Ну и кто из вас дурак?

      На улице пахнет хвоей. Ярко и навязчиво, что сгоняет мысли к белым макушкам от недавно прошедшего снегопада. Уже конец декабря. Без семи часов завершение твоего дня рождения. Я присутствовал на каждом, но этот особенный: тебе исполнится двадцать — считай, юбилей.              Тук. Стучу по окнам. Тук-тук. Пустишь? Я с подарками. Рассказать, что произошло за это время? Новое солнце, новое море, Ирландское; новая земля с покрытием рассыпчатого вида гравия; новая жизнь: всё ещё твоя, но с трансформацией; новое скопление комплексов, проблем, неудач, и новый вызов мне. Скука и скукота. Ещё рутина. Утомительное путешествие без перспективного повышения. Это грустно, Тэхён, понимаешь? Но я не падаю духом.              Отличие моей этой работы от старой — делаю по минимуму и отдыхаю; ты более свободный, уверенный, сильный. Ещё гордый. Особенный. Серьёзно настроен, поэтому больше мы не в разных шлюпках. В руках штурвал, под ногами крепкие берёзовые доски палубы, впереди горизонт. Запрыгивай на корабль, приспешник удручённых, мы меняем курс. Впереди реновация. Слышал о таком?              Сначала рукам тяжело: курс неверный, и вообще вода не поддаётся освоению. Непокорная стеклянная гладь бьётся об корму. Под зеркальной поверхностью чудовища. Тебе восемнадцать, это происходит через полтора месяца после того самого Дня благодарения. Чонгук говорил тебе: «Реагируй, как чувствуешь», — но ты снова истолковал неправильно. В корне неверно!              В социальных сетях праздник: у гадкого утёнка появилась мама-утка. На переменах вас шёпотом обсуждают, на уроках суют по рядам записки и презрительно посмеиваются. Мерзость. Некоторые стервятники даже оставляют послания с угрозами там, где, казалось, чужим рукам и не достать — в твоём шкафчике. Это время подготовки к выпускному. Ты хоть и самый старший, но шпыняют тебя как маленького.              Сначала не реагируешь. Продолжаешь жить правильно, питаться так же и исключать стресс и лишние калории. Это у тебя как раз получается лучше всего — держать себя в тонусе и контролировать лицо. Но. Всегда есть оно. Жизнь — одно сплошное «но». Жирное такое. Пора запомнить, как оно выглядит, а ещё лучше запомнить, какое это «но» на слух. У него лицо — сплошь из острых букв. Какое оно? Да вот такое…              «Подстилка».              «Пидорас».              «Шлюха».              «Фу, мерзкий страшный педик».              «Жирная, мерзкая тварь».              «Не пей после него, он же члены сосёт».              «Грязь».              «Со свиньёй кто-то встречается?»              «Эй, жирнушка, ты на диете, что ли?»              «Могу предложить перекусить моим белком. Пойдём за школу после уроков?»              «Чудовище».              Твоё персональное «но» как у лошадей — подгоняет тебя к действиям. И вот ты уже в раскопанной к себе ненависти, вспоминаешь прошлое, обтекаешь рельефным будущим и думаешь: «Я что, всегда буду таким?» Каким «таким»? Я списываю тебя с должности короля. Погорячился. Бесишь. Даже на принца не тянешь. Несмышлёныш не по годам. Успокой свой нрав, невозможный, иначе я за себя не ручаюсь. Воспользуюсь старыми методами, и могу поставить сотню стерлингов, они тебе не понравятся.              Чонгуком ты отыскиваешься моментально, в его спальне с занавешенными графитовыми шторами, под тёплым пледом и на чистых простынях с тем же самым рисунком человека-паука. Лежишь с прижатыми к груди коленями и мокрым носом, спрятанным в ладонях. Увидеть тебя тут не нонсенс: Чонгук сам дал тебе ключи и велел приходить по любому импульсу, вот ты и нашёл приют в его постели.              — Привет, малыш. — Горячие руки прикасаются к бокам, оглаживая. — Ты не сказал, что будешь дома.              Тем не менее мои наставления не помогают: на корабле паника, капитан собственноручно лишает судно управления — он его топит. Я кричу! Ты не корабль топишь! Себя топишь, Тэхён! Опять по-новой. Остановись!              Реакции нет. Ты непреклонен. Мне хочется сбросить это гнобящее себя создание в трюм. Ты же понял, что тебя хочу сбросить? Да-да, тебя.              — Тэ?.. — Зовут нежно, по имени, но ты и не думаешь выбираться из своего бункера, а отвечать — тем более. Захлёбываешься в слезах, вязнешь ногами в солёной воде, а головой — в грязевых ямах, раскопанных школьными врагами. — Что произошло?              В самом деле, Чон Чонгук, как бы тебе объяснить… Ну… коллапс? Ураган снова сбился со своего предназначения, растаскивая камни по улицам. Катаклизмы в зрачках и катарсис в грудной клетке. Вот всё это, если вкратце. Прости, тут я бессилен. Сам пробуй распознать причину революции.              — Тэхён… — Чонгук рассыпает ласку по твоей разнеженной коже. — Ну же, иди ко мне. — Тебя вытягивают из берлоги и заставляют прижаться к грудной клетке своего спасителя, помогают оседлать бёдра. Двигают ближе и сцеловывают мерцающую под глазами влагу.              Конечно, сейчас нет желания быть обласканным любимыми руками. Слишком уязвимый и не хочешь таким показываться. Отворачиваешься, пытаешь закрыть лицо и пристыдить себя. У комплексов праздник: они пробираются под кожу и возвращают себе все приоритеты. Как в старые добрые, вернее, все последние восемнадцать лет. В самом деле, Ким Тэхён, с негативным опытом должна приходить мудрость. Где она?! Ты клятву принёс, помнишь? Я что, зря понадеялся на твою голову? Думал, ты уже повзрослел. Ошибался, хочешь сказать?              Но в системе сбой, в ушах пробки — ты не думаешь и даже не пытаешься слушать. Мне приходится вернуться в прошлое, чтобы отыскать причину. И я нахожу. Зарываюсь вглубь, собираю по отрывкам воспоминания, дегустирую на пробу твои старые мысли и плююсь ими. Знаешь, что в них? Я скажу. Там стереотипы и предрассудки. И у них есть человеческое обличие. Тело. Мышцы. Кожа. Даже лицо. Твоё.              Там ты, Ким Тэхён. Тебе девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать и так до совершеннолетия. И ты много думаешь.              В девять, что в отражении зеркала синий чулок. Мальчик-зубрила, неухоженный неудачник, с очками, лишним весом, чудаковатый, неопрятный — стой, остановись! Хватит! Ты пропускаешь мою методичку с подробным объяснением использования новой жизни без комплексов. Ладно. Хорошо! Тогда я отбираю повествование. Теперь время не рассказывать и вешать лапшу на уши. Нет. Время говорить правду.              В десять тебе кажется, что ты детдомовец в кругу собственной семьи. Больно? Понимаю. Мне приходится убирать флёр сострадания и выливать грязные реалии. Терпи и учись. Вы с отцом только начинаете жить заново, и кажется, что всё налаживается, но реальность готовит новые сюрпризы, засовывает их в коробку с репрессиями мальчишек и даёт тебе понять: жизнь — военный полигон, где ты вынужден учиться сражаться.              Всё, что тебе предначертано от разодранных свитеров, разбитых коленей и выброшенных сменок вплоть до серьёзных повреждений — это испытание. Боевое крещение, не иначе. Военная колония, и ты в ней заложник. Только вместо зелёных цветов армейской формы тюремная роба заключённого и номерной знак с датой рождения. Жить или выживать — всё зависит от надзирателя.              Когда тебя в очередной раз пинают носком кроссовка, выловив после школы и притащив на задний двор; когда матерятся из-за прогрессирующего желания выделяться и быть «крутым»; когда шипят в уши «Ну-ну, не плачь, мамочка не прибежит тебя защищать. Она бросила тебя. Ты ей нахуй не нужен, чудовище»; когда сплёвываешь кровь в раковину, а отец впервые замечает побои и предпочитает промолчать, понимаешь: твой надзиратель тебя не любит.              Позже сваливаешься в кровать от бессилия и, всхлипывая, пряча лицо в подушку, плачешь от разочарования. Закрывая рот ладонью, чтобы не быть обнаруженным, делаешь вывод: Бога не существует.              В одиннадцать решаешь попробовать подружиться со сверстниками. Всё мимо, провально. В ответ на дружелюбие — огрызки усмешек и новые побои. Чужих в этом городе не принимают. Их презирают, кидаются оскорблениями в их сторону, чтобы запугать, и лишают воздуха. Ты лишний. Лишний, ты же это понял? Молодец, теперь забудь. Это неправда.              В двенадцать приводишь себя к новому заключению: жизнь — работа, эпизоды жизни — командировки. Кто-то сверху вечно диктует, как нужно, как правильно, как, как, как, а ты всё равно не справляешься. Только мечтаешь. Много и о многом. Зря. В таких местах не мечтают... Не с такими сверстниками под боком. Не со смешками, брошенными в спину. Не с ударами туда же.              Расконцентрация внимания, взмах ресницами, секундное помутнение — и вот, ты маленький в незнакомом городе, в разящем отовсюду запахе одиночества и совсем не приспособленный к адаптации. В карманах ни цента на школьные обеды: твоя «семья» пытается справиться с бедностью, встать на ноги; за карманами кожа, под ней кости, а глубже — боль; в голове вопросы, на которые никто не способен дать ответ.              В этом путешествии слишком тесно. Мир не для тебя — так кажется. Никто не способен понять ни мыслей, ни взглядов, ни тем более вкусов. «Жизнь, — думаешь в очередной раз, — это командировка», а раз так, то этот отрезок времени преходящий. Скоро пройдёт. И наступит новый. Тогда ты выдохнешь. Тогда всё наладится.              Тебе тринадцать. Чувствуешь разочарование: ничего не меняется. Для тебя никаких сюрпризов — это даже не новость. Надежда собирает сумки и съезжает. Прочь из головы. Подальше.              — За что ты так со мной? — спрашиваешь у Джейдена после очередного плевка в сторону твоего свитера.              — Потому что могу себе позволить, — звучит в ответ.              Потому что ему ничего за это не будет; потому что жестокость порождает жестокость, а насилие порождает насилие; потому что он недолюбленный, невоспитанный — ещё больший заложник, чем ты. Только у него жизнь не военный полигон, не тюрьма и не командировка — там всё серьёзнее. Его реалии — заточение в равнодушии.              В тринадцать надежда бросает тебя. Но я нет — я рядом, а значит, ещё не конец. Идём дальше. По костям, граблям, шипам и разбросанным капканам.              В четырнадцать у тебя подъём духа, взросление и немного оптимизма. Не ахти сколько, но хоть что-то. Прогресс. Для тебя, по тем возрастным меркам, жизнь — это подвиг. Восхождение. Как по ступеням, прямиком к цели — кристаллизации духа. А остановки существуют для того, чтобы научиться справляться со страстями. Отдыхать, и, сколько ни падать, всё равно вставать и идти. Оступившись раз — оступаться второй. Оптимистичненько, конечно…              Воодушевление тоннами льётся прямиком через металлическую защитную экипировку: есть шанс, что кто-то тебя спасёт. Какие в твоём уставе заповеди? Справляться и ждать? Окей. Ты справляешься. До твоих пятнадцати справляешься. А потом плевки переходят в ожоги, свитера теперь не только пачкаются — они рвутся, с ними и куртки, и кожные ткани, и ты понимаешь: жизнь — проклятье.              Я кричу много и долго, срываю горло, плачу, когда слышу первые страшные мысли в твоей голове. Ты хочешь умереть. Ты думаешь, как умереть. И ты почти делаешь это.              Тот день я помню слишком хорошо. Четырнадцатое марта. Вторник. Твой отец на работе, ты прогулял школу, на улице ещё холод и серость. В доме — разбросанные вещи: ты выбирал, в чëм уйти… Решил, что свитер с барашками — тогда ещё новый — выглядит парадно. То воспоминание не покинет память Хранителя воспоминаний никогда.              Знаешь, умирать больно. Мне много об этом известно. О твоём способе тоже. Органы всасывают перспективность этого дня вместе с таблетками, стенки кишечника горят, а во рту умирающее дыхание. Думаешь, такого словосочетания не существует, и я его придумал? Так и есть, но это чувство по-другому не описать.              Ты боишься умирать.              Боишься.              Боишься.              Боишься.              Да, боишься. Поэтому решаешь жить дальше и считаешь себя неудачником, неспособным даже наложить на себя руки. А я тогда впервые выдыхаю. Раньше не умел, но кажется, что за те несколько минут научился. Вдох. Выдох. Ну и напугал же ты меня. Отказываешься от затеи, отбрасываешь пачку таблеток подальше и выскакиваешь из ванной. Позже отец спрашивает:              — Что за таблетки в раковине?               Ты молчишь. Вроде самый близкий человек, а сказать нечего. Не добившись от тебя ответа, он уходит, оставляя дверь открытой. В пятнадцать ты спасаешь себя сам.              И вот шестнадцать. Опорная точка для движения сюжета, ведь тогда всё начинает меняться. До этого ты если и двигался, то ползком, с простреленными ногами, медленно, насколько хватало сил, а в основном так вообще замирал и стоял.              — У меня красивый…              — У тебя красивый профиль.              Время останавливается. Вот здесь ты перестаёшь думать о смысле жизни, о буллинге, о суициде, одноклассниках и побоях. Все мысли занимает незнакомец. Потом знакомый. Друг. Объект симпатии. Первая влюблённость. Парень. И наконец любовь всей твоей жизни.              В семнадцать немного тёмных времен, а за ними — много светлых и ярких. В них всё пространство занимает король Деревни дураков, и благодаря ему ты учишься жить заново. Снова пробуешь доверять. Выстраиваешь себя, закладываешь фундамент с правильными амбициями.              Поступить в университет.              Стать увереннее.              Правильно похудеть.              Полюбить себя.              Звучит престижно. Со вкусом, понимаешь? С жизненным соком, так сказать.              За семнадцатью следуют восемнадцать, и я правда перестаю волноваться. Ты больше не качаешься — ровно стоишь на ногах, и корабль держит правильный курс. Я не волнуюсь до этого момента. Момента, где Чонгук находит тебя в собственной кровати с глазами, полными слёз.              Приехали…              — Тэ, пожалуйста, поделись со мной… — В глазах у твоего парня оцепенение: яркое, такое, какое выбирается из него очень часто. Сбрасывается так же быстро, как и возникает. Ему одной секунды хватает, чтобы снова сжать тебя в объятьях и заглянуть в глаза.              Воспоминания перекатываются в голове слишком быстро, напоминают о себе. Боль агрессивна: врывается беспардонно, как если бы ей пришлось долго стучать, а по итогу выломать двери, ворваться внутрь, не извиняясь, и ударить по щекам за то, что долго не открывал. Тяжело. Грузно давит в лёгких: это кислородное голодание, но ты ещё в состоянии успеть на реабилитацию.              Стоит устроить влажный подбородок на его плече, слова льются истеричными нотами. В тебе гундосит и срывается обида. Продолжаешь сглатывать слёзы, повторяешь леденящие сердце оскорбления и трясёшься. Это порог твоего терпения. Припадок. Нервный срыв, понимаешь? Организм не выдерживает, устаёт бороться с эмоциональной нагрузкой, вот поэтому тебя так колошматит.              Чонгук внимательно слушает хронологию событий. Молчит долгие несколько минут под звуки шмыгающего носа и задаёт вопрос:              — Почему ты мне не рассказал, что они продолжают над тобой издеваться?              — Они меня не трогают. Только говорят.              — Это не имеет значения.              — Имеет. — Брыкаешься. — Ты не запретишь им говорить. Это люди: они любят чесать языками.              Ответа не поступает. Вместо него плотно стиснутые зубы и, похоже, молчаливое признание, что ты прав.              — Прости… Я не должен был плакать, просто все эти гадкие слова… — Складываешь буквы в извинения, а следом хочешь сменить алфавит на цифры и посчитать секунды до его ответа.              Их две, не больше. Чонгук реагирует сразу же. Мгновенно. Тут же. Молнией в дерево растущего предложения:              — Скажи, чем я могу помочь?              — Просто будь рядом. Я должен справиться с этим сам. — Лопается печать; правда стелется коврами разношëрстной искренности. — Я должен стать сильнее, чем есть сейчас. Сделать всё возможное, чтобы полюбить себя и перестать верить в то, что они говорят. Только тогда это прекратится.              — Хорошо, малыш. — И правда хорошо. Хорошо же? — Ты уже сильный, но я всегда рядом, чтобы помочь тебе стать ещё сильнее. Я люблю тебя.              Король не издаёт законов, призывающих тебя стать сильнее, не приказывает — боится разрушить доверие.              Он спрашивает. Выходит на диалог. Рискует. И встречается с успехом.              — Я знаю, я чувствую это. Я тоже люблю тебя.              У слова «влюблённые» ударная буква «ё». Знаешь, что это значит? Влюблённые — ёрзающие, ёрничающие, ёжащиеся. Немного даже ёжики: прячут себя под иголками, опасаясь открываться.              Знаешь, что ещё я заметил? У слова «влюблённые» много однокоренных. Любование, сластолюбие, любвеобильность, влюбчивость, любимец, любимчик, любомудрие.              Знаешь, что их объединяет? Любовь. А в твоём случае у любви ещё одно однокоренное слово — Чон-гук. Имя с прямой чертой из сотканной преданности. Твоё любимое.              Любовь подтверждается сразу же. Свитер летит на пол. Брюки в сторону. Бельё следом. Поцелуи. По нарастающей от нежных к жадным, голодным, ненасытным. Следом запахи и образы. Согнутые колени, медленные толчки. Стоны в подушку, стоны в губы, стоны в уши. Стоны. Стоны. Стоны. Шёпот. Комплименты. Признания на грани рвущихся выдохов. Жидкости. Тебя берут. Тебе отдаются. Тебя продолжают принимать любым.              Той ночью любовь продолжается на кухне, когда Чонгук лукаво улыбается и спрашивает:              — Хочешь черешню?              Соглашайся, кивай.              — Не хочу.              Не похоже на кивок. Да. Присмотрелся. Всё ещё не похоже. Кивок — это сверху вниз. Движением головы слева направо выражается отрицание. Тебе нельзя. Забудь эти действия.              — А из моего рта?              Соглашайся, кивай.              — Хочу просто твой рот без черешни.              Всё ещё не похоже на кивок. Только на то, что выпендриваешься. Какой наглый стал. Разбаловали. Это воспитание монархов.              — Но она уже там. — Чонгук перекатывает ягоду на языке. — Хочешь мои губы — придётся съесть её.              Твой король не издаёт законов, приказывающих тебе стать сильнее, потому что ты ему не фаворит.              Партнёр. Равный ему правитель. Его человек.              И ты забираешь всё: и губы, и ягоду. Ощущаешь на языке сладость. Возможно, ещё не понимаешь, но тебя уже учат соответствовать. Ты же хотел, правда? Вперёд! Время пришло. Только вот соответствовать учат не в красоте, не в весе, даже не в харизме. В любви к себе соответствовать учат. Ты в этом новичок ещё, но всё впереди. За обучение берутся опытные руки. Тебе остаётся не прогуливать пары, записывать лекции и быть послушным. Справишься?              Я почти два года смотрю за тобой в оба. Держу уши востро. Начеку. Наблюдаю бдительно. Я всё вижу. Это все хронология прошлого. Теперь расскажу, что происходит в настоящем.              Мы же всё ещё тут, в запахе хвои и в нескольких часах до завершения твоего дня рождения. Чонгук задерживается на работе, а ты валяешься на кровати в его квартире, разбирая поздравительные открытки. Эта старая британская традиция до сих пор кажется слишком вычурной и странной.              Юнги присылает однотонную чёрную картонку с каллиграфично выведенными буквами: «С днём рождения, Ким Тэхён. Будь счастлив!». Он предпочитает поздравлять лично, а на всё остальное благополучно чихать хотел. Это слишком в стиле правой руки Деревни дураков.              А вот левая постоянно действует хаотично, своевольно и сама по себе. Вот и сейчас: распаковываешь конверт от Джина, а оттуда вываливается целый рой наклеек, разноцветных бантов, сосательных конфет, по форме напоминающих мужской половой орган, и прочее добро. Со всем этим в придачу идёт открытка, на обложке которой нарисована зебра. Её полосы раскрашены в цвета радуги, а поверх рисунка красуется аляпистая надпись корявым почерком: «Пусть в твоей жизни не будет чёрных полос. Только гейские, радужные в смысле». И ниже: «P.S. конфеты делал сам. Выкинешь — попрошу Чонгука засунуть в тебя уже не конфеты». Вот это самое страшное. Раскрывая открытку, вздрагиваешь: она оказывается музыкальной, сделанной, очевидно, на заказ, потому что роботизированный кукольный голос мило напевает: «Вот это да! Какой сюрприз! Какой совпадение! Хотелось выпить, закусить — и БАЦ! Твой день рождения!» Ты вздыхаешь. Этот человек не меняется.              Следующая открытка нежная, тоже однотонная, с сиреневым бантиком и тёплой фразой: «Чтобы быть счастливым, достаточно просто быть рядом с тобой». С Чимином вы сближаетесь больше всех, поэтому и подарки от него важные, драгоценные, а картонки не монотонные или смешные — они с особенным подходом, с трепетными и дорогими твоему сердцу словами. Этот человек поддерживает тебя последние года три не меньше самого Чонгука, помогает выстраивать правильный рацион, приобретает парные абонементы в спортзал и показывает, как это — любить себя просто так. Любого. Если у вас с Чонгуком Деревня дураков, то Чимин в ней одно из ключевых звеньев системы, он первый заместитель короля по делам внешнего устройства. А ещё уполномоченный по правам человека. Правда, одного единственного — тебя.              Сегодня вы уже виделись. Он завалился на порог, стоило Чонгуку поцеловать тебя в нос и оставить вторую часть кровати пустой. Твой король выбрал педагогический, поступил без тех проблем, что ты ему сцеживал своими нравоучениями, и теперь работает преподавателем корейского в специализированной школе с уклоном на языки. Солидный. Жёлтые свитшоты заменяются чёрными костюмами, водолазками и брюками. Сексуальность выходит на новый уровень, и тебе каждый раз тяжело на него смотреть: давит в висках и штанах. В это утро тоже без исключений, но желаемый секс прерывается настойчивым звонком в дверь и незваным гостем.              — С днём рождения, моя малютка! — кровать не остывает. Одно тело заменяется другим в грязной уличной одежде, наваливается на тебя сверху и расцеловывает щёки.              Что я там говорил про Чимина? Что он нелюдимый, молчаливый, но с Юнги становится нежным? Забудь всё. Я ошибался. С Юнги фикция и обычные отношения, у них там просто любовь без всяких ремарок. Вот с тобой он становится по-настоящему чокнутым и теряет голову.              Чонгук только улыбается вам двоим, глазами передаёт все несбалансированные чувства и переполняющую его заботу, шепчет: «Увидимся вечером», — почти неслышно, на грани выдоха, но ты разбираешь каждую букву. Уже по нему скучаешь.              Начинать День рождения с Чимином уже традиция, делаете так четвёртый год. Ваша дружба вообще странно начинается. Ты и не ожидал, но вот, после очередной тусовки у Юнги ты зависаешь в своих мыслях, пока Чонгук снова играет роль бармена и готовит напитки уже без тебя и поцелуев. В тот день Чимин не следует за Юнги в комнату на «показ его работ». Нет. Всё иначе. Он подсаживается к тебе, закидывая ногу на диван, сгибая в колене. На нём драные джинсы, открывающие красивые худые ноги. Заглядываешься на них, скользишь выше, на бёдра, ещё выше, к торчащим из-под футболки ключицам, и останавливаешься на лице. Вынужден признать: парень весь точёный, грациозный, переливающийся в неоновой подсветке, блестящий, ослепительный. Чимин красивый. Ты поджимаешь губы.              — Будешь пиво? — он протягивает тебе бутылку, но ты не успеваешь ответить, как рука исчезает. — Блин, прости, забыл, что ты ещё малютка.              — Я не малютка! И мне уже здесь наливали, — надуваешь щёки. — Я даже сам готовил напитки.              Напоминаешь. Даже пальцем тычешь в грудь, мол, а я! Да вот я! Чимин ставит локоть на колено, укладывает на ладонь свою голову и смеëтся. Низкий, хриплый тембр окутывает всего тебя полностью, огни интимно-красного, спокойного синего, кричащего зелёного расцветают зайчиками в чужих волосах, играются с ними, прячась в корнях, и скользят по руке, когда Чимин откидывает голову, пропуская пряди сквозь пальцы.              — Малютке доверили алкоголь? — он щурится, подтрунивает над тобой, продолжая наблюдать за твоими краснеющими щеками.              Ты хочешь сказать многое. Громко. Чётко. Прямо. Но выдавливать из себя воздух под таким вниманием искрящихся глаз становится невыносимо, что уж говорить про слова. Чимин ослепительный, умеющий себя подать, яркий и громкий в звенящей тишине. Чимин харизматично красивый, и ты мечтаешь быть таким же.              В тот день он доверяет тебе не только бутылку пива, воруя обещание не говорить папе, но и что-то большее. Приоткрывает завесу своей личности совсем немного, но ты видишь её по-новому увлекательной. Чимин расцветает. Только для тебя. Для себя-то он уже давно цветëт.              Когда вы сближаетесь, его Хранитель воспоминаний показывает тебе чужую жизнь, похожую на твою.              Нелюбовь к себе.              Расстройство пищевого поведения.              Травля.              Идентичность и похожесть вываливается чужими воспоминаниями тебе в руки, и ты понимаешь, насколько вы одинаковы. Однако различие у вас всё-таки присутствует. Одно важное. Чимин уже справился, а тебе ещё только предстоит начать борьбу с собственными чудовищами в голове. Рыцарей в твоём окружении становится вдвое больше. Что ж, перспективность успеха умножается в масштабах. Мне нравится этот новый друг.              Традиция праздновать вместе подкрадывается незаметно. В твои семнадцать он приносит черничный бисквит и показывает, как это — наслаждаться каждым укусом. Не просто есть, не просто питаться правильно, а любить еду. И ты пробуешь снова. На языке впервые чувствуется сладость, внутри растекается патока. Король Деревни дураков возвращает тебе возможность есть, а заместитель короля Пак Чимин прививает желание.              Сегодня ежегодные посиделки повторяются: вы проводите вместе половину дня, обнимаетесь, едите принесённый им фруктовый кекс, готовите еду к праздничному столу, и ты даже заранее получаешь от него подарок — красивую подвеску, сделанную своими руками и ту самую открытку, которую сейчас мягко поглаживаешь пальцами. В середине дня друг исчезает, обещая вернуться вечером к назначенному времени.              Это не все твои друзья. Ещё, конечно, не обходится без Хосока, который показывает на картонке свои безупречные навыки корейского. Бумага пестрит хангылем, и тебе приходится вспоминать давно позабытый язык. Что-то сразу бросается в глаза.               «С Днём рождения!»              За остальным приходится лезть в переводчик, и ты задыхаешься от возмущения. Из вырезанного разноцветного картона по буквам собирается фраза: «Дальше только очко, братишка. Добро пожаловать во взрослую жизнь!» Вопиющее слово подчёркнуто несколько раз жирными линиями. Двойной подтекст быстро сопровождается ещё одним шумным выдохом. Этот человек тоже не меняется.              Среди всего вороха находится и письмо от Намджуна, и целая запечатанная коробка от матери Чонгука, тяжёлая и массивная. Когда вас познакомили, ты чуть на тот свет не отошёл, честно, я думал, что ты прямо там на стуле и умрёшь от волнения. Но благо всё обошлось. Раньше был обделён вниманием, а теперь смотри, получаешь любовь и подарки. Красота!              Что насчёт представителя Правительства Деревни дураков Ким Намджуна и матери самого короля, то всё ясно, а что с твоими родственными связями? Молчишь? Признаваться не хочешь? Не скажешь ты — скажу я: как же так? Чонгук тебя и в жизнь, и в сердце, и в душу, и в постель пустил, а ты? Не хочешь близких людей между собой свести носами? Что же они все друг про друга через сплетни узнают? Район маленький, ушки у всех большие, языки длинные — вот и шепчутся между собой. Так и получается, что, прежде чем прийти в руки, информация десять ртов проходит. Вот и у них так. Заочно знакомы, а лично — не представилось возможности. Вернее, ты её не предоставил. Некрасиво, не находишь?              У тебя в ответ свои оправдания: не был готов, не был уверен, что отец отнесётся спокойно, поэтому обсуждал с ним Чонгука постепенно, открывал ваши отношения по частям. Оказалось всё просто: родитель отнёсся спокойно, даже заинтересованно, захотел познакомиться с тем, кто тебя так отчаянно тебя защищал, и поблагодарить, но ты распахнул глаза и запахнул для него эту возможность. Дал обещание: «Когда придёт время». Своему человеку продублировал то же самое. Так когда же придёт время?              На такие вопросы в этой квартире мне не отвечают. Да и в принципе, где бы я ни спросил: здесь, когда остаёшься ночевать; у себя дома; в университете международных отношений, пока сидишь на лекциях, а внутри витаешь в мыслях; на улице — всегда в ответ ти-ши-на. Иногда небрежный взмах рукой и стучание по голове. Проблемы так не выбрасываются, представляешь? Их нужно решать. Ре-шать. По слогам, чтобы до тебя дошло. Пора бы учиться. Очко же не за горизонтом, забыл? А это взрослая жизнь. Слово «взрослая» тоже пора выучить.              Но ты снова отмахиваешься от моих наставлений. Расставляешь тарелки и бокалы, раскладываешь салфетки и сервируешь стол, играя в переглядки с настенными часами. Общий сбор по поводу празднования твоего юбилея в восемь часов. На электронном механизме без сорока минут время встречи. Чонгук задерживается, предупреждая об этом в сообщении, и ты начинаешь без него.              Великобритания — твоя страна на все сто процентов и двадцать лет. В отличие от родителей, ты здесь родился и рос. Корни хоть и корейские, но плотно пробрались в землю и проросли хвойными деревьями, а значит, и традиции тоже глубоко внутри. Менталитет туда же, в кучу. А он таков: если ты британец, домой всякий сброд не тащишь. Только близких. Вот и сегодня, в особенный день, с тобой только четыре знатные персоны из Деревни дураков и один равный тебе владелец общего государства. Отец предложил встретиться на своей территории, пожелал культурно отдохнуть и много не пить.              Наставление «много не пить» теряется в грохоте бьющихся бутылок спиртного, когда Чонгук вваливается в проём, попутно тормозя входную дверь носком своих ботинок, и ставит пакеты на пол. Сегодня вы напьётесь, и мне опять будет стыдно…              Он выбирается из верхней одежды, отряхивает воротник кашемирового пальто и несколько раз топает ногами, стряхивая снег с ботинок на резиновый коврик в прихожей.              — Привет, малыш. — Тебя крепко стискивают в объятиях и целуют, показывают, как сильно соскучились. — На улице холодно, ужас. — Морщатся, прячут нос возле горячей шеи.              — Холодно! — Пытаешься уворачиваться, но Чонгук блокирует движения в кольце своих рук, не позволяя сделать ни шага. — Пусти-и-и, — стонешь, наигранно вырываясь, когда на самом деле сдаёшься ледяному парню и отдаёшь всё своё тепло.              — Холодно на улице, Тэхён. Пожалей меня, там так холодно-о-о. — Твои слова в ответ пародируют, хнычут притворно, а затем опять ныряют в то же укромное место у ключиц и оставляют аккуратный укус. — Тебе меня совсем не жалко? — бормочут туда же, обдавая согретым дыханием кожу. — Вот кто заставляет своих подчинённых работать за день до кануна нового года? Несправедливо. Ты должен меня пожалеть, Ким Тэхён! Я заслуживаю любви и ласки.              Мурашки разгоняются от температуры выдыхаемого воздуха. Становится жарко.              — Давай я подарю их тебе не в дверях, идём.              В дверях вам всё-таки интересно. Иначе как объяснить, что вы собираете каждую. Чонгук прижимает тебя к той, что между прихожей и гостиной, нагло вторгается в рот, забирая очередной поцелуй: уже настойчивый, долгий и мокрый. Стонешь от него и сжимаешь кулаки, отгоняя возбуждение. Он продолжает завоевание на кухне: там ты получаешь засос на шее и горячий язык во рту, изучающий и настроенный серьёзно. На стул ты забираешься уже с трясущимися ногами и сбитым дыханием. Когда он хочет продолжить начатое, вскидываешь руку вверх и шепчешь:              — Стоп. — Призываешь к разумности. — Гости придут через… — Взгляд дёргается к часам и возвращается назад. — Через пять минут, если… — Ещё один глоток воздуха. — Если не опоздают.              — Напомни, зачем мы их позвали? Могли бы провести это время вдвоём.              И то верно… Было бы поспокойнее, чем с этими детьми. Вместо криков — стоны. Их я бы смог выдержать. Стоны лучше, чем последствия ваших тусовок…              — Потому что они наши друзья и мы давно не виделись?              Действительно, и такое бывает. Все теперь занятые. Важные. У кого-то бизнес: популярность онлайн-магазинчика бижутерии Пак Чимина растёт не по дням, а по часам; у кого-то побег от этого бизнеса — Джин, привет! А чего стоит вечно занятой, уже довольно известный в Британии Мин Юнги, запирающийся в своей берлоге на целые недели и рисующий. Творец без желания социализироваться. Хосок, кроме как на корейском, больше ни на каком языке не разговаривает — профессиональная деформация всех преподавателей. Чонгук тоже гуляет в языках, но с тобой общается на привычном тебе английском. В общем, дурдом. Встречаетесь теперь только по праздникам. Буквально!              — Не сильно-то и хотелось…              Чонгук врёт, конечно, очень хотелось. На лице всё написано. Соскучился по своему народу.              — Что ты купил? — Уже тянешься к пакетам, но любопытству не дают раскрыться. Чонгук забирает продукты раньше, пряча их за спиной, опускает голову и тихо мямлит под нос:              — Не смотри, я сам разберу их, а ты… — Причину придумывать не приходится: звонок в дверь предлагает продолжение реплики. — А ты иди открывай дверь и встречай гостей.              Ты догадливый, улыбаешься, оставляя его одного, и спешишь в прихожую. Гости собираются как по часам, но исключения же придуманы не только для языковых правил. Постоянные отступления от времени — дурная привычка Хосока. Уже не возмущаешься, давно привык. Да и все, в принципе, тоже, поэтому, когда трое друзей вваливаются на порог, реплики повторяются уже раз в сотый:              — А этот где? — спрашиваешь на автомате.              — Крылатый чистит перья, ставлю стерлинг и пачку сигарет, что он приедет к полуночи. — Юнги недовольно стряхивает с перчаток последствия метели и снимает шапку. — Погода дерьмо.              У Хосока татуировка ворона на затылке — отсюда и кличка появилась. А ещё у него ОКР на чистоту и гиперфиксация на своём внешнем виде: из дома ни ногой, пока одежда не будет постирана и выглажена, а ботинки не вычищены до блеска. Вся Британия ловит новый культ на мятые шмотки, а он — «исключение». Ну впрочем, у каждого свои тараканы, его воняют кремом для обуви и блестят после недешёвого средства.              — Зато красиво. Хлопья ты видел какие? Отпа-а-ад. — А вот это уже Пак Чимин, от которого ещё пыль не вернулась на свои места. Рвётся ураганом вперёд, неаккуратно сбрасывая с себя зимние кроссовки, и облепляет тебя хуже тающего снега. — Малю-ю-ютка. — Снова расцеловывает твои щёки и делает то же самое, что и Чонгук десятью минутами ранее: кормит тебя холодом своей куртки. — Я принёс нам текилу. Мы должны сегодня напиться!              О нет. Только не текила… Было дело однажды, в кошмарах теперь снится. А у Хранителей, в частности у меня, до появления тебя и Пак Чимина не было кошмаров!              — Так, а ну-ка свалите, дайте посмотреть на него! — Этот голос ты не слышал дольше всех, так разговаривают сыновья крупных политиков, напоминаю. Вот такой у них лексикон. — Ну здрасьте, именинничек. — Джин оглядывает тебя снизу вверх, довольно улыбаясь. — Вот так выросла детина. Ещё вчера малолеткой был, а щас посмотрите, каков красавец.              Ужас. Это точно сын политика? Вспоминаешь его «подарочек» с открыткой, и всё становится на свои места.              — Расту на твоих конфетках, — дерзишь ему.              В теме только вы, остальные вопросительно смотрят, переглядываются, Чимин даже открывает рот, вероятно, чтобы спросить, но остаётся перебитым Юнги. Ему точно надоедает эта забастовка движений:              — Ну чё в дверях встали? Двигаемся, не создаём пробок. — Он подталкивает Чимина в сторону гостиной, и тот послушно шагает, не забывая ухватить самого Юнги за локоть, чтобы скрестить руки.              — Чонгук, мы принесли текилу! — Голос Чимина слышится отдалённо, по мере шагов растворяется в остальных комнатах.              — А ну-ка покрутись. — Джин вешает болоньевую куртку на вешалку и передаёт в твои руки. В отличие от Чимина, в нём больше уважения к чужому дому: обувь аккуратно ставится на полку. А ещё в нём есть отличный друг, иначе как объяснить то, что на эту же полку приземляются и чужие кроссовки. Правда, без нотации не обходится. — Вот же хрюндель. Хосок бы увидел — умом тронулся. — Он дожидается, пока одежда будет убрана в шкаф, и повторяет настойчивее. — Покрутись — кому говорю? Дай посмотреть на тебя!              Вроде старший из всех вас, а всё равно несносный ребёнок. Делаешь то, что просят, и по итогу получаешь одобрительные похлопывания по спине.              — Похудел сильно. Ты вообще ешь?              Джин, разумеется, неглупый: не зря же при должности в Деревне дураков, так ещё и левая рука монарха. Он много знает, но искусно скрывает, насколько много. Открывает не всё, но даже так понятно: знает он достаточно. Отсюда и этот обеспокоенный взгляд, которым он на тебя смотрит.              — Пять раз в день, как по часам. — Отшучиваешься, однако Джин продолжает внимательно изучать твоё тело, бегает глазами по лицу, ищет признаки нездоровости — не находит, но и так быстро не сдаётся. Ему нужен правдивый ответ, и ты помогаешь ему. — Шучу, но я правда ем. Всё хорошо, честно. — Киваешь в подтверждение своих же слов. — Сегодня Чим притащил ягодный кекс, и мы умяли его вдвоём.              Тебе в ответ молчат с несколько секунд, анализируют: врёшь или нет — и в конце концов сдаются, мягко улыбаясь.              — В следующий раз вместо леденцов пришлю тебе торт.              Только выпечки в виде чле… В виде полового органа не хватало! Ты обречённо усмехаешься.              — Мне хватит леденцов, — отвечаешь, направляясь к компании друзей.              — Варить их было сложно, я весь стол уляпал, но в итоге они вышли вкусные. — Джин двигается следом, и слова летят тебе в спину.              — Ты их пробовал? — усмехаешься.              — Конечно пробовал! Они отменные! Так что соси с удовольствием.              Эта реплика произносится уже на кухне, в момент затихшей дискуссии, поэтому сразу после неё следуют несколько новых, все разные, и звучат практически одновременно:              — Что?! — Ну, это громкое недоумение от Чонгука — кто ещё мог по-другому отреагировать?              — Сосать он умеет, я как-то раз спраши… — Чимин даже договорить не успевает.              — Заткнись! — ты его перебиваешь.              Юнги в этой ситуации плевать на то, кто кому сосёт и о чём вообще речь. Он бросает на вас безразличный взгляд и возвращается к дискуссии:              — Демократия в реалиях современности самый оптимальный выбор. Подчиняться мнению одного человека — очень странное дерьмо. Нужна система сдержек и противовесов, иначе, если её нет, по итогу выходит какая-то хуйня.              Тебе даже не надо смотреть, чтобы понять, кому это адресовано.              — Монархия всегда была впереди демократии, да даже взять Арабские монархии или Норвегию: у той лучшие показатели по экономике в мире. Или Дания: она в рейтинге стран по процветанию на первом месте. А там конституционная монархия. — Представитель этой самой «монархии» сейчас стоит у кухонного гарнитура и усердно втирает своё мнение другому «политику», не менее озабоченному такими темами разговоров.              — И представительная демократия, Чонгук, не забывай о ней, — возражает Юнги в ответ.              Вот о чём я говорю, когда имею в виду, что вам нельзя пить. Это вы ещё трезвые, а что потом начнётся? Я не хочу участвовать в этой тусовке — как выйти из игры?              — Бля-я-ять, парни, только не о политике. — Чимин стонет, садясь на стул. — Я не вынесу больше ни слова о ваших монархиях и демократиях. Скукота. Поболтаете об этом потом, окей?              — Сегодня никакой политики, — отрезает Джин. — У меня уже триггер на неё.              — Кстати, как папа поживает? — прилетает ему следом от того же ярого защитника демократии. — Ещё не утянул тебя в бюрократию?              Это звучит беззлобно: Юнги не намерен обижать, знает не понаслышке, что такое, когда родители против твоих увлечений и пытаются тебя дрессировать. Только в случае Джина всё запущеннее: ему приходится подчиняться. Все забастовки и яркие протесты непослушания — фикция для собственного удовольствия. Чтобы стало легче.              — Кстати, о бюрократии, вот в монархической системе управления…              — Чонгук! — прилетает сверх твоего ещё и от Чимина.              Весёлое начало. Цирк. Почему животные не в клетках? Шучу-шучу. Улыбнись.              — Ладно-ладно, чё вы сразу в штыки-то всё? — Тот поднимает руки вверх и показывает, что сдаётся. — Давайте просто повеселимся.              Давайте пошевеливайтесь, детки!              — Что сегодня на ужин? — Чимин хочет признания, выпрашивает комплимент, иначе зачем принёсся сегодня в такую рань, для чего помогал на кухне? Ну пытался, вернее. Да ладно, чего я мелочусь-то, вы оба «пытались», если это можно назвать попытками.              — То, что ты притащил из дома, — намекает Чонгук. Британия не Корея, откуда Чимин переехал в свои семнадцать из-за работы родителей. Здесь либо всё сам принесёшь, либо останешься голодным. Никакой широкой души, так сказать. — Ты же пришёл не с пустыми руками?              — Обижаешь, хён. — Непривычное официальное обращение слетает с языка Чимина, но вы почти не уделяете этому внимания, а если кто и замечает, то просто не реагирует. Попытаешься поправить его, объясняя тем, что такие слова в Британии не используются — всё чревато обернуться плохим исходом: Чимин загрустит. Ностальгию никто не отменял, ему всё ещё непривычно находиться среди новых устоев и порядков. — Мы принесли барбекю!              О нет, это будет та ещё дрянь, заклинаю…              — Но готовить его он заставил меня, — морщится недовольно Юнги. Эта эмоция тоже напускная. Просто прикрытие плюшевых сердечек, прячущихся за карим пигментом.              Фух, вы ещё поживёте. Конечно, днём два кулинара чуть не разнесли кухню и приготовили всё же пиццу с несдобными закусками, но традиции и правила никто не отменял.              — Я принёс джин. — Так звучит сама оригинальность Ким Сокджина. Он вытаскивает из рюкзака бутылку и ставит на стол. — Ну и томатных снеков захватил.              — Респект. — Юнги оживает. Ненадолго: его хватает на благодарное лицо и очень активное рукопожатие.              — Хосок скоро вообще? Мы его ждём?              — Ставлю стерлинг, что он появится в течение часа. — Чимин делает ставку наперекор Юнги.              — Я своей ставки не меняю. Он завалится после полуночи.              Ты выкладываешь вашу стряпню на тарелки под разгорающийся спор и теперь тоже раздумываешь: во сколько Хосок решит наведаться? Гости уваливаются на стулья, не мешая тебе проявлять гостеприимность, а Чонгук подбирается ближе, прижимается со спины, обнимая за талию, и зарывается носом в макушку, вдыхая запах своего кондиционера для волос. А потом ты чувствуешь ветер дыхания. Потоки поцелуев слетаются туда же, в затылок. Шёпот накрывает сверху:              — Это выглядит вкусно.              Ложь тобой не проглатывается.              — Смешно. Лучше бы вы спорили на то, что это есть невозможно.              — Выглядит не так плохо, как ты говоришь. — Чонгук спешит исправиться.              Руки гуляют по твоей парадной униформе, обводят каждый участок вслепую, хорошо ориентируясь по памяти. Воздух становится отравленным, им не дышится — просто не получается, причиной всему повторный поцелуй, медленный, с языком, облизывающим кожу, и обжигающие прикосновения под свитером. Чонгук поглаживает пальцем кожу живота, и ты сжимаешь столешницу, чтобы не застонать. Стонать нужно наедине, а здесь вас люди ждут!              В висках раскаты грома, а снаружи хлопья снега под горячими ладонями тают, заливаются внутрь, растекаясь теплом, стягивая возбуждение к животу. И ниже, ниже. Размыкаешь пересохшие губы и смачиваешь их слюной.              — Прекрати.              День прячется за горизонт. Не печёт. Не греет отпечатками солнечных лучей, не разносит температуру по коже. Тогда почему тебе так горячо? Ещё не начинал пить, а внутри хмельная лихорадка от гуляющих рук на теле.              — А что я делаю? — Чувствуешь, как возбуждение не просто льётся — стягивается колючей проволокой, царапая баки удушающей сдержанности.              Выбрали время и место, конечно. Приступ разумности стекает к губам, узурпирует их, заставляя разжаться и произнести то, что сердцу и нахлынувшему желанию совсем не хочется:              — Соблазняешь меня. Прекрати.              — Я не могу. Ты слишком красивый. — Признание сопровождается действием: чувствуешь, как тебя клюют в плечо носом и делают полшага назад. Свитер возвращается на место. Руки ложатся ободком сверху.              — …будут? — Вас нагло отвлекает самый шумный из компании: за плечом Чонгука натыкаешься на его взгляд и пытаешься вспомнить, о чём тебя спросили. Чимин опирается подбородком на колено и не подаёт вида, что заметил.              А что он заметил? Неважно. Потом. Сейчас волнует другое: что он спросил? Что там вспоминать, если ты всё прослушал?              — А, что? — Пелена перед глазами спадает иллюзорным занавесом. Возвращаются звуки, концентрированные запахи чужих одеколонов и лица.              — Говорю, кормить нас будут?              — Да, конечно, сейчас… — Лепечешь, отстраняясь от Чонгука, и начинаешь ускоренно возиться с тарелками, наполняя их барбекю, пиццей и прочими закусками.              Вот с этого начинается грандиозная попойка. Пересказывать всё не хочу, дурости в вас хватает. Расскажу отрывками самые приличные моменты.              Давай помотаем?              Веером по прядям руки Чимина рассыпают комплименты — это неприятно. Не любишь, когда трогают волосы, только Чонгуку позволяешь. Он приручил тебя, ему можно. Остальным — запрет. Откидываешь голову в сторону и скалишься — а вот это в тебе алкоголь говорит. Трезвым на друзей не рычишь.              За столом баталия словесных вспышек. Деловитые разговоры сменяются трепетными, вспыхивают реками откровений, когда Джин исповедуется в вашей новой святыне. Эта квартира будто и создана для сакральных целей: говорить о том, что на душе.              — Я хочу сделать Кейт предложение. — Голос новый, разрезанный на вздрагивающие интонации и скатывающийся к хрипловатому, не свойственному этому чудику тембру. — Что думаете?              Гул смолкает тут же, тишина липнет к коже и хлещет температурой нервозности по щекам. Горячей лавой стекает в рот, сглатывается, и на замену ей приходит серьёзный вопрос. Чей? Разве не слышишь? Твой же. Это ты спрашиваешь.              — Ты уверен?              — Абсолютно. — А вот это уже снова его. — Кажется, я попал. — Нервный смешок разбивается об следующую за ним ухмылку. — Знаю, что мне всего двадцать два и впереди вся жизнь, но сейчас я думаю, что хочу провести её с ней. — Появляется шёпот, он слышится почти за кулисами, как если бы актёры не выходили на сцену и вам пришлось бы подсаживаться ближе. — Я люблю её.              Любит. Сказал с поразительной лёгкостью. Выпустил всё наружу, будто не чувства это, а насекомые. Выпорхнули, чтобы облететь каждого и шелестеть крыльями в ушах. Л ю б и т. Потрясающе же! Чистая благодать. Счастье. Чудо. Когда свадьба? Меня позовут? Ах да, я же и так всегда в комплекте с тобой.              — Ого… — Звучит не на саркастичный манер, Чонгук искренне удивлён. — Это довольно неожиданно. Это точно ты? Что с тобой сделала любовь? Он искренне смеётся, прежде чем добавить: — В любом случае я рад за тебя, друг. Сделай так, как считаешь нужным, а мы будем всегда рядом и поддержим. Да, парни?              Три положительных послушных кивка подтверждают озвученные слова.              — О чём вопрос? Если ты счастлив, то мы тоже. — Юнги поднимает бокал.              Рядом с ним Чимин ластится к тёплому боку, двигает стул вплотную к его и почти перебирается на коленки. Его в характерной для Юнги собственнической привычке притягивают за талию и целуют в висок.              — Спасибо, ребят. — Глаза по другую сторону стола яркие, горят светодиодными лентами, мерцают от скапливающейся влаги. — Для меня это очень важно, вы даже не можете представить насколько. Мне ещё предстоит разговор с отцом, так что ваша поддержка точно понадобится, иначе я сойду с ума. Будет тяжело, но я всё обдумал и решил. Я готов.              — Тогда и мы готовы. — Чимин улыбается. Уверенным кивком головы даёт понять: они точно с Джином до конца. — Давайте выпьем. За наших малютку Тэхён-и и без пяти минут женатика Ким Сокджина!              Твоё напускное недовольство звенело-звенело, а теперь стихло. Приглушилось столкновением бокалов и шипением открываемого пива.              — Господи, да когда же ты перестанешь меня так называть. Говнюк… — бубнишь себе под нос, туда же и улыбаешься. Это всё неважно. Внутри скручивает спиралями размякшей сентиментальности. Смаргиваешь подступающие слёзы. Сейчас ты счастлив.              Делаешь глоток. И ещё. Снова. Выпиваешь бокал. Может, остановишься?              — Чимин, неси текилу.              — Ну наконец-то!              Тебе двадцать. Юбилей. Башню сносит. Конечно, ты не останавливаешься. Пьяные вскрики, дышишь заполошно, стоишь почти ровно, сердце гонит кровь, а руки борются с нераскручивающейся крышкой той же текилы.              — Врубите музыку. — Оттенки воспоминаний собираются в пазл: часть картинки на волосах Джина — они бликуют от цветовых переглядок гирлянд; другая — на его мимике, иллюстрирует её развязность, когда он затевает глупую, пьяную импровизацию поздравительной мелодии, напевая невпопад «С Днём рождения, Тэхён!» и хлопая в ладоши. — Только не давайте выбирать музыку Юнги, а то опять будем половину вечера слушать Эминема.              — Это неумолимая классика, у тебя отсутствует вкус. — Возражают ему тут же, бросаясь защищать кумира детства.              — А у тебя пределы допустимого. — Глаза не уши, они не слушают — только закатываются, пока руки подносят бокал к губам, и Джин делает несколько глотков. — Одна-две куда ни шло, но не в запой альбомами же.              — Я поставлю своё. — Чонгук прекращает споры, подключая телефон к колонке.              — О-о-о, да здравствует вечер депрессии. — Со стороны слышится разочарованный вздох твоего лучшего собутыльника. Прежде чем откинуться спиной на грудь Юнги, Чимин кидает в сторону вызвавшегося добровольца подиджеить виноградину. Та стреляет по мишени из грудной клетки прямо в яблочко. — Давай только весёлое.              В это время Хосок присылает сообщение.       Арлекино:       Прости, Тэ, я задержусь.       22:03       

Жду!

22:03

      За окном морозные трещины и набитые пакеты с продуктами в багажниках спешащих домой водителей, а у тебя тепло: не только дома, но и в сердце. В лёгких приятная среда для обновления гусеничных коконов, на ресничных шторах подсветка из спиртового концентрата и сонливый занавес. Шоты текилы заменяются джином. Рюмки не исчезают. Теперь я считаю в них. Одна. Вторая. Половина третьей. Голова кружится, в глазах архитектурной мозаикой рассыпается реальность, под ногами выдуманный танцпол, и руки Чонгука исследуют бёдра, обнимают тебя за талию, прижимают к сильному телу, собираясь накрыть покрывалом туч и выпустить сильные ветра по свитеру, чтобы освежить.              — Малыш, тебе уже хватит.              Ну наконец-то кто-то это останавливает. Тебя сажают на диван и приносят воды. Надзиратель ластится рядом и обрастает руками на теле. Так и сидите до возвращения главного пернатого существа в гнездо.              В прихожей тела стыкуются гурьбой, и ты забираешь у Хосока пальто, перехватывая одной рукой коробку с выпечкой из любимой кофейни.              — Эй, ну надо же, какие птицы к нам прилетели. — Дерзкой репликой бросается не кто иной, как Чимин, он еле стоит на ногах: успел надышаться морозным воздухом в распахнутое окно, пока Юнги курил, вот и развезло. Кстати, о Юнги. Чимин поворачивает голову вправо, прямо на него, и брызгает лучом победной усмешки. — Стерлинг мой, я же сказал, что он припрётся раньше.              Юнги сегодня по пиву и томатным снекам, почти не двигается, не танцует, не пьянеет, взгляд сосредоточенный, да и вообще у него героическое восприятие всего спиртосодержащего. Он с лёгкостью придерживает своего тусовщика за талию и, вытаскивая из кармана телефон, тычет им в чужое лицо. Заставка вспыхивает фотографией Чимина, тот довольно улыбается, рассматривая двойника в отражении стеклянного королевства. Смотрит не туда. Мимо. На время бы нужно.              — Солнце, уже полночь.              Беги, золушка, иначе карета превратится в тыкву. Пей только в следующий раз поменьше и лучше вообще ромашковый чай: он улучшает нервную систему, снижает стресс — это то, что тебе нужно.              — Что?! — Бровь Чимина дёргается вверх и возвращается на место. — Чёрт, Хосок, где ты шлялся? Я из-за тебя продул.              — Парни, да вы уже хорошие. — Надутые губы Чимина смешат только что прибывшего, и заразительный смех Хосока гремит на всю комнату. — Простите, я должен был кое с кем встретиться.              Хосок прорывается сквозь выстроенную стену тел, уворачивается от вопросов и лезет обниматься с каждым по очереди. Твоя последняя. Имениннику достаются алмазы.              — Иди сюда, мой любимчик. — Тебя заворачивают в кокон рук и сжимают как положено: кроша рёбра и не оставляя места дыханию. — С прошедшим Днём рождения! Прости ещё раз, что пришёл так поздно, мне нет оправдания, знаю, но, может, круассаны со смородиной что-то сгладят? Я люблю тебя, бро.              — Ничего страшного. — Ты и не думал обижаться. — Мне не давали скучать.              Невозможно, в принципе, было хмуриться: твои друзья превратили квартиру в караоке, кричали текст песни Imagine Dragons «Radioactive», заменяя микрофон пустой бутылкой текилы. С ними не то, что никогда не заскучаешь — с ними поедешь крышей.              В бедламе повторяющихся разговоров Хосоком выслушивается всё, вплоть до темы политики, на которую выносится повторный запрет приближения.              — Джин женится!              Новоприбывший давится джином — жидким другом, тоже тёплым и греющим, но не живым.              — Что?              — Что слышал, — продолжает Чимин. — Предлагаю выпереть его из клуба крутых парней. Он уже почти семейный человек.              — Чимин, семья — это не кольцо на пальце. — А вот это уже в Юнги включается мудрость.              — Да-да, точно. «Миллионы приходят, уходят — не в них счастье. Самым важным на свете всегда будут люди в этой комнате». Я помню, смотрел «Форсаж» вместе с тобой вообще-то.              — Я не это имел в виду, солнце…              Хосок прерывает их, сбрасывая блестящую шкуру оцепенения:              — Нет, подождите, что?.. Когда? — Глаза превращаются в круги: распахиваются, прокручивая друзей по траектории своего движения, и впиваются в того, кто стоит в стороне и отмалчивается. — Это правда? — Их обладатель поджимает губы, сглатывая осадки скапливающейся горечи и старается ровно держать плечи. Ты видишь, как они начинают дрожать, — почему ты не сказал мне?              Атмосфера стягивается концентрированной напряжённостью. Всегда искрящийся взгляд Хосока сегодня меркнет потушенными факелами. Ему не хватает керосина, чтобы гореть.              — Ты против? — У того, кто ему отвечает, прямая спина, статная осанка и безразличный взгляд. Только пальцы устраивают нервные перестукивания по столу.              — Против? — В ответ вторят словам. — Нет конечно, просто… — Хосок удивлённо смотрит на Джина, будто всё позабыл, обновился, впервые видит его и вынужден знакомиться, узнавать заново. — Я… рад… да… Я рад. — Слова подбираются к горлу, и тебе кажется, что он впервые пробует их на вкус. — Я так рад за тебя, друг, иди сюда, чёрт возьми, дай я тебя обниму.              Маска встаёт на место, срастается с лицевыми костями, только ты не слепой — эту боль распознаёшь сразу, когда-то сам её на своей шкуре испытал, да и запах у неё знакомый. Так пахнет отчаяние, и сегодня у этой боли не твоё лицо. Ты понимаешь.              Дыхание спирает, хочется сбить с себя лёгкие, бросить к ногам, растоптать и вставить на их место новые. Обновиться и вдохнуть полной грудью. А ещё хочется спрятаться, сбежать, исчезнуть. Чтобы не участвовать в этом, чтобы не смотреть, чтобы не видеть.              — Это я тут именинник вообще-то! — Ты пытаешься отмыться от крупных мурашек на руках и кишащих чудовищ в сознании. Переключаешь внимание. Гонишь лишнее. Это тебя не касается. В личное не посвящали, значит, и всё это не твоё дело. — Где моё внимание?              И ты его забираешь в полной мере. Когда задуваешь свечу на торте, загадывая желание «никогда больше не бояться быть счастливым»; когда раскачиваешься на руках друзей и подлетаешь слишком высоко, ещё раз удивляясь, насколько эта традиция тебе чужда; когда растрачиваешь последние силы и энергию на объятия и благодарности; когда принимаешь подарки и даже когда прощаешься с каждым, кто посетил вашу Деревню дураков — всегда в центре внимания ты, и только ты.              Ноги гудят, ты устал, и выпивка всё ещё не выветрилась настолько, чтобы быть живым, но сегодня и не нужно прилагать усилий: за тобой ухаживают. Набирают тёплую воду, помогают раздеться, раздеваются сами и погружают вас в ванну с пышной пеной из лопающихся пузырей. Моют голову, взмыливая пряди своим шампунем с ароматом смородины, не забывают целовать в скулы, шею, красиво дёргающийся кадык, ключицы, спину, не забывают любить и губы. На коже от касаний мурашки, внутри рубильники по местам и аварийные щиты сверкают красно-опасными сигналами. Смывая мыльную воду, Чонгук вытирает вас досуха и одевает: себя в спортивные штаны, тебя в пижаму молочного цвета, принесённую из родительского дома ещё год назад.              Стоит твоему человеку подхватить тебя на руки, сжимаешь его плечи пальцами и с секунду млеешь. На щеках брызги бордовой расцветки — такой стеснительно-трогательный при смущении, прямо милый ребёнок, выпрашивающий ласку. Не могу оторваться, картина завораживает. Уже в спальне тебя возращают на пол, сами усаживаются на кровать, широко расставляя колени, и пропускают встать между ними. Прикрывают глаза, наслаждаясь мягкими прикосновениями твоих пальцев к волосам; кожа рассыпается зёрнами наслаждения, и тебе расслабленно выдыхают:              — У меня для тебя подарок.              Загораемся мы оба. Интересно даже мне, тебе так подавно.              — Какой?              Ты уже не забитый мальчик — к подаркам привык, их принимаешь без стеснения, с открытой благодарностью и сверкающей улыбкой. Сегодня тоже. Уже готов, искушал себя весь вечер и мучался, ожидая. Пришло время. Пора собирать призы и получать награды.              Тебя отодвигают в сторону и уходят, чтобы вернуться уже с коробкой, перевязанной нелепым подарочным бантом. Это очень даже в стиле твоего короля. Чужое волнение моментально перехватывается. Оно замечается по неровно вздымающейся грудной клетке и плотно сомкнутым губам. Привыкший быть бесстрашным, уверенным и наглым, Чонгук исчезает, оставляя на своём месте пристальный, гипнотизирующий взгляд и сгорбленную осанку. А вот это уже на твоего короля совсем не похоже.              Пальцы развязывают атласную ленту и замирают вместе с молодым сердцем. То совсем сдаётся. Поначалу тебе тяжело двигаться, хочется собрать мурашки и высыпать на чужую кожу: показать, что чувствуешь. На лице — какой-то безумный коктейль эмоций, а под липнущей к глазам чёлкой — трепет ресниц и мыльные пятна мерцающего очарования. Мокрым каплям не позволено вырываться через зеркальные порталы. Оттуда дорога только для льющейся бурлящей крови к краснеющим щекам и ответной ласке.              У тебя в руках два мягких свитера с прорисовывающимися кактусами. Они очаровательные, с острыми краями. Может, это от них пальцы так колет? Да и искусанные губы тоже — всё они, приставучие растения с иглами вместо длинных прядей. Или опять бабочки задевают сенсорные системы? Что это? Откуда и почему? Так сразу не разберёшь.              — Я увидел их и подумал, что хотел бы иметь с тобой что-то такое. Общее. Только наше.              Это кактусы, Тэхён, смекаешь, о чём речь? Они на одежде. Парной. Одинаковой. Для двоих. Ты же не забыл, что вы почти моногамные женатики? Купленные свитера особенные, они демонстрируют уже не только признательность, симпатию в стиле одежды, но и взаимную принадлежность. От этой мысли в животе мерцают огни, разжигая искрами путь до солнечного сплетения. Крупная дробь сыпется по позвоночнику к талии, проникая под кожу плёнкой осознания.              Это парные свитеры. Нет, ты не понял. Это почти как кольца. Тоже парные. Это почти как подготовка. Предэпилог.              — Тебе нравится?              Нравится — неподходящее слово. У тебя лицо в оттенках экспрессиониста, контрастные контурные линии сплющивают радость на коже. Наверное, поэтому во внутренностях что-то стягивается к животу, липнет, греет жжёным сахаром, и тебя пробивает на небольшую сентиментальность; наверное, поэтому прижимаешь Чонгука к себе и, обхватывая пальцами затылок, настырно целуешь. Не говоришь — действиями показываешь, насколько тебе нравится.              Почти ахаешь, стоит мокрому языку проникнуть в твой рот.              — Боже… Ты — мой. — Громко не получается: не позволяет перебивающий бесконтрольный рык в губы и следующий за ним жадный поцелуй.              — Твой, — отвечают, скользя пальцами по бёдрам. — Конечно, твой.              — Они потрясающие.              — Примеришь?              — Только если вместе.              Спихиваешь с себя пижамный верх и шевелишь ногами к зеркалу в ванной, натягивая на плечи новый подарок.              — Смотрится отлично. — Чонгук прижимается со спины, обнимая за талию, и находит твой взгляд в зеркальном отражении. — У тебя такой красивый пр…              Комплимент, сказанный им во время первой встречи, узнаёшь мгновенно и тут же реагируешь:              — Профиль. — На чужих и моих глазах происходит прекрасное и долгожданное событие: увесисто звучит решительное согласие. Ни одной дёрганой интонации и зазубренных сомнений. Сопротивление давно в проигравших. — Да. Я знаю. — А затем ты обольстительно улыбаешься. — У меня красивый профиль. И ещё руки.              Тебя целуют в эти самые руки, уделяя каждому пальцу отдельное внимание.              — И не только руки, — шепчут у виска, оставляя почти невесомое прикосновение губами.              — Не только, — соглашаешься. — Но они лучше всего умеют показывать, как сильно я тебя люблю. — Кактусы на теле Чонгука задираются и сминаются, стоит тебе подцепить свитер и потянуть наверх, оголяя кожу.              Ты в своём уме? Когда успел сбросить градусы стыдливости и взыграть яркими красками откровенного желания? Или что это? Хочешь сказать, мне кажется?              Вау… Я не узнаю тебя, и то, что вижу, заслуживает быть последней обёрткой переродившейся сущности. Из тебя получается прекрасный новатор. Профессионал. Изменения критические и в положительной градации.              — А я думал, что эту нишу занимает твой язык. — Тебе улыбаются, облизывая пирсинг, поддаются прикосновениям, ластятся, рассыпаются золотистой пыльцой на шее и роем муравьёв по всему животу.              А ты… Эй! Что ты делаешь… Не садишься — юрко запрыгиваешь на столешницу для раковины и, обхватывая ногами чужие бёдра, притягиваешь Чонгука к себе.              — Он у меня тоже красивый. — Что говоришь, то и показываешь: льнёшь ближе и медленно облизываешь чужие губы. — Знаешь, что ещё у меня красивое?              На тебя смотрят, не отводя глаз, завораживаются и сильно прикусывают собственные губы. Отдают и власть, и контроль, и разум, и… поводья управления собой. Всё-всё в чужое владение. Душу и тело новому собственнику.              — Что? — Чонгук шепчет, двигаясь заворожённо навстречу, сокращает последние дюймы личного пространства. Чёрные глаза прячутся за веером ресниц и вновь распахиваются, как шторы перед проступающим солнцем.              — Я покажу.              Ты, играясь, показываешь. Власть и внутреннюю силу. Харизму, а сверху оболочку — уверенную кору из естественной страсти, равновесия в самооценке и взращенных убеждений. Колючий свитер безрассудно сползает на пол. Рука шагает к чужой, обхватывает за запястье и тянет танцевать на паркете собственного тела. Что, прямо так? С откручивающимися механизмами сомнений и вспыхивающими фитилями искрящейся пылкости? Ты подводишь его ладонь к своему лицу и зарываешься в неё носом, утыкаясь кончиком в линию жизни.              — У меня красивый нос, — слетает с губ уверенно, быстро, прямо как твои автозаводские настройки с вплетёнными в программу вирусами-комплексами. — И шея. — Рука резко выжатым сцеплением спотыкается об кадык. Сбрасывается к моторному сердцу, заглохнув посреди грудной клетки. — И живот… — От вспотевших пальцев горит кожа, а от пропечатанных под веками фантазий — и бёдра, и колени, и руки, и поехавшая голова. А главное, лицо всё в красных пятнах разгоняющегося возбуждения. — И…              — Колени, — тебя перебивают, скатываются дыханием за ухо, облизывая мочку и смакуя её во рту. Раскатывают по коже слетающие с губ слова, выделяя гласные. — И бёдра. — Руки вместе с твоими плавно съезжают вниз, бестактно и нагло вторгаясь на территорию пижамных брюк. — Бёдра особенно красивые. Мои любимые.              Органы внутри сжимаются: громко выдохнув, ты снова забываешь вдохнуть. Такие преданность и самоотдача впечатляют, но справляться с ними всё же стоит учиться. Открывай кислородные маршруты и спускай ноги на землю. Хватит летать без скафандра в космическом пространстве. Пора вернуться на землю и пройтись по самоконтролю.              — Я весь твой любимый.              Хах! Посмотрите, как вымахал: от плаксивого сопляка к повадкам аристократа. Каков чертёнок!              — Потрясающий. — Вместо согласия щекочущее дыхание наряду со смакующими твои рёбра губами. — Сладкий. Такой... прекрасный... самый... самый красивый.              Всё вокруг натурально. Всё, кроме твоей громко аплодирующей дыхательной системы — по нездоровым полумерам амплитудного движения признаю её негодной. Пора списывать поломку. Ты не соберёшься обратно, милый. Не пугайся. Отдавай тело дьяволу, продавай душу. Вперёд!              — Красивый, — вторишь чужим губам.              Осознание приходит знамением в твои двадцать: жизнь — организм, где всё вокруг — клетки, давно себя осознавшие, трудяги, выполняющие каждый назначенную ему функцию. Бактерии и вирусы, например. Твоя иммунная система держится благодаря первым — привет красивым рукам из Деревни дураков Мин Юнги и Ким Сокджину, — что яро противостоят вторым: например, вылавливают Джейдена с его стаей будущих уголовников и подзатыльниками да проставляемыми синяками на теле прививают немного воспитания. И помощь-то не лишняя: с ними дышится лучше.              А ещё есть бифидобактерии, милые такие, формой напоминающие слипшийся переваренный рис в кастрюле. Они что-то типа охранников с защитной функцией: заботятся о кишечнике, отвечают за пищеварение — эдакие диетологи. Одну такую милую клетку ты знаешь: она сейчас очаровательно млеет от прикосновений пальцев под колючками-защитниками на свитере, закусывает металлическое кольцо и толкается в тебя своими сильными бёдрами. Здоровее всех здоровых, ей в твоём организме очень уж нравится.              Клетки разные, их цели всегда остаются неизменными, укрепляются столбами костных тканей — помощников, — но постоянны в своих привычках. Если нужно бить и поражать — пожалуйста, такова их сущность; если не хватает защиты, то стражи порядка устанавливают баланс. Кто идёт против природы — погибает.              Ещё понимаешь другое: клетки обновляются, это неизбежно, у каждой есть свой срок службы — вечных и незаменимых нет, а значит, и обидчики всего лишь промежуточная остановка до другой, не менее важной точки обновления. Очередной этап взросления. Не одни, так другие задиры будут заражать и уничтожать изнутри, не одни, так другие помощники неустанно будут сражаться за тебя и защищать свой дом. Жизнь — организм, и этот ты, что сейчас со всем этим справляется, успешнее, чем тот, в прошлом. У него теперь крепкая обновлённая кожа, и вместо спинного щита король Деревни дураков с непробиваемым панцирем. Тебя всё устраивает.              — Тэхён. — От чужого рычания вздрагиваешь, сыпется маска ласковой кокетки, ты плавишься от прикосновений настойчивой руки у твоих взъерошенных пижамных штанов. — Я возьму тебя прямо здесь.              Здесь — это в ванной, спиной к зеркалу, на секундочку. Готов к такому?              — Всё за меня решил? — Дерзко усмехаешься и перевешиваешь своей фразой эти качели. — Так не пойдёт. Я сам отдамся тебе здесь.              Какой самостоятельный. И что это меняет? Разрешение пропадает в шумных звуках поцелуев. Прикосновения настырные. Быстрые. Как на фортепиано этюд Шопена — десятый — сплошная погоня. Непрерывные шестнадцатые ноты в стиле perpetuum mobile. Бегло. Легко. Скользко. Вечный двигатель сейчас на твоих бёдрах, спускается. Ниже, ниже, как по ступенькам. Ярд за ярдом, достигает, останавливается и… рвёт паузу, ускоряя композицию.              Тебе отдают честь на уровне возбуждения, как и принято по уставу: правой рукой, ладонью вниз с плотно сомкнутыми пальцами. В тёплом отсеке движения отрывистые, твой человек собирает все капли, распределяет по пальцам, затем по нужным местам, аккуратно проникая внутрь и растягивая. Стискиваешь лакированную поверхность столешницы и хнычешь. Ощущения неприятные уже не впервые, они тянущие, скручивающие, болезне…              Терпи! Сам же знаешь — так всегда, нужно немного подождать. Лучше посмотри, как отвлекают? Оставляют поцелуи на шее, шепчут существительные, прилагательные, глаголы — вспоминают всё, что лезет на язык. А попадает туда многое. Пот — соль. Кровь — мазок губами по твоим губам. Хватит кусаться! Речь такая, какая есть, без прикрас: со стонами и хронической зависимостью. Тебе говорят:              — Я люблю тебя.              А в глазах угадывается:              «Я люблю-люблю-люблю. Я жить без тебя не могу. Ты моё предназначение, мой выигранный бой, финишная черта, заслуженная победа, плодородная земля, кроны шелестящих деревьев, любимая территория. Ты моя аннексия, вытекающая из прошлого, согревающее кудрявое настоящее и надёжный путь в будущее. Ты суть моего существования, часть плоти, сосуд крови, экзоскелет и новая кожа. Ты — это полноценный я. Король над королём. Мои душа и тело. Моя любовь, земная и небесная. Ты моё всё».              Жарко становится сразу же, и приятно тоже: резко, взмывая температурой к обжигающей отметке.              — Не мучай, перестань сводить с ума, ты обещал мне секс, а не игры на выносливость.              О! какие слова знаешь! Секс! И не краснеешь?              — Я исправлюсь, Ваше Величество.              Тебе не терпится, напрочь срывает вентили охлаждения систем. Новый человек в тебе буйный, неспокойный и требовательный. Новый ты — бунтарь. Что ты хочешь?              — Я хочу тебя полностью, — так и произносишь. Пылко. Томно. Чуть стеснительно.              Внутри всё мокнет. Орган качает кровь, растаскивая её по кругам. Ты тоже мокнешь, Тэхён. От пота и его этой всё контролирующей руки, трогающей тебя там.              — Малыш, — зовут тебя в тишине, размешивая её сиропом льющегося хриплого дыхания и нагоняемого возбуждения. — Скажи ещё раз. — Твоему поклоннику мало, он разбивается стоном в губы, толкается пальцами внутри тебя и заставляет выпрашивать ласку, как щенок.              На такие удочки тебя не поймать. Слишком крупная рыба.              — Если ты не входишь, я ухожу.              Вот так?! Очуметь. Да что с тобой сделали? А главное, кто? Это чьё влияние? Неужели того, чьи пальцы исчезают, чтобы расправиться со шнурками на своих спортивных штанах? Того, чей свитер слетает сейчас к ногам, а за ним следуют и боксеры? Того, кто возвращается с поцелуями на твою территорию, раздвигает колени и медленно толкается в тебя бёдрами? Того, кто шепчет в твои губы:              — Ты мой.              Тот, кому ты в полубреду, зажмуриваясь от проникновения и сжимаясь вокруг, напеваешь мантрой:              — Мой-мой-мой…              Лишаешься и ума, и дара речи, и зрения. Чёрное бескрайнее полотно проявляется краской под веками, и звёзды мерцают структурами рассыпающегося искушения. В воздухе — турбулентность из-за ветров вашего дыхания. В комнате — сквозняк. Свет от люстры медно-жёлтыми вертикальными полосами сбегает на вспотевшие тела. Губы сцепляются между собой, борются за лидерство, ходят как попало, оставляя метки на коже. Это стихийное бедствие. Каторга от наслаждения. Гипервентиляция и перебои электричества. Горячо.              Тебя берут, срываясь на неконтролируемые выпады, смакуют, собирая языком капли пота, и, прежде чем увеличить ритм, разворачивают лицом к зеркалу.              — Посмотри на себя.              Ты смотришь. Не на себя. На него. Сталкиваешься с чёрными зрачками в ледяном королевстве и расплываешься, облизывая чужой профиль. Он у тебя тоже расплывается от нового толчка и прикрытых глаз. Ладонь Чонгука обхватывает твой подбородок и задирает его вверх, вторая спускается на шею.              — Посмотри, какой ты, — тебе приказывают.              Глаза находят свои же в отражении. Какой ты, знаешь?              — Я сексуальный, не находишь? — Вот тут у тебя голова идёт кругом, квадратом, треугольником. Радиус нарастающего тепла в животе толкает к соединению. Подмахиваешь бёдрами, сжимаясь вокруг него. Твой человек не сдерживается и громко стонет. — Возбуждающий. — Ещё одно движение навстречу. — Желанный.              Посмотрите какой. Хитрец. Лис. Кто ты? Ты мне нравишься. Всё как в тумане: хриплые стоны, сброшенные якоря и новая земля без кишащих внутренних чудовищ.              — Я... — Голос срывается с петель. Влажные пальцы Чонгука соскальзывают с талии, обхватывают ниже, желая закончить начатое.              — Смотри на себя, Тэхён. — Он властно повторяет приказ, толкаясь глубже.              Ты слушаешься. Беспрекословно. Взгляд маятником бегает от лица к телу, от приоткрытых губ, выпускающих гласные, до спрятанных участков тела, от живота с поясом крепких рук до бёдер, толчков и мест, где Чонгук тебя берёт. Так хорошо... Бешено... Расплавленным золотом по лёгким и северным сиянием в складках кожи. Магия.              Это всё он с тобой делает: употребляет каждой клеткой, смакует, сплетаясь и захватывая всего тебя полностью и подчиняя себе. Поверх одного тела в отражении другое, с татуировкой дракона и мышечными переплетениями, охраняющими сердце. Грудная клетка не держит осаду. Чужое сердце, что отбивает удары, пытается оставить синяки поверх твоей позвоночной защиты. Ему тесно и одиноко. Твоему тоже.              — Расскажи мне, какой ты, Тэхён.              В чёрных зрачках бешеная харизма. Красиво. Абрикосово. Вареньем по коже. Сладким. Приторно-манящим. Настоящая патока. Тебе хочется облизать.              — Я есть я. — Признание слетает со стоном. Поддаёшься, срывая свои бёдра на встречный бег. — Твой человек. С красивыми телом, душой и сердцем. Я очень красивый. Весь. Потому что настоящий.              — Правильно, малыш, ты самое настоящее достояние.              Чувствуешь? Щекочется внутри? Это всё те же бабочки шелестят крыльями. Кусают органы краями, чтобы ты чесался. Они у тебя безвылазно там, с системой реинкарнации. И ты рядом с ними, в коконах бессмертия.              — Я никого подстать тебе не встречал. Таких не существует.              С ума сойти. Или ты уже? Уже, да? Тогда... С у м а с ш е с т в и е! Движения замедляются, сходят на единый ритм и сменяются желаемыми сокращениями. Тебя накрывают кольцом пальцев сверху и приносят взаимное удовольствие. Вперёд-назад кулаком и надавливанием в сверхчувствительной зоне. Электрический импульс сносит башку. Тебя тоже сносит. К чёртовой матери. Яркие вспышки, шумные фейерверки ударами об рёбра и громкие стоны в воздух. Становишься меченым. Собственностью одного короля, разливающего по тебе свою любовь. Океанами молочных волн и горчащих капель по бёдрам, коленям, ногам. Ты и не против. Сам в ответ обтираешь его ответной. Взаимной.              — Это было неплохо. — Дракон в тебе с годами никуда не девается. Спит, сидит тихо, прикормленный комплиментами, но иногда появляется с определённой целью: обжигать огнём и кусаться. — Вполне сносно. — Ты щуришься, наблюдая, как Чонгук споласкивает руки, и с фальшивым недовольством цокаешь. — В следующий раз я покажу тебе мастер-класс.              — Твоё горло так не считает. Ты перебудил соседей своими стонами. Но в следующий раз я обязательно посмотрю, как ты будешь любить меня сильнее. Языком и руками.              Взгляд прямой. Хищный. В нём непоколебимая уверенность, что тебе понравилось. Знает тебя как свои пять пальцев. Обмануть не получится. Этот твой человек слишком мудрый — он же дурак. Но ты не только дурак — ещё провокатор. Хочется язвить. Эта новая натура острая на язык. Хулиганистая.              — О да, мой язык умеет любить. — Провокация дополняется демонстрацией: ловкий язык проходится по зубам, слизывая слюну. — Я обязательно тебе покажу.              Ты даже не дёргаешься. Больше нет. Теперь тебя даже вульгарность не смутит. Прямая пошлость — мёд, слизываешь её и глотаешь. Вкусно.              — Хорошо, малыш, я буду ждать. — На это заявление тебе улыбаются, клюют губами в нос и смотрят очаровательно. — Пойдём, я уложу тебя в кровать.              — Я тебя люблю. — Признание рвётся из тебя само, складывается, как из игрушечных кубиков, собираясь в слова. К ним тут же пристраиваются новые. — Тебя, как себя, люблю.              Что это значит? Объяснись.              — Я долго шёл к этому. Учился годами, разговаривал со своим телом, с лицом, с внешностью, данной мне. Спрашивал: за что мне вас любить? Поначалу мне не отвечали. — Разносишь по его губам россыпь дыхания и смотришь прямо в глаза. — Долго не отвечали, игнорировали каждый вопрос. Но в один день я понял, что неправильно спрашивал. Не хотел слушать своих собеседников, вешал на их мнение ярлыки, затыкал сразу же, даже не давая вставить ни слова просто потому, что боялся правды. Их не я не принимал — мой страх. Поэтому они и не выходили на связь. Тогда я начал смотреть на всё иначе. И спрашивать тоже. — Шумно сглатываешь, пытаясь как можно правильнее донести свои мысли. Их в голове рой, они жужжат слишком громко. Жу-жу-жу. Невозможно. И снова — жу-жу-жу. Нужно открыть рот и высвободить их. — Я начал говорить: как мне вас полюбить? Это совсем другое. Начал задавать себе правильные вопросы. — Зрительный контакт, молчаливый. Долгий. Тянется секунд пятнадцать. — И тогда мне ответили: перестать себе врать. Знаешь, что это значит?              — Что? — спрашивает Чонгук шёпотом. Губы уже за ухом: подкармливают гусениц поцелуями.              — Научиться смотреть на себя прямо, без преувеличений в том, какой я уродливый и толстый. Научиться уважать себя и видеть изъяны. Признавать все несовершенства, но не гнобить себя за них. Просто быть самим собой. Быть, а не казаться себе кем-то. Кто-то, являясь посредственным, навешивает на себя маску божества, а кто-то, как я, будучи совершенно обыкновенным, топит свою индивидуальность в комплексах. Когда я это осознал, понял и другое: нужно измениться. Вырасти и стать не взрослым, нет — скорее, «зрелым». Вот что я теперь думаю. — Утвердительный кивок самому себе в отражении зеркала и черных зрачков. — Теперь я зрелый. И люблю себя больше всех на свете, таким, какой я есть. Принимаю свой живот и пухлые щёки. Вскакивающие прыщи, отёки, растяжки, шрамы и прошлое. То чёрное, непроглядное прошлое, из которого вышел новый я.              Тебе больше не нужны советы с гугловских вкладок. Теперь справляешься сам. Самостоятельно. Вау. Я.. горжусь.              — Поэтому я сказал, что люблю себя, как тебя. Безгранично. Полно. Абсолютно и полностью. Такого, какой ты есть. Такого, кем ты хочешь быть.              Тобой прямо сейчас восхищаются. Не отводя глаз, как положено, отдавая все внимание и трепет, на которые только способны. Ведут по животу ладонями, обнимают за талию, поднимаются выше, к плечам, обводя пальцами каждую родинку на груди, и наконец достигают лица. Сходят с ума из-за прозвучавших слов и, притягивая за подбородок, нежно целуют. Отдают навеки себя. Принимают навеки тебя. Закрепляют обмен мурчащими звуками из приоткрытых губ и тёплыми прикосновениями.              Что теперь скажешь? Что дальше? Любовь, Ким Тэхён, долгая, вечная, настоящая. Носи её, как куртку, демисезонную, любимую. Не снимай никогда, а то замёрзнешь. Понял? Что со мной? Я улыбаюсь: моя миссия заканчивается. Но я тут. Навсегда, помнишь? Смотрю за тобой в оба. Расчихаешься комплексами — нашлю на тебя самую настоящую простуду.              Ты же не хочешь болеть чем-то кроме своего короля? Не хочешь. Значит, держи уши востро. Я здесь. Я наблюдаю. Продолжаю заботиться о тебе, хранить воспоминания и успокаивать твои барабанные игры и сердечные флейты.              Только не скучай по мне, иначе придётся чаще подглядывать за твоей жизнью. Она у тебя сейчас дерзкая и голая, особенно личная, сексуальная. Мне не хочется. Фу, я не фетишист. Не хочу, в самом деле! Помилуй и отнесись с пониманием. Брачные игры — это не моё любимое телешоу. Я сделал своё дело, так что теперь... я просто рядом, на вытянутой руке, с закрытыми глазами и кислой от твоего вопиюще-нелепого флирта миной. Боже, нельзя же так. Беспредел. Надеюсь, тебя научат здравому смыслу и почистят рот. С мы-лом!              Будь счастлив, ешь кашу, спи крепко и помни: я всё вижу. Берегу, ловлю каждый звук, охраняю и люблю тебя. Люблю. Точно понял? Уяснил? Да? Да. Хорошо, умница.       Ну... Мне пора? Не прощаемся, мой самый сильный, смелый и добрый Ким Тэхён. Впереди ещё вся жизнь. Мы обязательно встретимся.