Heart-to-Heart talk

Йоханна стояла у комода с распахнутыми ящиками и что-то в них выискивала, пока Туомас пропадал в душе. Не сказать, чтобы она так уж торопилась, просто в душе каждого живут столь сакральные вещи, посвящать в которые других просто нельзя, это как предавать свою душу, которую мы и так тысячу раз уже предали. В глубине ящиков стояла коробка с сокровищами из прошлого, которые рука не поднималась выкинуть. Обернутые ленточкой письма, школьный аттестат, первые грамоты и первая песня, демо Туомаса, которое заменило жирную точку в их отношениях сначала на многоточие, а затем на вполне осознанный роман с продолжением и, наконец, то, что Йоханна так искала – фотография Тимо. Молодая женщина дрожащей рукой достала фото, удивляясь, почему ей впервые не хочется плакать, и щелкнула зажигалкой, предусмотрительно выуженной из кармана Туомаса, во время диванных обнимашек. - Прощай, Тимо, покойся с миром…. Флор стояла у окна и смотрела вдаль. Где-то там, за снежной пылью убегала вдаль тропа, кто знает, куда она приведет и каких спутников уготовила по пути, но женщина была благодарна, что всё, наконец, сложилось так, как было задумано не нами, и благодарна за людей, что были рядом. Те же, кого не было, многому ее научили и дали пинка, когда она была готова сдаться, они не верили в нее, заставив действовать назло. В эту ночь, плавно переходящую в рассвет, женщине, как и всем обитателям дома, не спалось. Она думала о завтрашнем дне, который станет частью другой жизни. Флор забралась под одеяло, задула свечу, которую зажигала по старой привычке – пламя всегда побеждает тьму, что вокруг, что внутри, - не подвело оно и сейчас. «Люблю тебя и очень жду», - смс улетело на телефон Эрика, Флор улыбнулась и закрыла глаза. Юкка беспокойно вертелся в постели и проклинал эту ночь за бессонницу, что часто случалась с ним, когда он был за тысячи километров от дома. Где-то там, очень далеко отсюда, Сату наверняка топила камин, прислушивалась к тихому потрескиванию горящих дров, и также не могла заснуть, разбуженная лунным светом. Он знал, что она скучает, что, ожидая встречи, гонит подальше ночь, он знал, он и сам торопил с приходом утро… Юкка тяжело вздохнул и, с силой протерев глаза, выпрямился на кровати – сон не нашел, а тратить время впустую не хотелось еще больше, чем спать. Барабанщик опустил ноги, нащупал тапочки под кроватью, да так и застыл, когда коснулся пяткой чего-то твердого. Нет, Невалайнен не верил в «Тех-кто-прячется-когда-ты-спишь», и поэтому, присев на колени и согнувшись, запустил руку под кровать, а через минуту вытащил оттуда огромный чемодан, украшенный цветными заплатками. Юкка осторожно расстегнул молнию, и вытащил небольшой альбом с Дональдом Даком, ухмыляющимся с обложки. - Так-так… - бормотал он, открывая альбом на первой странице - интересно…. Пожелтевшие с годами страницы шуршали под пальцами, фотографии, наклеенные когда-то с любовью, постарели, но удивительно хорошо сохранились. Юкка ясно видел светловолосого мальчугана, бегущего по лужайке в запачканных травой штанах, серые глаза ярко блестели под палящим солнцем, и незнакомое выражение детского счастья читалось на знакомом лице.… Юкка сощурился, вглядываясь, и вдруг хлопнул себя по лбу – так это же Туомас! Это он, маленький и светловолосый, бежал по лужайке, он, высокий и серьезный, плыл кролем в бассейне, и думал, когда ему было двенадцать, что обязательно станет пловцом, но не на этой узкой дорожке, а в океане, большом и бескрайном.… Юкка усмехнулся, вспоминая, и взглянул на другую фотографию, белую, то ли от возраста, то ли от того, что тогда действительно нападало снега. Эмппу, маленький и веселый, гордо держал в руке хоккейную клюшку, красная шапка съехала ему на лоб, белые пряди лезли на румяное лицо, а под левым глазом красовался огромный фингал, но мальчишка счастливо улыбался, а в хмуром подростке с разбитой губой рядом с ним Юкка тут же узнал самого себя, и рассмеялся. Кто знал, что юношеские мечты о большом спорте исчезнут также быстро и незаметно, как исчезло детство, а музыке, которую они так ненавидели в свои десять-одиннадцать лет, они в итоге и посвятят всю жизнь? И кто же знал, что «Друзья навеки!», написанное мелом на асфальте, смоет вчерашним дождем, и друзья уйдут из их жизни так, как солнце уходит за тучи…. Юкка вздохнул и грустным взглядом осмотрел другую фотографию, где Сами отдавал приказы оловянным солдатикам, и выглядел очень важным в большой ему фуражке, а на обороте кривыми буквами было написано: «Туомасу, брату и лучшему другу». На другой фотографии, лежащей в центре желтого листа, Тарья обнимала плюшевого медвежонка, отобранного, вероятно, у одного из братьев, а в уголке красовалось всего одно слово – Туомасу. Как забавно, и как грустно теперь вспоминать о детских невзгодах! Юкка улыбнулся хмурому подростку с разбитой губой, осторожно закрыл альбом, и только Дональд Дак ухмыльнулся с обложки понимающе, будто бы знал наверняка. - Да… теперь мне точно хватит впечатлений, - подумал Юкка, ложась на кровать и с головой ныряя под одеяло. Туомас оттирал ладонью запотевшее зеркало, тер глаза махровым полотенцем и заинтересованно вглядывался в отражение на стекле. Нет, ему совсем не нравилась не помещающаяся в зеркале физиономия, однако, он с любопытством разглядывал едва наметившиеся, но уже заметные морщинки около глаз, на щеках и возле губ, что удивительно шли к его лицу, добавляя лишь благородства, но не возраста. Нет, человек, отразившийся в зеркальной глади, был немолод, но все еще юн, и был похож, особенно когда улыбался, на Эйкку Холопайнена на его лучших фотографиях, что стояли за стеклом в серванте в родительском доме. Туомас никогда бы не подумал, что этот статный человек в красивой форме, улыбающийся одними глазами с фотографии – и есть его дед, тот, который читал сказки по ночам, который разрешал потрогать бороду, а после обеда, когда все собирались в гостиной, учил играть в шахматы и непременно проигрывал партии, поддаваясь нарочно. - Здравствуй, дедушка, - негромко сказал Туомас, стыдясь своей слабости, - у меня все хорошо, надеюсь, и ты там не хвораешь. Помнишь, когда-то ты мне сказал, что однажды, на закате своей молодости и заре настоящей, взрослой жизни, я соберу в доме тех, кому верю по-настоящему, мы будем объедаться тыквенными пирогами, и просидим, смеясь о прошлом, до глубокой ночи, а может, если беседа выдастся особо интересной, еще застанем рассвет? Так вот, ты был прав, и мы действительно сегодня засиделись… жаль, что с нами не было тебя. Ты бы сказал, что я становлюсь все больше твоей копией. Знаешь, дедушка, я скучаю, и всегда скучал. Глубоко вздохнув, Туомас выключил свет и вышел из ванной комнаты. Конец.