Ну и кто из вас дурак?

      — Чудовище, тебе свитер не давит?              Свитер не давит, другое давит: желание взять учебник и грохотать. Стучать по головам, и выбор приходится на книгу потолще, и она уже в руках: читал, пока не окружила троица волкодавов, и вроде даже вражеская шапка поблизости, и ты почти делаешь задуманное.              Стой.              Стоишь. Смотришь под ноги — ещё утром бывшая чистой и выстиранной, джинсовая куртка топчется грязными ботинками. Ты видишь ваше с ней сходство. Нервно оглядываешься по сторонам.              Школьное крыльцо, вокруг вроде шумно и многолюдно, а шаркающие по ступеням ноги даже не останавливаются, чтобы поинтересоваться, в чём тут дело. Мимо тебя учащиеся. Людская болтовня звучит трелью, возрастает совсем рядом, стихает по удалению, застревая безразличным эхом в барабанных коридорах. Взрослых рядом нет. Нужно быть осторожнее. Если сейчас нарвёшься на побои — ничем хорошим это не закончится.              — Да ты не видишь, Джей, он же трещит на нём, — гундосит мерзкий одноклассник, опускаясь на смех, и грубым рывком тянет шерстяную ткань на себя. Тело чувствует, как рвутся несколько ниток. Двое из стаи вторят чужому хохоту.              Ты молчишь, сжимая книгу по истории искусств дрожащими пальцами, и готовишься принимать удары.              — Отошли от него, — раздаётся поблизости в приказном тоне, и ты сразу узнаёшь его появление. Сперва — по упавшему к угрозе голосу, следом тут же — по неторопливой, уверенной походке от входной двери, и по диагонали навстречу агрессивным обидчикам. — Втроём на одного, пацаны, как-то несерьёзно. Может, мне присоединиться? Сравняем счёт?              Стайные мгновенно теряют воодушевление. Два щенка поменьше угрюмо скалят пасть, не решаясь принять предложение. Перед ними уже не слабое звено. Главарь — тот, что «Джей» — закидывает жилистую руку на твоё плечо, больно сдавливая ладонью.              — Да кто на него лезет-то? — Искусственная улыбка пробирается на лицо. — Мы так прикалываемся, да, парни? Он добивается двух утвердительных кивков со стороны и возвращает взгляд с напускной дружелюбностью на Чонгука. Хватка усиливается — ты рефлекторно дёргаешься. — Он наш маленький братишка, правда, Тэхён?              Грубить не хочется, но реплика так и просится сойти с языка, потому не сдерживаешься, смотришь на преследователя с презрением и как на духу выдаешь:              — Не помню, чтобы мы когда-то успели породниться.              Знаешь, что позже получишь, уже подсчитываешь, сколько дней придётся оправляться, но сейчас при новом знакомом, который тебя защищает, просто не можешь позволить себе выглядеть трусом.              Боишься. Последствий. Ссадин. Плевков и пинков. Не боятся сильные или безнадёжно глупые, а ты…              Кто ты?              Ты умный.              В стороне звуки шин, сигнал светофора за большими резными воротами, а здесь — низкий, довольный смех защитника.              — Забавно, Тэхён так, похоже, не считает. — Чонгук втискивается в кольцо тел с целью вытеснить или же напугать. Какой из мотивов преследуется, тяжело понять. Тебя за локоть вытаскивают из капкана, перетягивая к себе бок о бок меряться плечами. — Есть какие-то проблемы? Можете решить их со мной, парни, я весь внимание.              Джей, он же Джейден — надоедливый одноклассник и твой персональный тиран — опасно облизывается. Взгляд меняется — этот новый ты без труда узнаешь. Он многообещающий…              — Никаких проблем. — Стихающий голос знаменует кровопролитие в будущем, а пока — мнимую свободу. — Мы, пожалуй, пойдём. Увидимся, Тэхён.              У тебя много вопросов. Спрашивать, разумеется, ты боишься.              Давай я объясню, зачем он это делает? Отпугнуть, разумеется, хочет — не глупи. Вы же вроде славно общаетесь. Когда вместе, даже Джейден — убогий одноклассник и главарь кружка по насильственным интересам — и его свора волкодавов боятся подходить. Лают издалека. Всё из-за крутого Чон Чонгука. А ты зачем-то продолжаешь стесняться и бегать от него. Прячешь лицо в конспекты, стоит новому знакомому появиться где-то поблизости. Только и чувствуешь запах смородины, вынюхиваешь, а подойти первым боишься. Комплексы так быстро не искореняются, я знаю, но ты хоть борись с ними, а то уже устал щёлкать тебя по носу.              У Чонгука своя компания, он Король дураков, с собственной короной в виде тройки в среднем балле по успеваемости. С ним по правую руку матёрый дурак-заместитель Мин Юнги, его же одноклассник. С клипсами в ушах, банкой колы, с которой не расстаётся, и подружкой Кирой — с ней как раз пытается расстаться, но девчонка та ещё прилипала. Всегда рядом и по левую руку — Ким Сокджин, знаменитый радар на приключения. Вроде самый умный у них, но в Деревне дураков такие навыки бесполезны, поэтому в компании старается не отплясывать интеллектуальными достоинствами. Из отличительных черт — как раз наоборот — отсутствие подружки под боком и навыки вести отцовский бизнес. Он шишка тут, с привилегиями, как ходят слухи. Богач и тусовщик.              Ты выучил окружение, запомнил запах и уже научился предсказывать его появление, а приближаться сам сторонишься.              — Ты в порядке? — В чужих глазах растопленные льдины только для тебя: бери, переливай и грей руки тёплой водой. Не можешь: всё ждёшь какого-то подвоха. У этой дружбы мягкие руки, но беспокойные глаза. Учись доверять.              Ты давно не в порядке.              — Да, — роняешь немногословно, поднимая порванную джинсовку.              Уже конец сентября, на улице листья бросаются в ноги; Солнце не только над головой: оно устилает бетон и прячется на ветках, прощаясь с летом. Прохладно, стоишь в лёгком, ворсистом свитере: обидчики сорвали джинсовку и бросили в грязь. Тебя тронуть не успели: спаситель подоспел ко времени — сегодня без царапин.              Счастливый день. Считай, праздник. Радуйся!              Пропускаешь и осенний, настырный ветер, и танцующие, дезориентированные хлопья листьев, и то, как Чонгук протягивает тебе свою спортивную куртку.              Очнись уже, ну. Тут вроде с тобой общаются. Принимай участие.              — Возьми мою. — Тебе, очевидно, слишком неловко и стыдно; пытаешься остановить его, запретить, но Чонгук не слушает, уверенно вручая вещь в руки.              Я знаю, что ты чувствуешь. Стыд и неумение обращаться с новыми эмоциями. Я научу. Это называется приятное смятение, возникающее в моменты, когда ты растерян, а внутри что-то щекочется. У этого «что-то» тоже есть название, но, когда я начинаю говорить, один слишком умный закрывает уши, отказываясь воспринимать правду.              Симп…              Вот, опять.              Озираешься по сторонам и думаешь: «А что скажут люди?»              Люди не скажут — скажу я: вы в Великобритании, мальчишка. Ты вроде давно тут, с класса второго, а всё никак не привыкнешь. Здесь на куртку не реагируют. Люди тут свободнее в правах, с распахнутыми окнами при закрытых душах, поэтому ты здесь и не прижился. Как только приехал, что-то перещёлкнуло, и всё с тех пор не выходит, не клинится. Чужая страна — чужие повадки.              — Ты обедал? — У тебя интересуются, к тебе проявляют внимание и с тобой говорят не как с изгоем.              Ну давай, высыпай правду — пусть рыцарь решает, что с тобой делать.              Рассказывай.              Как пытался не есть со вторника, принял взвешенное решение худеть, а всë из-за кривого зеркала, что и близко не отражает красоты твоего физического естества и параметров тела.              Ну же, не молчи, признавайся, как сорвался в этот же день, плакал, растирая клюквенный джем по щекам, запивал колой, вспоминая Мин Юнги, правую руку короля Деревни дураков, который стал твоим защитником-нянькой; снова принимал решение худеть, чтобы с тобой было за что дружить, и спустя сутки грыз всухомятку лапшу. Не забудь упомянуть замеры своих параметров, истерику в подушку, испачканный рвотой рот, а к нему — снова некрасивую цифру на весах и желание умереть.              Ты же не хотел, правда? Несерьёзно подумал? У тебя спросили, обедал ли ты. Ответь, что завтракать, обедать и ужинать ты перестал в среду после сухой вермишели и боли в желудке.              — Да. — У тебя хватает наглости врать своему спасителю. Не думаешь, что это нечестно по отношению к нему: держать главного дурака в дураках?              — Тогда надевай куртку и пошли, покажу тебе одну кофейню.              Слышу, как считаются калории в уме, складываются суммы и поджимаются губы. Ты любишь кофе, но решаешь отказаться от таких высоких чувств, вместо них предпочитая разбрасываться фунтами.              Медлишь с действиями.              Медлишь с ответом.              Медлишь.              Отвечай. Придумывай, как слиться, быстрее. Оп-оп, ну-же. Шустрее!              — Мне не нравятся кофейни.              Слишком просто. Я бы сказал даже примитивно и предсказуемо. Тебе нравится свежая выпечка и запах жареных зёрен. Тебе не нравится толстеть оттого, что чувствуешь — и так больше некуда.              — В Деревне дураков это святыня. — Чонгук устаёт ждать, собственноручно натягивая на тебя свою куртку. Теплеет. Не только по температуре, но и в оттенках на лице. Эта игра смешная, придуманная вами двумя, и больше никому не выяснить правил. Ты прячешь нос в согревающую ткань, а руки — в такие же карманы, обхватывая пачку сигарет и, кажется по ощущениям, ключи. — Как ты собираешься знакомиться с культурой народа, не изучая её храмов?              Пасуй, эти аргументы тебе не перебить. Придётся устроить перерыв голодовке.              — Ладно, веди.              Ну наконец-то слушаемся.              На улице осень — это всем хорошо известно. Ты и так извечно торопливый и суетной, чтобы не отморозить пальцы на ногах в любимых, потрепанных кроссовках, а сейчас прибавляешь к исходной динамике скорость. Просто рядом человек, наверное, всегда тёплый, но в данный момент зябнет, терпеливо морщится и двигается быстро, поглядывая на тебя в своей куртке.              У Чонгука, в отличие от кое-кого, открытый эмоциональный диапазон и рельефность на желании общаться. Выпуклая, но не навязчивая, с привкусом непонятной, а оттого и неожиданной для тебя заботы. Вроде бы вы и пересекаетесь в школе, можете обменяться приветствиями на перемене, пару раз чатились в твиттере — на этом всё. Ни много ни мало, но уже на уровне неплохо разрастающейся социальности — разве не здорово?              Кажется, ты больше не изгой. Пора вливаться в новый коллектив. Welcome!              Конечно, не веришь. Оно и понятно: у тебя вместо кожи чешуя, поверх неё — защита из картона на суперклее, а закрепляющий слой — кольчуга. Тебе ни подсознательно, ни по опыту не положено вестись на улыбки и заботу. После первого всегда кровавые разводы и порванные вещи, а второго в принципе никогда не существовало — откуда там смелости взяться. Я всё понимаю, не сразу сложим о нём мнение — сначала просто понаблюдаем.              Он заказывает себе кофе, тебе — ежевичный чай и круассан со смородиной; ты бы отказался, если бы не его парфюм, тоже ягодный. Соглашаешься сразу, стоит ему предложить — интересно посмаковать на языке.              — Расскажи про свою деревню. — Конечно, не можешь без этого, всё интересно узнать, что там за страна, где тебе — интеллектуалу и прозрачному среди цветного — не место.              — Моя деревня особенная, там свои законы, власть и религия, — Чонгук отвечает с лёгкой улыбкой, выставляя тарелку с круассаном на свободный стол.              — То есть это не светское государство?              — Я склонен придерживаться того, что в моём государстве процветает учение буддизма.              — Это какое?              — Прекращение страдания через устранение их причин: привязанности и неведения. — Он смотрит на тебя серьёзно и как-то даже чересчур по-взрослому. — Проще говоря: достижения нирваны.              Ты не понимаешь, что в этом слове простого, но мыслями совсем не там. Стягиваешь тёплую вещь, оставаясь в свитере, и уверен, что выглядишь непрезентабельно. Естественно, ты и не собирался в место, поприличнее школы, — просто так сложилось, кто ж знал, что Джейден будет поджидать у выхода и не даст тебе спокойно улизнуть. Не повезло, вот и приходится теперь отбывать этот долгий тюремный срок в стрёмной робе, которая, как твоему уязвимому эго кажется, совсем не скрывает недостатков фигуры.              — В твоей Деревне дураков народ исповедует путь мудрости — разве это правильно? —Ты пытаешься его обдурить.              — Дураки не такие глупые люди, как ты думаешь: они создали целое государство. Ты недооцениваешь нас.              У твоего нового друга разительный взгляд, и тебе хочется спрятаться, а может, и вовсе исчезнуть; это неловко и интуитивно — критическая удача — испытывать на себе его внимание. Под такими взглядами обычно плавятся твои одноклассницы, ведь, если на них смотрит старшеклассник, дело пахнет цветочками и звёздочками, а если всё сложится удачно — запорхает ещё и бабочками. В идеале такой взгляд — трафарет сердечек, остаётся только обвести ручкой — и вот картинка. Но не для тебя. Не здесь, не сейчас и не с крутым Чон Чонгуком, который дурак, но точно что-то затевает, раз расслабленно сидит рядом и несёт какую-то ерунду, распивая кофе.              Так ты думаешь, когда взвешиваешь его мотивы, обсуждаешь их с собой в голове, даже не спрашивая моего мнения. Свитер поправляется раз в четверть минуты, ровно с теми же временными рамками втягиваются живот и щёки. Конечно, веришь, что он не заметит, отвлекаешь его внимание своими разговорами.              Глупо. Очень глупо. Перестань надеяться, что он не видит тебя насквозь. Он дурак, но отнюдь не идиот — не списывай его внимательность со счетов. Но если так ровнее дышится, ладно, думай, как тебе спокойнее.              — Какая же власть в твоей деревне?              Тебе по вкусу эта игра, нравится не придавать значения вопросам, блистать умом и вместе с тем подбираться ближе. Чувствуешь, будто вы оба необычные. Не говорите о тебе, не говорите о нём, обо мне, разумеется, тоже, избегаете вопросов, на которые неудобно или стыдно отвечать. Диалог лёгкий и непринуждённый — я знаю: это удивляет, но ты хорошо держишься. Уж скрываться — один из твоих лучших навыков, заточенный на идеал.              — Парламентская монархия, я думаю. — Чонгук чувствует твои слабые места, двигая к тебе тарелку с выпечкой. — Попробуй, это главное блюдо в моей святыне.              Ты бродишь глазами по его лицу, пока он пьёт свой кофе, и не спешишь притрагиваться к еде. Смородина. Приятно на вкус и запах, любопытно попробовать, но чревато последствиями. Ты не хочешь привыкать. Глотаешь свой чай и считаешь калории.              — Спасибо, откажусь.              — Тогда расскажи, что им было нужно от тебя.              Ух ты. Так сразу, прямо в лоб и не скрывая, что недоволен. Громкость играется с интонацией, и даже это «им» произносится странно — так редко говорят. Звучит как протекция. Обаятельно, но не для тебя.              — У тебя же буддизм, почему я как будто на причастии? — Нападая, слышишь едва уловимый смешок, но продолжаешь, не сбавляя оборотов. — Я должен сейчас исповедаться?              И сразу же жалеешь о своих вопросах, когда он, балансируя на локтях, переваливается корпусом вперёд, к тебе навстречу, а ты слышишь эту самую смородину и ничего кроме. Тебе пряно, сладко, хочется спросить название духов. Краснеешь, стоит ему ввалиться в твоё выстроенное пространство, и сильнее давишь на свой живот, прикрываясь. Под выстроенной годами прослойкой комплексов сердечное выступление, мышечная сумка трясётся от того, сколько ты в неё вложил: и страх, и волнение, и предвкушение.              Держись, я говорил тебе, так выглядит симп…              Ладно, продолжай игнорировать. Вижу, что тебе до лампочки.              — Просто расскажи мне правду, Тэхён.              Конечно, ты понимаешь, что к чему. Пытаешься отстраниться, глупо надеясь избежать разговора, и в то же время не знаешь, как не испортить атмосферу. Всё ещё ждёшь пинка, такой же ребёнок, как и в свои пять, и семь, и тринадцать. Так же не надеешься и не веришь — иначе не умеешь, видишь обман даже в улыбках кассиров, стоит пожертвовать на благотворительность последние пару тройку стерлингов.              — Получается, ты король дураков? — бегом удираешь от ответа.              Хочешь притронуться к выпечке. Вдохнуть. Словить ассоциацию с его духами. Спросить, чем Чонгук пахнет. Запомнить. Попробовать в конце концов. Не двигаясь, раздражающе для меня молчишь.              — Что-то вроде того. — Он откидывается на спинку стула и задирает голову, делая глубокий и насыщенный вдох. — Но у меня хороший парламент, — отвечает на вопрос, но свой не забывает. — Не думаешь, что это несправедливо?              Он кусает тебя словами за любопытный нос. Так тебе — не будешь маневрировать и увиливать.              — Что? — дëргаешь бровями, не понимая.              — Задавать вопросы и не отвечать на мои. В моей деревне это считается неуважением.              Слушай, что говорят. Живи по правилам новой внезапно открытой Деревни дураков. Делись. Рассказывай, не умалчивай. Начинай с самых истоков исследования этой жизни.              — Поэтому ты не король Деревни умных.              Сказал что-то паршивое, мальчишка. Сам же понимаешь. Уже хочешь извиниться, но он срезает напрочь твой потенциал:              — Значит, ты у нас король умных?              Издёвкой вместо наждачной бумаги по тебе. Ну конечно, думается, разве может быть как-то по-другому? Здесь откровение за откровение. Гримасничать и танцевать у выхода не получится: либо делись и открывайся, либо дружба не сложится.              Тебе правильно думается. Почти. В моей ставке не дружба. Иное.              — Я отличник.              Звучит так себе, отличник. Тройка за невыученный урок — не хвастайся. Живи иначе.              — Ешь, отличник. — Снова упрёк в сторону тарелки. Больше отнекиваться не получится. Придётся пробовать. — И кто в твоей компании умных?              — Эйнштейн, разумеется. — Откусываешь выпечку и облизываешь губы. Тебе вкусно, но хочется чувствовать больше. Интересно спросить про духи, только боишься показаться странным, из-за чего одёргиваешь собственные хотелки. Бестактно всё-таки. — Чайковский, Билл Гейтс, Стивен Хокинг — их много в моём штате. Стивен Сигал…              — Тут ты ошибаешься. — Яркая завеса улыбки падает на стол вместе с локтями, на которые Чонгук приземляет голову. — Сигал из моей деревни: тоже двигал идеи буддизма.              Вот тебя и уделали. Продул, получается.              — Но он умный… — споришь, отказываясь признавать поражение.              — Получается, у Деревни умных та же религия, что и у дураков? — Чонгук, кажется, доволен собой. А я им. Ну же, Тэхён, сдавайся. Тебе не победить. — Чем тогда вы отличаетесь от нас?              Чем? Да ничем. Ну же, не глупи, ты же вроде умный, так говори правду. Или всерьёз думаешь, что Чон Чонгук идиот? Ах да, ошибся, дурак-дурак.              Нет. Не думаешь, и в мыслях не было. Это же просто игра, ты упрямо в ней принимаешь участие, нисколько и не сомневаешься в чужих интеллектуальных способностях — просто нравится, просто интересно исследовать его на предмет творческого мышления.              Ты по натуре паук, лазишь тут, пытаешься в кожу, но ведь не умеешь: не вирус. Можешь только на поверхности существовать, поглядывать по сторонам и шевелить лапами. Плести сети, в них же застревать и быть одиноким. А сейчас тебя накрывают чашкой из-под твоего чая, создают засаду и задают вопросы, на которые ты не знаешь короткого ответа, а долгие произносить боишься. Вдруг вы больше не фантазируете? Или, ещё хуже, это и не игра, ты же его совсем не знаешь, этого странного старшеклассника Чонгука, делиться секретами с ним боишься, становиться ближе — тоже. Пусть и пялился на него все эти недели, сколько вы знакомы. Подойти-то боялся.              Поэтому обоснованно молчишь.              — В моей деревне есть игра. — А вот он не молчит. Подводит тебя к сближению, как маленького. С социализацией ты на «вы», когда он и с дружбой, и с любовью на «ты», а то и как второе «я» его использует. — Вопрос за вопрос, ответ за ответ. Равноправие и, считай, демократия в моей монархии. Играем?              Он спрашивает, допивая остатки кофе из бумажного стаканчика, и вместе с тем сбивает твоё равновесие.              Ты не уверен, что оно тебе нужно — открываться. Понимаешь, что к чему, и боишься, что предадут, воспользуются, а то и хуже — не отделаешься разбитой бровью и шрамом. Хочешь отказаться и спрятаться в свою берлогу. Останавливает лишь одно: всё ещё интересно, чем он пахнет.              — Я первый задаю вопрос, — тут же защищаешься ты.              Разумеется, в чужой быт со своими учениями. В грязных ботинках по вымытому полу. Не комильфо вообще-то. Ещё бы меня слушали.              — Спрашивай.              — Что у тебя за духи? — ляпаешь, как в голове сидело.              Мне казалось, ты шутишь… Зачем тебе? Нет, лучше молчи, не хочу знать.              — Вау, — в ответ смеются: хрипло и со звеньями открытости. — Таких вопросов я не ожидал. Фредерик Маль.              Фредерик Маль, значит. Ты доволен, запомнил и хочешь сравнить с этим круассаном, но влезть в чужое пространство кажется абсурдом, поэтому обуздываешь свои желания.              — Моя очередь. — Вот тут ты напрягаешься. — И мой вопрос всё тот же. Что они хотели?              Ты ругаешься. Острыми «чëрт» и много чем ещё, но всё про себя. Громко, внутрь. В кофейню — ни слова.              — Знаю, что мы мало знакомы, но я не смогу помочь, если ты не расскажешь.              Поздравляю, Ким Тэхён, теперь ты новая цель для охранника. Он тебя, кажется, собирается защищать. От града — зонтик, от побоев — твёрдая рука, дурная голова и броня из широкой спины с тугими мышцами.              Хватит склонять меня к насильственным методам. Я хоть и твой Хранитель, но всё ещё желаю тебе хэппи-энда на пару с кошкой и парочкой коктейлей на берегу Ирландского моря, а если ты не начнёшь делиться хоть с кем-то своей болью, далеко мы не уедем. Ты — максимум до суицида и красивой фразы на надгробии «Я тоже когда-то жил, пока не надоело глотать плевки и окурки». Я — до понижения в должности. Из меня выходил хороший работник до появления тебя — не порть мои показатели. Разговаривай. Ну же! Говори, чëрт бы тебя побрал!              — Зачем тебе это? Не нужно мне помогать.              Плохое начало. Как отогнать эту разваливающуюся рухлядь обратно?              — Ты не ответил на мой вопрос, чтобы задавать свои.              Бинго! Чон Чонгук, ты мой любимчик. Этот несообразительный малый предпочитает игнорировать мою помощь и заинтересованность. Но у тебя есть все шансы додавить. Файтин, я в тебя верю!              — Тебе не нужно это: я изгой, от таких предпочитают держаться подальше, чтобы не примерять на себя их участь.              — Это всё ещё не ответ.              — Не играй в спасателя.              — Я дурак, а не спасатель.              Он дурак, а ты умный. Забыл? Ну так вспомни и поступи хоть раз не опрометчиво. Нирвана, слышал? Там путь мудрости — ступай и шагай смело.              Или, может, ты всё-таки принц в башне? Ломаешься так же. Может, волосы расчешешь, в зеркало «Кто всех прекрасней?», в ответ «Ты», и попляшем уже к согласию? Ты бы со мной поспорил: таким себя не считаешь, видишь в зеркале дракона, то есть, на языке сказок, уродливое чудовище. Какая банальщина.              Сказки не жизнь, а драконы красивые и давно исчезли. Ты король. Давай прыжком через четыре стадии и уже побыстрее к принятию.              Шустрее, ну же!              — Что ты хочешь от меня услышать? — Отодвигаешь тарелку в сторону: аппетит пропал вместе с круассаном, а ты не перестал считать калории, думая, как придать их количеству отрицательное значение.              — Я уже сказал.              Мнёшься близко к минуте, а потом наконец признаëшься:              — Мне страшно открываться.              Это гоночная трасса неезженая, а Чонгук для тебя — крайняя полоса, и нужно выбиться к ней, чтобы не сместили, чтобы не потерпеть удара и не улететь в обочину, разбившись насмерть. Но ты боишься даже ногами на ней стоять, даже смотреть прямо на её покрытие из жёлтого свитшота и ярких фенечек — не то, что пробовать её на удобство езды.              Он тоже это понимает, явно анализирует ту стычку возле школы, когда пришлось вытаскивать тебя из чужих неотёсанных лап. Королю дураков всё видно издалека. Он поэтому твою руку обхватывает и в своей греет.              — Вот что, король Деревни умных, ты, как правитель, наверняка знаешь, что государства заключают союзы — это для тебя не секрет, они бывают разные. Начнём с дружеского? Что-то вроде коалиции или… Я не знаю… Партнёрства? Обмена ресурсами?              Он сжимает ладонь крепче, а ты пытаешься вернуть свои ментальные цепи на место: те почему-то звонко падают с той самой сумки, в которой слишком громко стучит твоё сердце. Тебе не хочется превозносить его слова, хвалить его или обожествлять, но… да, чёрт возьми, хочется, ведь с тобой впервые делятся искренностью и осыпают тело честностью.              Соглашайся, Тэхён, лучше предложения не сыскать.              — Джейден учится со мной в классе, — выдыхаешь признание. — Я перевёлся, когда родители развелись, и мы с отцом переехали в Элтем. Приняли меня тут несладко.              Несладко — это отсутствие сахара в твоём чае, а тебя избили в первый учебный день за узкий разрез глаз. Тогда-то и пропечаталось на тебе это «чудовище». Правду рассказывают без утайки — так и ты, если начал, говори всё.              — Что ему нужно было сегодня?              — Ему не понравился мой свитер.              — Свитер? — Чонгук хмурится несколько секунд, пока до него не доходит. — И как часто это происходит?              — Это уже другой вопрос.              Твой дознаватель грозно выдыхает. Продолжая сжимать твою руку, он, кажется, настолько увлечëн всем тем, что ты говоришь, что не обращает на это никакого внимания. А ты вот, наоборот, нервничаешь, не забывая краснеть. Это твоё первое правило, оно всегда внутри, и если бы тебя заправляли, то только вот этим ядерным топливом цвета фуксии. И конечно, просто так тебе не сидится — нужно засунуть себя в таз с мыслями, и бить по воде, и обжигаться, потому что там внутри грудной клетки что-то греется. Кудрявой макушкой по сторонам — не смотрит ли кто на вас. Никто не смотрит, успокойся. Задавай вопросы, пока имеешь возможность.              — Юнги и Джин в твоём парламенте главные?              Чонгук на это лишь дрожит в смешливости и изгибает брови. Металлическая штанга меняет своё расположение.              — Эти придурки? Ты думаешь, я настолько неразборчивый правитель? У них другие роли.              — Кто тогда?              — Намджун. — Тебе доверяют новое имя. — Он лорд и представляет верхнюю палату моего правительства. А ещё он мой двоюродный брат. Обычно так нельзя, но не в моей деревне. Я бы не смог обойтись без такого умного парня в своей компании. Он экономист, так что неплохо управляется финансами. Что-то вроде Центрального банка. Главный мозг государства, человек, ответственный за федеральный бюджет, и всё в одном лице. Круто, да?              Удивительные вы люди. Уже хочу познакомиться с этим Намджуном. Умные должны представлять твою деревню. Эйнштейн, Гейтс, Хокинг и Намджун. Тебе срочно нужно его переманить.              — Действительно круто. — В твоих словах ни грамма энтузиазма, но Чонгук здесь не для того, чтобы размениваться на болтовню.              — Так как часто это происходит?              — Всегда? — спрашиваешь скорее себя, нежели его. — Каждый день.              — Кто ещё тебя достаёт, кроме Джейдена?              — Много кто.              Твои ответы не исчерпывающие. Дай хоть раз ответить мне за тебя.              Джейден со своей компанией стервятников. Их четыре. Сам главарь и три подсоса. Майкл — кричащий пубертат, задирающий юбки одноклассницам, Томас и Сэм — братья, мамкины сынки, непримечательные во внешности и внутрянке головы, все в прыщах и с брекетами на кривых зубах. К ним иногда присоединяется Чарли — он австралиец, и тут переводом. Ему тоже часто достаётся, поэтому он предпочитает вливаться в свору и лаять. Лижет пятки, чтобы не стирать кровь со своего разбитого носа. Ещё есть Стелла — предводительница женской тусовки. Она любит иногда ляпнуть: «Ой, смотрите: кажется, чудовище стало ещё больше в размерах», — и гаденько посмеяться с подружками.              Вот теперь всё. Всех назвал. Повторяй за мной.              — Кто? — для него это не ответ.              Ты рассказываешь, а охранник кивает как-то странно, запоминает, хмурится.              — Что ты собираешься делать с этой информацией? — спрашиваешь у него, даже не успев перевести дух от перечисления обидчиков. Волнует надобность.              — Уверен, что хочешь потратить свой вопрос на это?              — Уверен.              Какой ты уверенный стал. И даже не дрожишь. А нет, смотри-ка, как тебя тряхнуло, стоило ему руку убрать. Тепло же было. Понравилось — даже не спорь.              — Подумаю, как оказать дружественному государству протекцию.              Ты хлопаешь глазами. Внутри тоже что-то громко хлопает. В солнечном сплетении петарды, вот-вот взорвутся, и ты задохнёшься. Будь осторожнее.              Прячешь взгляд под ноги. Вернее, в руки, которые опускаешь под стол. Тебя это смущает — неприкрытое желание помочь, непонятное, к которому не успел привыкнуть. Что-то внутри цветёт и щекочет лёгкие, вынуждая улыбнуться. Ты бы не хотел показывать, но петли не держат уголки губ.              Это что-то новое даже для меня. Улыбка. Такая красивая. Давно не видел на тебе таких украшений.              Чонгук отлучается, чтобы оплатить ваш заказ, а ты множишься в положительных эмоциях и думаешь, думаешь, думаешь. О чём — секрет. Сразу пугаешься, не находя возникающим чувствам описания.              Можно мне уже слово? Это называется симпатия, Тэхён. Наконец-то получилось сказать. Теперь объясню — садись и блокнот с ручкой в руки: это когда человек тебе нравится. Понимаешь? Записываешь? Это когда импонирует, привлекает, интересует. С Чонгуком не просто приятно говорить и нравится слушать, а больше: с ним хочется дышать и видеться. И ещё тепло: внутри и снаружи, на губах и пальцах.              Симпатия — это когда солнечно, и светишься не хуже отблесков света на асфальте.              Чонгук возвращается с круассанами, протягивает их тебе с дежурной фразой: «Они вкусные. Считай, это мой маленький комплимент за то, что затащил тебя сюда», — а затем вы долго перебираете ногами, когда он провожает до дома. Приоритеты для него давно расставлены: сначала ты и твоя защита, потом всё остальное. Вы же дружите, пора привыкнуть, но тебе всё ещё не по себе, и так же непонятно, зачем и какая ему с тебя выгода. Я предпочитаю молчать, раз ты любишь гоняться за мальчишками на великах, чем самому ездить.              День выходит шатким на привязанности и хрупким на открытия, отчего тебе страшно, и хочется тут же начать интересоваться, задавать Чонгуку вопросы и доставать своей назойливостью, но ты не глупый, научен опытом и уже знаешь, чем всё это закончится. Ты сомневаешься. Для тебя всегда всё одинаково: презрение и насмешки. Рыцари не доблестны, воспитание не часть доспехов — зачастую всë наоборот.              Я не разделяю и не опровергаю твои мысли.              А ты мои.              — Можно последний вопрос? — Всё-таки не держишь язык за зубами.              Ты паук, снова попадаешься в паутину, только теперь чувствуешь, что она не твоя.              — Задавай.              — Почему я?              Странный вопрос. Чонгук за тобой наблюдал, пока тебя били. Сквозь книжку, не привлекая внимания, но я-то видел, запомнил — и его имя, и эмоции, и взгляд. А в глазах людей как раз столько интересного встречается, вот в его я и наткнулся на злость, разочарование — это не к тебе, к твоим обидчикам; ещё на смятение, сострадание и нежность — а вот это уже по твою душу. Тебя били, я помню-помню, по ногам, животу, лицу, да ты и без этого слепец, сегодня всё ещё очевиднее.              Чонгук на тебя так же, как в тот день, смотрит.              Даже сейчас.              С этой неописуемой нежностью.              Я говорил тебе — теперь кричу. Это симпатия!              — Мне в моей деревне грустно одному. — Голос у него как ветер: шелестит осенними листьями. — Там есть своя система чётного деления. На каждого дурака свой дурак.              И не договаривает. Ты весь из себя, но любопытством в него:              — Так почему я?              Он улыбается.              Я закатываю глаза.              Ты точно дурак.              — Прибереги вопрос для следующей игры. — Он двигается ближе, а ты пытаешься дышать. Пахнет Фредериком Малем, слышатся проезжающие рядом машины, ветер гуляет по волосам, но все запахи и звуки теряются, потому что он приобнимает тебя за плечи. Вот это раскованность; ты такого не ожидал, аж замираешь статуей, не зная, как реагировать. — Увидимся в школе, Тэхён.              Вот так он прощается и уходит, а ты остаёшься стоять всё ещё в его спортивной куртке, и в голове птицы разносят клич: «Что это было?»              Я отвечаю: твоя новая жизнь в Деревне дураков. Тебе её подарили — лови за хвост вместе с удачей и купайся в незнакомых эмоциях. Не потеряй возможность. Следующего подарка я с тобой не дождусь: боюсь, не хватит терпения.              И подумай на досуге о дураках. Может, не так уж и плохо быть одним из них?