Ну и кто из вас дурак?

      — Я красивый.              Но я-то здесь, слышу твои мысли. Там громкое «нет» с тремя восклицательными.              — У меня красивое тело.              Там же — «ложь».              — Я совсем не толстый.              «Неправда. Я жирный».              Откуда в тебе столько неправильного, Тэхён?              В отражении излишество в геометрической прогрессии. Чрезмерная граммовка жировых отложений в массе тела, щëки, разделяющие угловатое лицо надвое, и проходной — совсем непримечательный — взгляд. Мальчишка ещё. Тебе шестнадцать: возраст не для всех этих формул принятия себя, но отчаянный до того, чтобы слушать бесполезные советы и пробовать пользовать. Поэтому скандируешь неработающее заклинание:              — Я красивый.              И не веришь в него же, растрачивая свой новообретённый потенциал магии.              — Я… — В отражении всё ещё мальчишка, тебе так же шестнадцать, только в зеркальном отрезке сплошь новые линии сыпятся солёными росчерками. Сжимаешь челюсть дабы сдержать всхлип. — Я красив… Чёрт!              Красивый, конечно же, и не сомневайся. Договаривай — так не годится. Прибавляй: «Такой, какой есть». Настоящий, искренний в своём внешнем виде и пропорциях. Любимый собой. Ну же. Где слова? Почему я слышу только тишину?              Заученные правила не работают: не справляешься с собственными комплексами, грузное тело скатывается посреди школьного туалета; грязный рюкзак сопутствует падению, приземляясь рядом. Сегодня седьмое сентября. У тучного мальчишки с сальными волосами праздник — тебе другой мальчишка делает комплимент. Приземляется за парту, пока ты пережёвываешь яблоко, и громко так, на весь класс, басисто произносит:              — Тэхён же, да? Правильно? — Стараешься не думать, что твоё существование игнорируется одноклассниками. — У тебя новый свитер? — Звучит озорливо, для тебя даже слегка наивно, с надеждой на хорошее продолжение. А свитер вовсе не новый — просто из стирки, просто давно не надевался, но простить ошибку не возбраняется, если с дружелюбием пожаловал. С ним же? — Красивый. — Обаятельно и в глаза, словно и нет тех преград в виде лишнего веса и неопрятного вида, будто перед глазами не люксовая статуэтка красивого парня, а такой же, как ты, человек. Произнесённое им для твоих ушей звучит красиво. На равных. — Да ты и сам очень милый.              Милый. Так говорят про щенков; тискают их, поднимают мышцы щёк, крутят, вертят, рассматривают, а потом покупают. Потому что хотят купить. Потому что: «Клёвый, возьмём, мам?» Потому что пришли получить то, что нужно. Слышишь меня, мальчишка? Не ведись.              Но ты так не считаешь. Тогда другое: кашель от еды. Давишься, едва дышишь, стучишь руками по диафрагме и удивлённо смотришь. Не доверяешь, конечно же, но точно пытаешься. Я даже слышу, как думаешь: «Может, меня спутали с кем-то?»              — Спасибо, — говоришь осторожно. А как иначе, когда, что ни день, ты препятствие, которое перешагивают?              — Слу-у-у-ушай… — Гласные тянутся, стягивая его тело ближе к твоему. За такими буквами нечасто следует что-то хорошее. Ты знаешь — уже опытный. — Сегодня контрольная, а я ничего не успел выучить. Может, поможешь? Я в долгу не останусь.       Мерзкий сопляк двигается ещё ближе, дышит, дышит, дышит, и ты тоже дышишь, только невпопад, вслед за ним, улавливая на языке табачный дым.              Невкусно дышится. Невкусно звучит. Всё невкусно. И также в этом «всё» есть ещё одно: всё как обычно.              Человек умён к доброте и глуп к злости. Не замечает, не примечает и, спотыкаясь, цепляет на себя ошибки. Учится не доверять, и, хотя почти всегда получается, каждый такой случай неприятен: в нём некрасивый опыт и пыльца появляющейся мудрости на носу. Ты это уже проходил, Тэхён, в самом деле, хватит верить в эту чушь. Там дальше про долг даже не вспомнят, а если и так, то расплата будет грязными монетами.              — Извини, но нет. Уверен, ты справишься без моей помощи.              Отказ сжимает пространство, и даже парта скрипит от спортивных движений одноклассника, когда тот вдавливает твоё лицо в неё. Яблоко падает и катится, а тебе остаётся наблюдать за траекторией его движений. И так бывает. Здесь работает всё то же «как обычно».              — Ты, видимо, что-то не понял, пацан. — Щëки мягкие, из-за них не так больно, но всё ещё унизительно. Ты не сопротивляешься, а лучше бы попытался. Сопляк слишком много себе позволяет. — Ты кого из себя возомнил, чудовище? — Чужие руки обхватывают горловину свитера сзади, и даже слышны звуки рвущейся ткани, когда тебя поднимают вверх и толкают на пол — повторять путь яблока. — Иди посмотрись в зеркало, чудовище. И возвращайся к началу контрольной. Мне нужны ответы.              Чудовище вовсе не твоё имя, Тэхён, не ходи, останься и пересядь. Но тебе шестнадцать, и вместо рассудительности, конечно же, флёр упрямства. Поэтому ты здесь, в школьном туалете, на втором этаже, в левом крыле; стоишь, сжимая бока раковины, и учишься любить свои же. В зеркале они кажутся ещё больше. Только тебе, разумеется. Я вижу лишь очарование твоего тела.              — У меня красивая улыбка. — Улыбаться не получается. Щëки мокрые, на языке соль, внутри влага ранимого сердца, и оно тоже учится плакать сердечными сокращениями.              Для тебя всё как обычно, помнишь? Неизменно, повседневно, а ещё непримечательно для посторонних, на постоянной основе, за спиной с футляром столкновений, буллинга и непреодолимых препятствий. Всё всегда обычно. Но в этот день обычное звучит иначе.              — У меня красивый… — Комплименты не приходят в голову: там концерт с ограничением по принципу ненормативной лексики.              «Я жирный. Я страшный. Я урод».              Советы с гугловских вкладок не работают. Предложил бы свои, да знаю, что останутся проигнорированными.              — У меня красивый…              Сегодня седьмое сентября. У тучного мальчишки с сальными волосами праздник — тебе другой мальчишка делает комплимент.              — У тебя красивый профиль.              Голос громкий и незнакомый. Ты вздрагиваешь, оборачиваясь. Смотрите, кто пожаловал. Сам Чон Чонгук и по твою скромную душу — знаешь такого?              — Что? — Не знаешь. Растерялся — так и замер. Отмирай давай и реагируй. Знакомься. Не ждал, что кто-то встретится тебе? Ну так школа же: звонок отзвенел, а урок считается прогулянным, как и контрольная, к которой ты готовился.              — Чего плачешь?              Он упирается плечом о дверную рамку в этой туалетной коробке и чиркает спичкой, прикуривая сигарету.              — Здесь запрещено курить. — Встаёшь на дыбы, как и принято. Привык, что плюются с высоты человеческого эго, вот и прикрываешь раны и слабые места.              Но ты всё ещё наученный опытом и растёртой мазью по разбитой брови, из-за чего на лице помимо жировых излишков ещё и шрам, а значит, выстраиваешь защиту. Пробуешь нападать, но в ответ и рук не поднимают, даже не думают защищаться. Вот насколько ты для него безопасный.              — Доложишь на меня? — Тебе кажется непозволительным вот так, как он, пялиться и бросать вызовы. Не зная оппонента, к слову.              А ещё чувствуешь интонации, и, очевидно, там нет и грамма страха — только кричащие амперы силы и дёргающаяся бровь с пирсингом. Ах да, ну и в комплект полное владение ситуацией. «Много спеси» — так ты думаешь. Я согласен, признаю и играю за тебя, но не считаешь, что в этот раз она слегка отличается? Не такая, что ли, — её ты на себе гематомами не проживал. Она для тебя в новинку.              — Я даже не знаю, кто ты.              Фу, некультурно совсем. Не демонстрируют так сразу в лоб недостатки — лучше бы упрятал и не показывал, пока не придёт время. Кто же так делает: раз — и «я даже не знаю, кто ты». Никто не виноват, что ты не смотришь по сторонам и слеп к красоте вокруг.              — А если скажу имя, что-то изменится?              — Это не моё дело.              Тебя давно научили не лезть в чужие дела. Не словами, естественно, и не родительским воспитанием — скорее, уличным, ботиночным — постукиванием каблуков по костям. Ещё иногда кроссовочным, перед или после физкультуры. Но ты же не глупый, всё понимал, заслужил, было за что, ведь объясняли доступно: для похудения полезно, мол, мотивация, пацан, так быстрее скинешь лишнее.              Ты скидываешь слёзы и нервы. С весом пока туго, но пытаешься. Прогрессивный неудачник — я так не думаю, только вычленяю твои мысли, пытаюсь их зачёркивать, но ты рисуешь поверх моих новые.              Ты видишь, как он щурится и почти не держит улыбку. Тебе, забитой жертве в свои шестнадцать, кажется, что он играется, издевается и зачем-то с тобой разговаривает о бессмысленных вещах. Тебе на него всё равно: рассказывать и жаловаться не твоё кредо по жизни, ты совсем не крыса, наоборот, тихий, как мышка, и молчаливый. Сегодня вот только что-то разговорился.              Ты его не знаешь. Его знаю я. Поэтому вникай и слушай внимательно. Я наблюдательный. Всегда, когда тебя били, отворачивался, чтобы не смотреть, не стеснял своим присутствием и цеплялся за окружающих. Тогда-то он мне и попался, в один из дней в библиотеке, между полок с корейской литературой; похожий на тебя разрезом глаз и взрослым взглядом. Спортивного парня с густыми ресницами и стопкой книжек в руках я запомнил; кольцо его пирсинга в уголке напряженно-сжатых губ тоже. Пропустить такое — преступление. Тебя прижимали к полке, было некогда таращиться по сторонам, понимаю, а я вот времени зря не терял и запомнил нахмуренное азиатское лицо, когда он всё же решился сбежать с этих школьных боёв без правил и проскользнул мимо, последний раз посмотрев в твою сторону. Несколькими минутами позже, поправляя смятую чужими кулаками футболку, слух уловил и последнее необходимое — высоким, недовольно-гаркающим голосом мисс Барнс озвучила фамилию с читательского билета.              — Ну куда вы столько понабрали, Чон Чонгук?!              Чон Чонгук.              Ты пропустил мимо — тогда болели ребра от серии быстрых ударов, но я оставил информацию в принадлежащем ей месте — в твоей памяти. Скажу ещё раз — запоминай и мотай на ус.              Чон Чонгук.              Он старшеклассник, ты про него после той проходной встречи в библиотеке пару раз слышал от сверстников. Довольно обсуждаемая персона, скажу тебе, да ты и сам знаешь, просто уже не помнишь. И как хорошо, что ты не я, мои данные шире — я же всё-таки при должности Хранителя воспоминаний — играю по-крупному, а потому вываливаю больше информации на стол и делюсь выигрышем — забирай.              Парень учится в тринадцатом классе — сам понимаешь, это предуниверситетская подготовка, второй уровень старшей школы. Умный — планирует поступать, а может, нет, балуется временем и родительскими деньгами. Настолько далеко я не умею смотреть — узнаешь сам, если придётся к разговору. О нём порой на переменах твои одноклассницы треплются. Тебя в такие моменты обычно на месте нет — ты прячешься внутри самого себя. Но я всегда начеку.              — Так почему без настроения? — А Чон Чонгук-то не промах, наседает на тебя, садится прямо на шею и давит, чтобы под его массой заинтересованности ты прогнулся и ответил. Только не учитывает, что перед ним дикий мальчишка, отбившийся от рук и ими же забитый. — Обидел кто? — Он втягивает никотин в горло и возвращает его обратно — сплетаться с воздухом.              А ещё прыгает в тебя такими вопросами. Кубарем и прямиком в лёгкие, не церемонясь, но с толикой заинтересованности. Ты не ждал, не был готов, так и хочется укусить ответом, но пока кусаешь только щёку. Ту, что считаешь жирной и уродливой, если быть совсем точным. Хочешь выгрызть обе, втягиваешь их немного, осторожно дышишь и как можно незаметнее вытягиваешься — пытаешься казаться лучше, чем есть на самом деле. Ну и для чего это всё? Не отвечай, понимаю, я же всё ещё на твоей стороне.              Открываешь рот, закрываешь — не знаешь, что сказать. Признать, что кому-то интересно твоё состояние — смешно и несерьёзно, так что мимо и дальше. Принимаешь решение обороняться:              — А вот это уже не твоё дело.              Колюче. Грубить не просили, но ты подумал и решил — достаточно безопасно, чтобы выкинуть что-то подобное. Обычно не прокатывало и приходилось быть тихим, но тут какая-то новая энергетика, что, конечно же, сразу чувствуется. Ты уже столько сказал, плевки нравоучений выдал, и тебя всё ещё не ударили. Как так? Абсолютная странность. Дикость. Вот и огрызаешься, защита — необузданный порыв твоей психики. Ну принял решение быстро, а потом засомневался ещё быстрее, моментально одолел себя мыслями: «А вдруг это искреннее намерение? Или, может, просто проявление хорошего воспитания?»              — Не кусайся, волчонок. — Чонгук выстраивает перед тобой подобие поднятых рук; одна всё ещё зажимает сигарету. Тебе начинает казаться, что ваше общение слишком затянулось. — Или ты не прирученный?              Ну что за диковинный шутник. Только не торопись.              — Ты дурак? Или у тебя такой странный способ действовать мне на нервы?              Ну вот. Говорил же — не торопись.              Слова сами вырвались — дальше стыдишься их, но вида не подаёшь. Почему-то смелеешь, с опаской и оглядкой на прошлое, но всё равно приобретаешь новые навыки. Не торопишься показывать свои страхи и комплексы. Правильно, прибереги их на потом, чтобы было чем хвастаться. В тебе совсем немного веры, и даже та тщательно скрывается под кожурой из кольчуги и шлемом на голове с красным пером — по аналогии с рыцарями. Некая эмблема для своих, мол, смотрите, я изгой, но даже они иногда верят в протянутые руки.              Сказал лишнего, нагрубил, хотя тебя не обижали, и внутри что-то заскребло: ты же всё ещё девственный по всем фронтам, невинный и праведный, вот и свет изнутри жжëтся. Собачек кормишь, а сам скалишься на мирные вопросы. Не лицемерно ли? Волонтёр с эмоциональным убытком.              Теперь боишься реакции. А я ведь останавливал. Выдыхай уже, впереди целый светофор действий: громкий зелёный смех, пара шагов в твою сторону, сокращение дистанции с последующим втягиванием жёлтого фильтра. В этом светофоре барахлит красный, тот, что отвечает за остановку, иначе как объяснить такое небезопасное движение к тебе на встречку?              — Я дурак. — Он подбирается ближе и тушит сигарету о раковину, а ты глотаешь его парфюм. Свежесть и смородина. Дураки не пахнут так, что хочется узнать бренд и позаимствовать, но, вероятно, этот прямиком с кустарника: такой же дикий и сумасбродный. — Дуракам всегда в одну сторону и по одной дороге. Прогуляемся вместе?              Сначала ты лупишь глазами, и даже кажется, что ставишь ожоги на его лице вместо меток, но потом теряешься так искренне, не понимая истинных мотивов этого парня. Очевидно, к такому тебя не готовили, на кроссовочных разъездах по твоему телу не объясняли теорию, как вести себя, не обороняясь. Что делать, если человек предлагает общение, а не рассечь подбородок? Тогда посчитали, что волшебные знания никогда не пригодятся такому отбросу, как ты, и сейчас тебе совестно, что не занимался самообучением.              Потому что не знаешь, как поступить.              Потому что хочется согласиться.              Потому что боишься ты больше, чем желаешь.              — Дураки обычно не знают дорогу, — выплёвываешь, прерывая тишину, а сам думаешь: невпопад, много, заполняя этими громкими мыслями голову.              «У меня никогда не было друзей».              «Кто я такой, чтобы дружить с ним?»              «Я таким неровня».              Радиационный шум и сплошной гам из ненужных реплик. Замолчи. Я с тобой не согласен.              — На то я и дурак, чтобы создавать свои маршруты, не додумавшись, как открыть карту и посмотреть всем известные пути. — Чонгук отбивает твоё нападение.              Ты думаешь: ну дурак, точно. Даже веришь охотнее, что общаешься с глуповатым старшеклассником, потому что вменяемых ты, очевидно, не привлекаешь. На тебе всегда отыгрываются полные придурки. Я же призываю опомниться и включить мозги — иногда полезно.              — Только не говори мне, что я тебя не заинтриговал.              Он выкидывает бычок в мусорку, а тебе хочется отчитать его, приказать спрятать гадость в карманы и унести за территорию школы. Ты же правильный ботан, никому не интересный — зачем с тобой дружить? Всё в тебе скучно и блекло, включая эти тёплые оттеночные тона в одежде и дотошность к мелочам в своей тетрадке. Обводишь маркерами заглавия параграфов в книгах и на уроках сидишь с текстовыделителями.              Ску-ко-та.              Ты знаешь, что ты непримечательный малый, поэтому и хочешь отказаться. Ведь Чон Чонгук яркий. У него металлическая штанга в уголке брови и кольцо в губе из того же материала, ухмылка с критической концентрацией любви к самому себе, спортивное тело и ярко-жёлтое худи. А ещё он дурак, а ты умный. Ну не по пути вам, всё, сворачиваемся, пошли домой. Что замер-то?              — Ты не шутишь? — пытаешься спрятать растерянность за серьёзными вопросами.              Туше. Сдаюсь даже я. Слушай внимательно, глупый, в самом деле, для того, с чем ты не справишься, у тебя есть я — Хранитель воспоминаний. Я не подсуну тебе испытаний, с которыми ты не справишься, и проверю все дороги, чтобы ты не ступил на плохую и не вымазал ноги в грязи.              Это хороший расклад, слушай старших и опытных.              Слушай Хранителя.              Слушай меня.              — А что, похоже на шутку? — Чонгук впервые хмурится.              Он же не знает мотивов твоих реакций: ты не поделился с ним шрамами. Видишь, он довольно искренний.              — Местами. — Пожимаешь плечами, как что-то само собой разумеющееся. — Зачем тебе общаться со мной?              Тебе всё ещё хочется верить, что всё вокруг — ложь: ждёшь, пока кора треснет и посыпятся муравьи. Легче искать причины для отказа, нежели пробовать что-то новое. Это на уровне рефлексов, это защитная реакция на тернистый путь, которым ты идёшь, но почему бы не скрестить две дороги? Можно же попробовать?              — А зачем приписывать к общению мотивы? Я общаюсь не «из-за». Я общаюсь «вопреки».              Тебе уже в лоб сказали: здесь не театр сатиры и не цирк, шуток не будет, смеха не жди, издевательства оставь рядом с включенными смартфонами. Что ещё тебе требуется для согласия?              — Я слишком часто обжигался, чтобы верить в такие подарки.              Снова вау, повторное, и не относится к Чонгуку. Теперь все салюты во славу твоего имени. Ты так и произнес, понял же, что сказал? Подарком его назвал, теперь смотришь, как он веселится. Облизывается и даже весь выпрямляется, оказываясь на добрую голову выше тебя. Хороша реплика — не придраться.              Моментально понимаешь, что за глупость ляпнул, куксишься в эмоциях и краснеешь. Очаровательно милый комок неуверенности — так бы и сфотографировал. Жаль, не видишь себя со стороны: такой мягкий в этом нежно-синем махровом свитере. Всё перебивают эмоции: огненно-спелые вишни на твоих щеках.              — Считаешь меня подарком? — В глазах напротив деревянные палубы, и что-то раскачивается на волнах. Веселье, кажется, с бликами солнечных зайчиков вместо пигмента на роговицах. — Приятно, конечно, но разве дураков кому-то дарят?              А вот это хороший вопрос. Ответить на него придётся самостоятельно.              — С дураками дружат. В дураков ещё и влюбляются. — И снова горишь от вырвавшейся откровенности. Может, пора давать дëру с корабля? — Какие-то дурочки, видимо.              Справедливо. Ты же умный — не дурак.              — Возможно. — Этот шут лукавит, играя в прятки с загадками. Путает так, что ты даже не подозреваешь. — Так что насчёт общения? Прогуляемся до Деревни дураков?              Вы всё ещё в туалете, и ты не забываешь себе об этом напоминать. Идеальное место для спонтанных и неоправданных решений, потом же аукнется — думаешь. И всё равно что-то чешется внутри. Таких предложений жизнь не приносила, и, конечно, попробовать интересно. Так, может, перестанешь ломаться и мы свалим отсюда? Пахнет так себе, за исключением смородины и чего-то травяного.              — Ладно, — сдаёшься.              Ура, скоро свобода и воздух.              — Тогда давай общаться. — Он протягивает тебе руку, а ты не спешишь жать, рассматриваешь рисунки на предплечье. — Я Чон Чонгук.              Он Чон Чонгук. Старшеклассник. Я говорил, но напомню ещё раз: он типа крутой, а ещё пялился, пока тебя били.              — Я Ким Тэхён. — Наконец, жмёшь руку. С тобой впервые за шестнадцать лет делятся не серией ударов, а теплом человеческого тела. Приятно собирать бонусы после пройденного квеста?              А вообще, ты даже не заметил, как тебя подловили. Дуракам всегда в одну сторону и по одной дороге. А ещё в дураков влюбляются такие же дураки. Смекаешь? Он дурак. Ты умный, но слишком давно хотел посмотреть Деревню дураков. Не боишься адаптироваться к местности и обзавестись домом?