Ну и кто из вас дурак?

      В какой-то момент вы к этому приходите. Не сразу, спустя долгих полтора года с первой встречи, представляешь? Это комплексы в тебе так долго живут. Всё случается с упряжкой совершеннолетия, когда тебе четыре месяца как восемнадцать, а апрельский ветер пахнет сиренью.              Знаешь, что чувствуешь? Сейчас объясню.              Тебе кажется, что тело — эпоксидная смола, а Чонгук предаётся рукоделию, иначе никак не объяснить таких отзывчивых реакций. Тебе кажется, что вся эта ситуация невозможна; что всё абсурд, и сейчас над тобой засмеются; что если ты не спрячешь свои недостатки, не избавишься от них, то избавятся уже от тебя. Справиться с мыслями не получается, у них тараканьи бега, хоть и бьёшь по столу — всё мимо. Ещё глупый. Юный. Сломанный. Я всё понимаю. Тебе кажется, что ваши отношения могут прекратиться, стоит тебе обнажить себя и довериться. На всё это мой ответ — тебе кажется.              Чонгук — король дураков, у него за спиной рюкзак с опытом, с застёжкой мудрости. Там же, внутри, среди всякого нужного и ненужного: конспектов про первую любовь с заметками про канареек на полях и союзы на всю жизнь, — сдержанность и самоконтроль. Они бы пригодились прямо сейчас, чтобы вы передышали, успокоились и сбавили напряжение, но Чонгук всё ещё дурак — он отпихивает мешающую сумку, оставляя валяться в ногах, чтобы сосредоточиться на тебе. Зарывается руками в волосы, притягивая ближе, и находит губы.              Чувствуешь, как появляются мурашки? Чувствуешь.              Хватаешься за его плечи, прижимаешься к нему, дрожишь. Чонгук отрывается с неохотой, собирает складки мешающей одежды, устраивая руку на талии.              — Я так люблю твой свитер, — шепчет, зарываясь носом в макушку. В куполе смородинового запаха сладко, льнёшь ближе и расслабляешься от нежных прикосновений. Чонгук рисует барашков поверх существующих. — Нет, я люблю все твои свитера. И с барашками, и с божьими коровками. Все без исключения, потому что они на тебе.              Чувствуешь, как хочешь расплакаться? Чувствуешь.              А ещё, разумеется, и то, как барашки сбегают, когда их место обитания мнётся, задираясь. Паникуешь и дёргаешься. Выдохнуть воздух и напрячь живот — самая первая реакция, к которой прибегаешь. Вторая — сдёрнуть с себя его руку, но исполнить это не получается, как бы ни старался: рыцарь непоколебим и намерен остаться. Он ловит твою ладонь, стоит ей подобраться поближе, накрывает своей и переплетает пальцы.              — Я люблю тебя, Тэ. — Голос наращивает мили искренности на одометре, разгоняясь: безумно, со всеми неподдельными эмоциями и постулатом правды. — Ты самый красивый. Ты такой, чёрт возьми, красивый, это просто какое-то безумие…              Как это описать? Тебе прямо заявляют: «Не важны мне твои придуманные лишние фунты, я весь в тебе, разве не видишь? Твой и только».              Чувствуешь, как рассыпаешься возбуждением по бёдрам? Чувствуешь.              Реакция неожиданная; ты на секунду теряешь опору, колени подгибаются, и отчего-то становишься мягче в его руках. Плавишься. Тебе никто не говорил, что это чувствуется так. Теперь испробовав, кажется, что ничего в жизни не чувствуется, как он. Если б знал, попробовал бы раньше: там, в грязном туалете, в первый день. Дверь за Чонгуком закрывается, а ты уже на его губах исполняешь танец знакомства. Ему бы понравилось? Тебе точно да.              Мысли растворяются в голове, стоит горячему языку снова вернуться в твой рот. А ты всё. Финиш сдержанности. Мечтаешь, чтобы это никогда не прекращалось. Жадный до каждого прикосновения своего рыцаря, позволяешь ему трогать себя, реагируешь особенно, ярко и по-настоящему, разливаешься химикатами еле сдерживаемой влюблённости. Так каждый раз, когда он тебя целует. Жадно, нежно, трепетно, отчаянно, медленно, быстро, жарко, лениво. По-разному. Но сейчас иначе. Тебя целуют откровенно.              Чувствуешь сладость? Чувствуешь.              Ноги больше не держат, внутри что-то новое, то, что никогда не получалось словить и потрогать. Сильное. Похожее на процесс умирания — с явным отключением всех систем. Чонгук замечает, поэтому вторая рука поглощает твою талию, тянет резко вверх и в сторону. Взгляд не блуждает по комнате: он знает её наизусть. Приглушённый свет от ламп, встроенных в деревянные полки, помогает ориентироваться. Ещё немного, и тебя прижимают к столу, Чонгук спихивает учебники и дарит телу опору, а затем дарит тебе себя. Возвращает руки на место, и ты согласен с его действиями: там их место. И как раньше не понимал?              — Всё в порядке? Мне остановиться?              Взгляд осторожный, с линиями спущенной заботливости в твою сторону. Проверка ситуации: не сбежишь ли. А ты всё. Бежать? Не способен даже шаг сделать: все действия направлены в другую сторону на автомате эмоций, они подотчëтны бушующим гормонам, и лёгкое возбуждение уже не только в этой комнате. Оно пропускает себя в организм, бежит по венам, растворяется в клетках, пропитывает тебя насквозь и срывает наглухо башку. Ты готов сам дарить подарки тактильности. Хватаешь его за шею, гладишь волосы и притягиваешь к себе, сталкиваясь носами. Целуешь тоже по-новому, как раньше и не способен был — с доверием; настолько смело, что задуматься бы: а умел ли ты так когда-то вообще?              Чувствуешь, как ты голоден? Чувствуешь.              Его язык — самое приятное, что когда-либо приходилось пробовать. Слаще всех ягод в саду с бабочками и пауками. Малина ни в какое сравнение с его губами: они по определению — сладость, по консистенции — смак, разливаются вязкой поволокой на твои вкусовые рецепторы. Облизываешься и глотаешь.              А потом пальцы на бёдра, тебя подхватывают, сажают на стол, затем обжигают колени, разводят, и шаг вперёд. Тело к телу. Пах к паху.              Чувствуешь его возбуждение? Чувствуешь.              Поэтому и замираешь смущённо. Всё ещё не уверен, что можно. Хочешь, но боишься. Чонгук замечает перемену — его правая рука ложится на твой подбородок, поднимает его, призывая ваши взгляды столкнуться, пока левая устраивается на колене, оглаживая его. «Успокаивает», — наверняка думает он. «Распаляет», — думаю я. А ты не думаешь — просто сдаёшься. Молча и без колебаний.              — Если ты не хочешь, мы остано…              Он всё еще заботится о твоём комфорте. Всегда. Без исключений. Ты это знаешь, благодарен ему и доверяешь, потому и не даёшь договорить: обхватываешь его талию ногами, тянешь на себя, вторгаясь своим пахом в его, и тогда слышишь что-то новое. Чонгук утыкается в твоё плечо и стонет.              Чувствуешь, как готов весь мир положить к его ногам, если это повторится? Чувствуешь.              От чего-то так нужно схватить диктофон, записать каждый звук, вылетающий из его рта, зациклить и слушать, слушать, слушать, пока он не въестся в голову, не осядет внутри, укладываясь на мембранах. Хочешь с ним, возле него, за руку, в мыслях, в сердце и напоследок в себе. И пока у тебя так, у него всё то же самое, но выражено физически, с неконтролируемым желанием трогать, щупать, сжимать и естественной природой взыгравших гормонов. Он стряхивает барашков, оставляя тех недовольно пастись в ногах, рядом с зелёной травой своей собственной толстовки. Ты остаёшься в майке, прикрываешь руками свои недостатки и пытаешься отвернуться от пристального внимания. Рушишься, потому что Чонгук смотрит: мягко и с хрупким, только-только прирастающим к тебе спокойствием; потому что никто, кроме него, тебе такого взгляда раньше не показывал — ты и достойным себя никогда не считал; потому что его лицо вспыхивает трепетом в песочных карьерах, и обрывки комплиментов врываются шёпотом в твои губы, когда он тебя целует.              «Красивый».              «Самый потрясающ…»              «Малыш».              «Моё сокровище».              «Самый потрясающий король Деревни дураков».              «Ты так вкусно пахнешь».              «Я люблю тебя всего, без остатка».       А потом пробует ещё раз:              — Можно мне… снять это и… поцеловать тебя?              Он уже целовал тебя. В школе, зажимая у стены, на перемене под лестницей коридора, пока не выпустился; у себя дома: везде и во всех положениях; в своей святыне, слизывая корицу с языка и смущая людей за соседними столами. При друзьях, при твоих одноклассниках, даже при своей матери — и такое случалось. Стыдно, спонтанно и без приглашения, но было — вас видели. Он уже целовал тебя, да, это правда. Но не так, как сейчас.              — Я… — Закрываться больше не способен, не сейчас, когда вот так смотрят, и не с такими реакциями тела на орехово-абрикосовую нежность, но ты боишься решиться. И я не в силах ругаться, ведь понимаю не хуже тебя самого: предают и за секунду до смерти, всегда успевают. Разворачиваются и сбегают тоже. — Не знаю… мне страшно.              Чонгук улыбается, целует тебя в нос и подбирается ближе, тесно прижимаясь к шее, чтобы громко вдохнуть и расщекотать уши.              — Давай бояться вместе?              Чувствуешь, как соглашаешься? Чувствуешь.              Просто позволяешь ему забраться под майку и замираешь, прежде чем получить ласковое «Ты знал, что у тебя здесь родинка?» и действительно выдохнуть, обнаружив, что задерживал дыхание. У тебя мурашки разбегаются пупырчатой плёнкой по коже, и срывается голос, выдавливая «Гу-у-у-у» от мокрого прикосновения к солнечному сплетению. Ты задыхаешься, Тэхён, и это чревато кислородным голоданием. Дыши только. Не умирай. Не так же в самом деле!              Но ты не можешь по-другому, потому что Чонгук расцеловывает каждый участок твоего тела, каждую встреченную родинку, шрам, словно родился для этого и ждал всю жизнь вашей встречи. Терпел. Раньше получалось только наблюдать со стороны, думать и представлять, а теперь, наконец, дорвался, может себе позволить нырнуть под ткань и высыпаться на тебя мерцающей пыльцой хрупкости. Ткань сражается за свободу, имея в помощниках одного очень настырного человека. Пуговицы теряются в дрожащих пальцах, но всё равно расступаются перед такими маниакальными попытками избавиться. И он избавляется.              Снова целует. Медленно, разбивая твой пульс и системы дыхания. Хватается за оголённый живот и собственнически сжимает его, пуская электричество вдоль позвоночника по проводам нервной системы.              — Тэхён. — У тебя от его голоса рисунки за преградами пышных ресниц. Яркие. Детальные. Совсем не детские.              Чонгук выдыхает тёплый воздух тебе в районе пупка, где-то в паузах между поцелуями, а ты впервые стонешь вот так откровенно. Звук выходит раскалённый. Громкий. Срывающийся. Тебе кажется, что столько чувств для тебя слишком — вдыхаешь воздух дроблёными порциями и хватаешься за плечи, всхлипывая от возбуждения.              — Г-у-у-у-к, — хрипишь сбитым дыханием, потому что голос уже не справляется.              Вспомни, где ты, Тэхён. Ну же! Здесь нужно дышать. Дышать, понимаешь? Я устал напоминать. Дыши. Это когда вдох с последующим выдохом. Как ты, милый? Дышишь? Или снова имитируешь дыхание? Вроде первое. Смотри мне.              Медовый взгляд чертит линии на коже, и твой король тянется к пуговице на джинсах. А ты не двигаешься: ты всё. Умер, но пока не под мраморной плитой — Чонгук не спешит, пытается тебя спасти.              — Можно?              Дальше неуверенность, комплексы и жуки кислотной обиды на весь этот обозлённый глобус. Грязный мир. Критикующий. Жестокий. С выдающимися открытиями, яркими победами и — для абсурдного баланса вселенной — жестокостью льющегося человеческого самоутверждения.              Ты не скрываешь свои травмы, честно выкладываешь на стол и произносишь: «Я тебе не понравлюсь». Добавляешь: «Дай мне ещё время, я похудею», — прикрываешь себя руками. В ответ не принуждают, не подталкивают, а лишь доходчиво объясняют: «Тебе не нужно худеть, чтобы быть красивым. Для меня ты всегда был, есть и будешь самым лучшим, что случилось в моей жизни».              — Прости…              Чувствуешь, как мерцающая влага скапливается в зёрнах шоколадного молока? Чувствуешь.              — Иди ко мне, малыш.              Чонгук не торопится, прижимает тебя к себе и обещает, что будет ждать столько, сколько потребуется, обсыпает мурашками и смущением, возвращает барашков на свою родную поляну и целует твой вспотевший лоб. Даёт время. Не для того, чтобы скинуть двадцать фунтов. Нет, ты и так натворил дел, а он со всеми деталями помнит твой голодный обморок и теперь следит, чтобы еда, будь то ужин или завтрак, была съедена и не оставлена в туалете. Здесь другое. Теперь он ждёт, чтобы ты сам захотел.              Чувствуешь, как понимаешь, что доверяешь ему? Чувствуешь.              И просишь сразу же, как понимаешь. Через семь месяцев, в День благодарения, после похода на городскую ярмарку, подобия праздничного ужина со сваренной лапшой, сыром и бутылкой стащенного из отцовских запасов вина; после расслабляющей ванны, обсуждения фильма и вкусно пахнущего застеленного постельного белья с барашками — твоего, к слову, подарка — ты вдруг осознаёшь себя счастливым, решаешься и произносишь:              — Я хочу попробовать ещё раз.              И всё повторяется. Руки, взгляды, поцелуи. Даже стол, на который тебя повторно сажают. Знаешь, что чувствуешь? Интерпретируешь? Понимаешь? Знаешь конечно. Умница. Это уже не влюблённость. Посерьёзнее будет. Любовь. Вот так. Правильно. Ты её узнаёшь, когда остаёшься без футболки; узнаёшь, когда тебя раздевают, а тебе кажется, что помимо ткани с тебя слезает и чешуя, и броня, и все кольца воронёной кольчуги, в которой ты прятался; узнаёшь её в шёпоте твоего человека, аккуратного, готового к тому, что ты можешь закрыться и исчезнуть в собственной паутине; повторяющего то же, что и семь месяцев назад:              — Можно?              Но ты же теперь доверяешь на все существующие числа процентов. Куда ты исчезнешь? Отчаянно хочется почувствовать что-то живое. Себя, например. А это получается только с ним, поэтому раздвигаешь ноги, переливаясь яблочным перламутром, и произносишь:              — Тебе всё можно.              — Мы всегда можем остановиться. Скажи мне, если захочешь.              У тебя примерка — мурашки на голую кожу. От низкого шёпота возбуждение клюётся в пах, всё для того, чтобы ты обхватил чужие бёдра своими и прижался; для того, чтобы раскрылся и взял Чонгука в капкан. Рискованно. Без побега назад, только вперёд. В краснеющие сгустки распечатанного желания и в глубину абрикосового конфитюра. Слишком остро чувствуется происходящее, внутренние провода оголены до предела: кто-то срезал с них алюминий, ненадолго оставил изолированные жилы: ещё несколько минут — и никакой изоляции не останется. Только запах жжёной проволоки.              Тебя снова целуют, а ты не понимаешь, почему такое вообще возможно — так под его рот подходить. Хочешь его неистово, кричаще. Слепо; хочешь, чтобы запах слез со своего хозяина и отпечатался на коже, перемешиваясь спелой смородиной с твоим собственным; хочешь всего его только себе, на полку под сердце, в общую квартиру и в общее время. А еще общую фамилию… Думаешь, где же предел этому чувству?              Чонгук начинает своё исследование: облизывает мочку, всасывает её и подвергает нападению. Это жарко. Интимно, но не пошло. Только трепетно. Поддаёшься такому акту насилия, стискивая пальцами его плечи, и вдруг осознаёшь, что предела не существует. Его нет, да и ничего, в принципе, больше: произошла радиационная авария, население исчезло. Получив облучение, покинуло черты города, эвакуировалось. Оставило вас наедине — спасаться друг другом или спасать друг друга. Это неважно. Важно лишь то, что он хочет спасти твои сердечные ритмы и избавиться от игр в живых и мёртвых. Пытается реабилитировать тебя своими методами. Прощупывает пульс, оставляя влажные отпечатки, а ты мечтаешь, хоть бы эта пытка не заканчивалась, хочешь чувствовать её циклами. Концентрированно. Насыщенно. Умирать и гнить. Потом перерождаться и жить заново. С ним.              Он делает тебе искусственное дыхание. Рот через рот. Вернее, ртом по всему телу. Расслабляйся, тебе хотят сделать приятное. Получай удовольствие.              И ты получаешь. Дышишь — вернее, пытаешься, — делаешь первый вдох, словно пару минут назад был не мёртв, а наоборот, только родился, но это обман. Чувствуешь движение руки вниз — прямо к паху: она накрывает, слегка сжимает, поглаживает и…ты…умираешь повторно.              Стон — это реакция на происходящее безумие, но ты не умеешь стонать. Не сейчас. Не больше. Теперь всхлипываешь. Толкаешься в его руку, а на передовой сознания личное сражение. В закромах внутренней библиотеки штормовое предупреждение — его метеорологическое управление шлёт в голову коротким сообщением:              «Ты всё ещё не достоин его, Тэхён».              Сегодня из дома не выходи, иначе зальёт тебя не по-детски. Вода проломит голову своим напором и будет лить стеной. Стеной социальной стигматизации. Предрассудками. Засорит тебя грязными разводами от навешанных ярлыков и напечатанных на коже штампов с гравировкой «Запретить к использованию». Ты можешь не справиться, это не всем по силам. Вот так они ощущаются, эти громыхающие неуверенностью комплексы. Снова. Горой на неприспособленного.              Чувствуешь, как снова думаешь инородными, засыпанными в тебя словами? Чувствуешь.              Что недостаточно красив, что мало сидел на теперь уже правильно составленных диетах, что слишком сильно в себя поверил. Что весы врут, а зеркало просто с правильными пропорциями, кривое, с обманками на стёклах. На все твои «что» сыплю своими. Знаешь же, что он так не считает? Что он в тебе по самое то, безвылазно и со всеми последствиями. Что принимает каждый фут за свой? Что любит? Что бережёт. Ценит, в конце концов. Знаешь же? Ещё как знаешь, а всё равно ничего не можешь с собой поделать.              Ты — нет.              Я — нет.              Но не Чонгук.              У него на всё свои взгляды, он не рыцарь, а ты не чудовище, не дракон и даже не принц. Забыл? Ты теперь король Деревни дураков. У вас же двоевластие, ну же, постоянно ускользаешь от этой правды и приходится напоминать. Вы друг друга узаконили, приняли за элемент абсолютной монархической власти и двухуровневой стабильности. В своих деревнях и между собой. Так-то всё было.              — Я не знаю, кого мне благодарить за тебя. Родителей? Себя, что тогда ввалился в этот туалет, наконец решившись с тобой познакомиться? Тебя за то, что согласился водиться с дураком? Кого? Я так счастлив. Мне кажется, нет никого более счастливого, чем я. Потому, что вокруг эти непримечательные, серые, скучные люди. А у меня есть ты.              Перед его голосом открываются все двери. В уважении расступаются клетки и кости; в помещение твоего разума проскальзывает она — фантазия.              — Спасибо, что ты мой. Спасибо, что ешь. — Чонгук снова льнёт ближе, расцеловывает лоб, щёки, уши, шею. — Спасибо, что доверяешь мне. И что делишься своими секретами и срывами. Ты такой удивительный, самый удивительный король в этом мире. Мой смелый и сильный. — Сегодня День благодарения: тебе носом взъерошивают челку, дуют в уши и признаются в переливах мерцающих чувств. Правдой горошат и смущением. — Я тебя ждал всю жизнь. Думал, что скажу, когда встречу, а теперь ты тут, и мне не хватает слов, чтобы объяснить, сколько много всего я чувствую рядом с тобой.              К такому ты не был готов — окисляешься под ладонями и падаешь к ногам набросками с его изображениями. Красивыми, теми, что с абрикосовыми деревьями, руками в переливающихся мышцах и проявленных венах; и с его ртом, который что-то постоянно шепчет тебе, говорит: «Ты невероятный», «Я твой, и только твой», вновь повторяет, чтобы ты запомнил. И это срабатывает. Уже не думаешь о какой-то весовой несовместимости и внешней несуразности. Нет. Они лишние. Весь в нём, представляешь, сохраняешь в памяти и хочешь припечатать к себе.              Штормовое предупреждение повторяется с характерными погодными дополнениями:              «Ты всё ещё не достоин его, Тэхён. Толстые не пара худым».              Да только уже поздно. Бесполезно. Излишне. Безопасно. Ведь ты дома. Твоей фантазии ничего не стоит обвести Метеорологическое управление вокруг пальца. Она пружинит картинки в глаза, приправляется правдой, и всё: ты удаляешь сообщение. Спасатель уже обхватывает тебя, гладит, провоцируя дрожь и молчаливое поражение. Сообщения с унизительным содержанием не сыграют роли, не тогда, когда он перед тобой с мышечными переливами и ноющим солнечным сплетением. Ты уступаешь. Картинки всегда интереснее скучных букв.              А картинки с его рукой на складках твоих брюк — отражение секса на сетчатке: ты думал о нём все семь месяцев. Представлял себя главным героем, выучил заезженный сценарий наизусть и теперь готов играть. Однако игры непростые. Это не в «Марио» рубиться на приставке — грибочки с монетками тут не выбьешь. Да и в «Лего» не получится, разве только если лего — это ты, разобранный по частям: Чонгук крутит в руках, корча недовольно брови — не знает, как собрать. Никто, пожалуй, не знает. Ты и сам без понятия. А потому игрушки в сторону, тут игра другая, она в дальней коробке, на полке настольных нательных, из рейтинга восемнадцать плюс. Не для маленьких, но и внутренний мальчик внезапно вырос — посмотрите, как возмужал.              Рука в коробку. Ты очень азартный игрок, потому и игры выбираешь не на жизнь, а на выживание. Она на столе, разворачивается между вами двумя. Кубик в руки. Фигурка у тебя с гроздьями смородины, фиолетовая. У него — красная, в цвет твоего перфоманса на лице. Ну что ж, начинайте.              Чонгук уже сделал свой ход: обрисовал руками на выступе твоих бёдер позицию, поэтому ты не медлишь — кубик на поверхность, а сам надеешься, что число — максимум из шести.              Три.              Хватаешься за рубашку и тянешься к пуговицам. Осмелел быстро. И, когда третья поддаётся напору пальцев, слетая с места защиты, уходишь от встречных поцелуев и начинаешь применение своей стратегии. В отдачу. Чтобы обнажиться и быть одинаковыми. Настигаешь грудную клетку, бьёшься с порывами неконтролируемых эмоций, не можешь устоять и зачаровываешь поцелуями ключицы. Под твоими губами магия. Кожа Чонгука гладкая, в приглушённости помещения бронзовая: она блестит, наводит на мысли, что ненастоящая. Мягкая. Такой просто не может существовать.              Чувствуешь, как считаешь себя контролирующим положение? Чувствуешь.              Чонгук делает новый бросок.              Шесть.              Теперь у тебя предчувствие: это будет быстрая игра. Фигурка уже у него в руках, и он шагает по клеткам.              Чувствуешь, как твоё преимущество стирается? Чувствуешь.              Раз — рука выше, к пряжке ремня; два — один язычок вытягивается из неё, пока второй ласкает податливую кожу; три — движения Чонгука уверенные и сосредоточенные: кожаный кончик выскальзывает, молния поддаётся выверенному механическому танцу рук — вниз за пальцами. Четыре — нежное касание внизу живота, из-за чего ты стонешь. Пять — проникновение за резинку белья, а затем тёплое вторжение ладони: окольцовка.              — Блять, Гук. — Слова желают вырваться наружу. Вуаль вежливости падает в ноги.              Да и какая сейчас вообще разница? В вашей игре твой человек на несколько шагов впереди, почти у победной черты. Ты — сзади, и уже не достичь красной ленты, это поражение, но всё это не имеет смысла. Ему готов всегда проигрывать. В красоте. Лёгкости. Фунтах. Ты с ним раньше не конкурировал, но сегодня всё иначе. В руках однозначно выигрыш. Просто сначала, чтобы финишировать, придётся закончить или закончиться.              — Всё в порядке, малыш?              — Да… да, продолжай.              Шесть — рука делает первый набросок на возбуждении, медленный. Тягучий. Имеющий концентрацию твоего срывающегося крика. Это не секс, милый. То пошлое и тебе не подходящее. Здесь с тобой занимаются любовью. Создают узы. Корнями сплетаются. Объединяются государствами. Умные становятся дураками. Те в ответ превращаются в умных. Перестановка и двоецарствие с элементами монархического единобрачия. Королевская моногамия.              Твой король тебя любит в ответ. И твоё тело. И каждую трещину, оставленную прошлым. Старые чинит, новым не даёт появляться. Холит. Лелеет. Всё в тебе ценит и уважает.              Чувствуешь, как проигрываешь? Чувствуешь.              Откладываешь кубики: мастер тебя обыграл, когда сорвался ритмичными движениями, проштурмовал и услышал просьбу остановиться и продолжить в другом месте. Оторвался на тебе. Ты тоже оторвался и проиграл, оставшись на старте, а значит, решаешь наслаждаться процессом — не догонять, но догоняться его движениями.              Звучит заменой тактики, успехом и правильным подходом. Военное дело изучено вдоль и поперёк. Запускаешь руки в его волосы, пока Чонгук старательно тебя подхватывает и несёт в спальню. Бережно укладывает, раздевает, а у тебя за зрачками мечты о его отпечатках на теле. Целует, целует, целует. Неторопливо. Делится амулетами и оберегами. Аурой спокойствия и колдографиями надёжности. Кудри спадают на твоё лицо, балуются и щекочут, а тебе не до смеха, весь во ожидании, лишь чертишь рисунки на спине, когда Чонгук прижимается ближе. Не можешь не участвовать. Пальцы колет наэлектризованным желанием стать одинаковыми, поэтому не слушаешься, игнорируешь то, что должен играть дальше, помогаешь ему избавиться от джинсов с дырами на коленках, от нижнего белья и равняешь его в обнажённости.              У него всё тело чистое. Без царапин, шрамов и растяжек. Перед тобой игрок с персональными условиями. В настольных играх это называется «асимметричность». Проявляется в разных для игроков стартовых условиях и наборах доступных им действий. У вас явно всё в отличиях. Но не в этом ли вызов — играть на разных уровнях сложности?              В другой момент ты бы разглядывал часами и завидовал, но не сейчас. Теперь пропадаешь в ягодном запахе и магнитных бурях стягиваемого к паху возбуждения. Думаешь о том, какой он красивый, как тебе с ним повезло, прикрываешь глаза, сдерживая вкрапления солёной влаги. Ты его любишь. Ценишь. Хочешь закрыться наедине в этой квартире и никогда её не покидать. На улице цунами, землетрясение, штормы, наводнение, метеоритные дожди или бунты на площадях подле королевских апартаментов — плевать. Вы здесь, и вы одни. Друг для друга. Всё меркнет перед его первобытной страстью и тем, как он на тебя смотрит.              Ты смотришь так же. Ради него на всё готов. Даже на эту боль, когда он тебя касается, старательно растягивая. Немного отвлёкся, а он уже подобрался ближе. Внизу жжёт, но терпишь, знаешь: иначе в твоей жизни не получается. Сначала очень больно, потом очень приятно. И в конце со спасением души и завоёванной любовью.              — Всё хорошо? Тебе больно? — Пальцы внутри замирают, пока тот, кому они принадлежат, что-то выискивает в твоих заплаканных глазах.              — Это приятная боль, я потерплю, так надо. Продолжай.              Тебя слушаются беспрекословно, действуют осторожно, придавливая свой резвый темперамент. Нежничают и усердствуют, не забывая зализывать трещины.              Чувствуешь, как вдруг становится приятно и хочется большего? Подмахнуть бёдрами и показать, что готов. Чувствуешь.              — Я готов. — Решаешься.              — Можно?              — Да, можно. Пожалуйста.              — Ты всегда можешь остановить меня. Если будет больно или не понрав…              — Сейчас мне хорошо, ты можешь… можешь сделать это.              Паховая зона закипает, словно вулкан, стоит ему снова обхватить тебя и сделать пару размашистых движений сжавшимися пальцами. Кратер дыхания выпускает клубы дыма вперемешку с вулканическим пеплом, когда Чонгук заполняет тебя и «кидает кубик».              Пять.              Тактика твоего человека — игра на контрастах неспешности. Три медленных поступательных движения вперёд, погружаясь, давая привыкнуть. Два ещё более медленных, чтобы температура тела достигла восьмисот градусов по Цельсию, а всё живое, оставшееся после радиации, прекратило существование. Оставило вас наедине с разваливающимся миром. Ты же этого хочешь? Признайся уже.              В глазах Чонгука — коварство с подоплёкой. Он играет не по правилам. Создаёт свои, оставляя тебя фигуркой в этой партии. Самой важной. Драгоценной. Единственной. Без тебя игры бы не существовало. Он приглашает тебя продолжить: кубик в руки — но ты отпихиваешь, сильнее сдавливая пальцами его плечи. Отказываешься, пасуешь.              — Ещё! — срывается с твоих губ совсем неконтролируемо. — Пожалуйста, я хочу ещё.              — Я люблю тебя.              Чонгук делает всё, чтобы тебе было приятно. Располагается удобнее, набирая ритм.              Чувствуешь, как рассыпаешься несдержанностью и скулишь в его рот? Чувствуешь.              Думаешь, что это розыгрыш. Невозможно быть настолько глубоко в человеке. Средняя продолжительность жизни бабочек от двадцати до сорока дней. Есть и сокращённый цикл — одна-две недели, но твои живут уже полтора года и не думают умирать. Разрастаются в грудной клетке до огромных размеров и выталкивают свои крылья через лопатки, чтобы летать. У твоих бабочек новый вид и красивое название. Ты его стонешь.              — Чонг-у-у-к… — Снимаешь себя с предохранителей. Лава жидкая и раскалённая. — Я сейчас… Чонгук, я…              Единственное, что успеваешь, — врезаться поцелуем в его губы, потому что в голове, в маленькой комнате, та, что зовёт себя фантазией, нашёптывает свои хотелки.              «Ты же так хотел эти две недели».              Да, хотел. Чтобы Чонгук не молчал и грязно целовал. Не церемонясь, показывая все свои намерения. Вот так, как сейчас.              «Так получай, милый, считай, свезло тебе».              Последний кубик выброшен на стол.              Один.              Чонгук пересекает границы игровой карты, толкается в тебя, гортанно мычит, останавливая пульс на твоих запястьях и собственнически забирая его себе. Срывается на полухрипы, полустоны, полукомплименты. Он — откровенный. Ты — разоблачённый. Вся комната пахнет вами.              Его рука делает последний стратегический манёвр и останавливается — уступает тебе победу.              У тебя в голове нервные окончания с буквами его имени, и ударение на «любовь» с точкой рядом. Для тебя точка — это его лицо, тело, сердце и душа.              — Давай, Тэ. — Чонгук разбивает дыхание об твои волосы, а ты не здесь, не сейчас, не в прошлом и не преследуешь будущее по разбросанным крошкам. Просто проигрываешь игру и пропускаешь пересечение финишной линии. Это ерунда. Так себе. Ненужная мишура. У тебя всё гораздо лучше. С шампанским и искрящимися салютами в честь победителя. Забираешь главный приз — признание самому себе. Для тебя оно хрустит потрясением и откровением. Звучит раскрывающимися бутонами: ты Чонгука любишь. Громко. За звуками не замечаешь, как трескается купол спрятанных комплексов.              Любишь.              Понимаешь, дурак в Деревне дураков? Осознаёшь?              Л ю б и ш ь.              В ответ. Отзывчиво. Без возврата. Клятвенно и с распахнутыми вибрациями отданной ему души.              Любишь.              У тебя взрыв, вулкан устилает живот лавой: жидкость разливается по пальцам, выжигает почвенный слой на своём пути. Игра окончена, и, несмотря на явную победу твоего человека, эта игра не на стойкость, наоборот, рисуется животными инстинктами на карточке с правилами, поэтому ты финишируешь первым.              Спустя минуту он срывается на резкие толчки. Ты остаёшься отзывчивым и ревностным до его прикосновений. Он в тебе уже не просто механически. Не пошло, не с интонациями девочек, обсуждающих секс. Он повсюду: внутри и снаружи — разрушает артериальное давление. Заканчивая, оставляет на тебе белые капли и влажные поцелуи. А ещё снова признания в любви.              «Мне кажется, я никогда такого не чувствовал, Тэ, это…»              «Ты всегда в моих мыслях, всегда в моём сердце и, надеюсь, навсегда в моей жизни».              «Я люблю тебя любовью дураков».              Его руки в эпоксидной смоле, Чонгук только что закончил своё рукоделие. Тебя насухо вытирают, но запах никуда не уходит.              Чувствуешь, как хочешь сказать всё, что вырывается из тебя? Чувствуешь.              Так говори.              — Гук-и, я… — И зависаешь рваными кардиограммами. — Я… я…              Ну же, Тэхён. Это не так сложно. Я люблю тебя. Видишь? Я сказал. Твоя очередь.              — Я… — Хватит мяться, растрачивая воздух на простые вещи и доказанные истины. Ты уже всё телом сказал. Осталось озвучить. — Я теб…              — Нет, — тебя перебивают, затыкают поцелуем. Настырно. Не соглашаясь на пререкательства, объясняют. — Не нужно сейчас, Тэ. Я всё понимаю. Ты не должен. Всё хорошо, я не требую этого от тебя. Я люблю тебя. Ты для меня больше, чем эти слова. Говори то, что рвётся из тебя, а если не хочется — молчи. Я подожду. Я всё и без слов вижу.              Не слушай его. Слушай меня. Ты прибит новыми чувствами. Видно же. Это любовь. Только теперь осознал, а до этого прятался по углам. Сейчас у тебя сплошные вопросы. «Что это было?» «Можно ли повторить?» А главное, хочет ли Чонгук повторять, потому что ты с очевидной точностью готов выложить эту игру на стол уже завтра и взять реванш. Перед тобой твой человек — тебе палец в рот не клади, откусишь, вгрызёшься в эту истину. Твой человек. Ты это почувствовал тогда ещё, когда он кулаком по носу Джейдена — бах, а ты стоял, пялился с восторгом, и в голове: «Хочу как он». Но на самом деле думал: «Хочу его». Так вот он, забирай.              — Я люблю тебя, — выпаливаешь, не собираясь отступать, и смотришь на то, как расширяются глаза напротив. Чонгук не ожидал, не был готов, вот и размякает от этих слов.              — Тэ, послу…              — Нет, это ты послушай. Я люблю тебя. Давно люблю, всем сердцем, но раньше боялся произнести это вслух, а теперь не боюсь. Готов всю жизнь повторять: я люблю тебя, люблю.              Льнешь ближе, сталкиваешь вас лбами и заглядываешь в тёмные глаза. Чонгук слушает, не позволяет себе лишнего движения и впитывает каждое слово. Сердце бьётся, стреляет фейерверками. Преобладают фиолетово-жёлтые — такие, как твоя любовь в цветовом круге. Сочетаемые.              — Мы теперь из одной деревни, уже забыл? Там система чётного деления и двоевластия. Каждому дураку свой дурак, который его любит, — горячо выдыхаешь прямо в его губы. — Я твой. Только твой. И люблю тебя, как положено всем дуракам: безумно и совершенно.              Чонгук подаётся вперед, забирает твой последний воздух и нагло целует. Сладко стонет, зарывается руками в волосы, сжимая у корней. Друг от друга оторваться невозможно: тела стягиваются магнитами, теснятся взаимным влечением, насытиться тоже не выходит. Всегда мало было, есть и будет — новый закон двух сплочённых государств.              Поцелуи у вас страстные и желанные, как последствия чувств двух необузданных дикарей, шумных, скулящих признания и оставляющих парные отпечатки. Так ведь и сойти с ума можно. А может, вы уже?              — Спасибо, что появился в моей жизни. — Чонгук щекочет дыханием твои уши, расцеловывает кожу и млеет от взаимных прикосновений. — Сегодня День благодарения, и я благодарен. Благодарен тебе, что ты выбрал меня.              — Я не выбирал. Так решило моё сердце.              — У тебя драгоценное сердце.              — У меня драгоценный парень.              Это что же получается: у железного дровосека теперь драгоценное сердце? Вместо кольчуги — шёлк, вместо шлема — новая корона, вместо единоличной монархии — двоецарствие и отнюдь не политический союз. Рядом красивый король. Считай, ещё и полцарства в придачу. Недурно устроился. Красивый финал, Ким Тэхён. Я рад за тебя.              Пришло время. Я свергаю тебя с поста и назначаю переизбрание. Это церемония коронации. Умные становятся дураками. Дураки остаются умными. Теперь ты полноправный правитель нового государства. Такой же монарх, но в другой деревне. В той, что для дураков, милый.              Время клятвы подходит. Повторяй за мной:              «Я клянусь сохранять в неприкосновенности территориальную целостность Деревни дураков, соблюдать и следить за соблюдением статей Конституции и исполнением законов, соблюдать и следить за соблюдением и исполнением принципов равноправия, политических и гражданских свобод, защищать суверенитет и независимость Деревни дураков, верно служить народу, пока он в меня верит».              Лукавишь и умалчиваешь важное. Это не всё — продолжай:              «Я клянусь быть честным, прислушиваться ко второму правителю, Чон Чонгуку, доверять ему, дорожить каждой минутой проведённого совместно времени. Посещать святыню Деревни дураков и причащаться круассанами с ежевичным чаем».              Куда собрался? Вернись и договори:               «Я клянусь больше никогда не прибегать к плачевным, насильственным методам похудения, питаться правильно, почитать и любить себя, свои тело и внешность, а, если и совершенствоваться — только с помощью разумности и здоровых подходов. Обещаю заботиться о себе, о своём организме и психике. Быть мудрее и терпимее, отпустить прошлые ошибки, сохранив выученные с их помощью уроки. Носить то, что нравится, будь то свитер с барашками или свитшот с аниме. Красить волосы, закатывать глаза, цокать, громко смеяться и привлекать внимание, если так хочет бунтующее сердце. Получать новый опыт, учиться быть смелее, становиться мудрым».              Молодец. Осталось по мелочи. Финальное:              «Я клянусь, что буду любить себя не из-за, а вопреки, стану чётной единицей в системе исчисления дураков, навсегда попрощаюсь с хроническим одиночеством и справлюсь с болью прошлого. Я стану достойным твоей веры в меня, вытру слёзы, перестану каждый день бегать на весы и улыбнусь своему отражению искренне. Взгляну на себя с гордостью и достоинством. Научусь соответствовать. Не в красоте или сброшенных фунтах. В любви к тебе, в любви к себе и в любви к данной мне жизни. Забери мою клятву, сожги её, сделай из пепла волшебные нити и переплети ими своё сердце. Запомни, Чон Чонгук, я стану равным тебе правителем Деревни дураков, а то и превзойду все твои ожидания».              Умница, Тэхён. Теперь береги себя, соблюдай клятву и будь счастлив, ладно? Иначе Хранитель от тебя уже так просто не отстанет.