ей есть, за что бороться. Верно, теперь пришла его очередь раздавать пинки под зад, хотя духу на это и не хватает. — Нас не убьют, — говорит без всякой ярости, но с тихой почти-уверенностью, — потому что я не позволю. Поэтому я здесь. Это вовсе не звучит реалистично, но реализм Жана и не прошел испытание жизнью, так что плевать. Нет ни сил, ни желания в сотый раз проводить переоценку ценностей. Они, может, умрут завтра же, так в чем смысл? Жан аккуратно подхватывает Катрин под бедра и сажает между своих ног. Совсем как тогда, у озера, когда были они еще неприлично юны и неприлично счастливы. Катрин прижимается спиной к его груди совсем как тогда, и Жан сцепляет пальцы в замок на ее животе совсем как тогда. Если закрыть глаза и зажать уши ладонями, то можно представить, будто они и не уходили никуда. Катрин изворачивается вдруг, поворачиваясь к нему боком, и устраивается поудобнее. Может, это — их последняя ночь вместе. Может, завтра их убьют, и ни один не сможет это изменить, потому что оба — всего лишь пешки в большой игре. Жан кладет подбородок на ее макушку и закрывает глаза.

***

Жан — реалист, хотя реализм его зачастую сдобрен субъективизмом. Это вполне нормально, потому что у каждого правда своя, а потому чистой объективности и не бывает. Главное — что он старается мыслить трезво и смотреть на все через призму здравого смысла. Остальное вторично. Жизнь здорово его потрепала, протащив насильно через такой ад, какой многим и не снился, потому что этот мир жесток к каждому по-разному. Кому-то достается больше, кому-то — меньше, хотя в конечном итоге без шрамов не остается никто. Так что за Жаном навсегда закрепится привычка закрывать ладонями уши в минуты полной тишины, чтобы не слышать в голове голоса тех, кто давно погиб. Это не сумасшествие. Это — попытки сознания доказать, что те люди все еще живы. Жану пришлось пройти долгий путь от напыщенного эгоиста до человека, который признает свои слабости, и который готов поставить на кон свою жизнь. Он все еще ненавидит разочаровываться, но знает, что без этого никуда, а потому не боится ставить себе высокие планки.

***

На потрескавшихся белых камнях аккуратностью художника выгравированы имена, количество которых не сосчитаешь вовек — слишком много жизней унесла война. По крайней мере, теперь можно проведать погибших друзей, а не смотреть глупо на статус «пропал без вести», что негласно значит «съеден». Букет свежих цветов лежит у самого надгробия с именем Саши. Они взяли за привычку навещать ее, когда выдается свободное время. Хотели даже посадить неподалеку хотя бы один кустик картофеля, да только им запретили. — А помните, — Катрин улыбается искренне, — как мы играли в рыцарей? Она обращается и к Жану, и к Саше, зная, что та слышит ее. Об этом говорит поднявшийся шипучий ветерок, похожий на смех. Сейчас, после войны, не обязательно вспоминать прошлое, чтобы в череде кошмаров и крови дать себе надежду на будущее, но иногда хочется разворошить светлые воспоминания. Может, они стареют. Катрин хихикает и прижимается к Жану, сидящему рядом на молодой траве. Жан смотрит вокруг, на деревья, шелестящие бессловесным ответом Саши, и на душе становится неизмеримо легче. Даже не верится, что все закончилось, что больше он не живет в постоянном психологическом триллере и вечной борьбе с самим собой. Кажется, ему давно не дышалось так свободно. Катрин вдруг вздрагивает и пихает его в бок с ехидной улыбкой. — А что это ты не хвастаешься, а? В ней энергии тоже прибавилось за последнее время, и теперь она снова похожа на человека, при виде которого в голове всплывает титул «массовик-затейник». Это радует, потому что Жану смотреть было больно на темные круги под ее глазами и вечно опущенные уголки губ. — Чем? Катрин отмахивается, переключая внимание на Сашу и восторженно распахивая глаза: — Наш Жан получил свою квартиру в столице, представляешь? Мы вот смеялись, а он смог! И Жан снова превращается в шестнадцатилетнего кадета с самоуверенной усмешкой на губах. Он хмыкает, пожимая плечами: — Все заслуженно, — комментирует просто, но с такой интонацией, что впору рассмеяться. Катрин кивает с театральной серьезностью, насупившись донельзя, и целует его в щеку как-то официально, по-командирски будто. — А то! Никогда не видела, чтобы ты так старался. Думала, поселишься в штабе. И снова смех-ветерок путается в волосах и треплет одежду. Словно и не было никаких девяти лет, никаких титанов, войн и смертей, и они по-прежнему все вместе, торчат где-то в лесу, отлынивая от тренировок. Жаль только, Конни не смог приехать. Но это ничего, наверстают еще. Счастливый финал — понятие субъективное и растяжимое. Парадоксально, но единственный возможный «счастливый финал» — смерть, потому что только так можно быть на сто процентов уверенным в том, что никакое больше дерьмо не свалится с небес на самые плечи. Ни Жан, ни Катрин пока умирать не собираются, так что, верно, не стоит и говорить о финале их истории. Зато можно сказать, что черная полоса закончилась. Катрин вздыхает и льнет щекой к его плечу. Привычный запах пыли и вонючего солдатского мыла сменился на аромат свежей ткани и какого-никакого одеколона, но менее родным Жан от этого не стал. Его рука ложится на талию, и Катрин улыбается так легко-легко, с такою искренней радостью, что и подумать нельзя, будто бы жила она в настоящем аду с самого рождения. — Знаешь, — Жан тихо хмыкает, рассеянно смотря в тусклое небо, — оно того стоило. — Что? — Катрин недоуменно вскидывает бровь. Он лишь неоднозначно пожимает плечами. Говорить не слишком хочется, да и на то, чтобы перечислить все, о чем Жан не жалеет, уйдет не один год. Поэтому он помолчит. Но, если бы решился все-таки открыть рот, сказал бы, что драка с Катрин того стоила, что вступление в Разведкорпус того стоило, что все смерти, через которые им всем пришлось пройти, того стоили, и что он не жалеет совершенно ни о чем. Разве что о своей слабости в минуты серого отчаяния. И то, всегда рядом с ним было плечо, на которое можно опереться, чтобы восстать из пепла своей же скорби. Всегда было и будет.