Воздаяние

– Надо же, не поленился ведь затащить меня в свою барахолку. Что, возраст учит терпению? С другой стороны... – взгляд опускается ниже. – Не горю желанием уподобляться псу, для которого случка в подворотне обычное дело. – Ха-ха, ты как всегда сама вульгарность, Куни-чан. Но погоди, у кого на презренного пса тут стоит? Цуруги притворно изумляется, пытается было подтвердить суждение фривольным касанием и охает – руку сковывает боль. Алисейн отпирает дверь, спешно затаскивая паршивца внутрь, заваливая на старую мебель у самого входа. Охотнику остаётся только покорно ожидать, когда сначала его, а потом и чужая обувь затеряются где-то за пределами золотистого взора. Недобрый прищур глаз цвета раухтопаза, поджатые губы и полная власти и праведного гнева хватка на запястье, которая за всё время не ослабла ни на мгновение. Выженная в памяти картина считай нисколько не изменилась, лишь приобрела малозначительные детали. Он цепляется пальцами за одну из таких, тянет к себе, задержавшись на самом кончике, и шутливо, едва-едва прикладывается губами. Цуруги никогда не понимал тенденцию дёргать девочек за косички, но спустя годы находит в этом некое... очарование? Пусть над ним нависает далеко не девочка, и на взыскание за подобную шалость её обладатель не поскупится, заметочка в мыслях оставлена. И да, к слову, Микуни особенно красивый в моменты, когда поступает так, как ему заблагорассудится; когда он целует жадно, прикусывая губу, когда зарывается пальцами в тёмные волосы и на затылок давит, лишая последней возможности отстраниться. Следы от ногтей неприятно ноют, стоит другой руке выпустить его из плена. Движения неспешные, плавные, очерчивают хрупкую – обманчиво хрупкую – фигуру, добираясь до намеченной цели. Последнее, что успевает отметить Цуруги – давление на нос и лёгкую усмешку на своих губах. Ощупать пространство возможностей в поисках границы дозволенного, коснуться струн чужой души ненавязчивым выпадом, чтобы впоследствии лицезреть очередной результат собственных действий... Камия щурится с жадным довольством. Удушение лёгкое, не более пятнадцати секунд. Охотник едва успевает вдохнуть, как его снова утягивает, стремительно, вытесняя из головы посторонние мысли требовательным поцелуем. Только петлёй сдавит горло, и тело обретёт свою волю, негодующе заелозив ногами, лёгкие вновь лихорадочно присваивают заслуженную порцию кислорода. Процедура повторяется два раза. – Хорошо постарался, молодец, – вкрадчивый шёпот, лёгкое массирование затылка под собственные шумные вдохи-выдохи. Камия бессильно кусает мучителя за губу, тыкается в ключицу в попытках отдышаться. Немного погодя, собравшись с силами, берёт выше, невесомо целуя в скулу, вдыхая такой родной запах шампуня – отдал бы треть заработанного, чтобы позаимствовать его ещё раз. – Куни-чан, Куни-чан... Почти также нежно целуя кадык, словить губами пару родинок у артерии, стянуть злополучный шарф для больших возможностей, и, заслышав шумный выдох, чуть ухмыльнуться. Шея Куни-чана всегда была особенно чувствительна. – Не наследи, – Микуни фыркает, стоит тому играючи прикусить кожу. Желание рассасывает здравый смысл на пару с инстинктом самосохранения, и неизвестно, кто вскинет белый флаг первым. – Так нравится дразнить меня? Улыбка что ни на есть игривая, и пирит в чужих глазах недобро переливается. Упс? В следующий момент Цуруги даже не обижается на рандеву с полом – несчастный диванчик и без того донельзя тесен – способствует этому даже в какой-то мере, вынуждая дёрнуть в раздражении щекой. В ожидании ещё какого спонтанного порыва он делает было вдох, но белокурый спесивец хмыкает и садится прямо. Под пристальным взглядом карих глаз, способных вскрыть саму душу, очередной подкол, минуя трахею, безвозвратно исчезает в желудке. Цуруги не успевает даже отметить едва уловимый румянец. – Будь добр, молчи, – о? Не он один припомнил неудачный опыт с данной поверхностью. – Этот обмен любезностями может продолжаться вечность. Кивает на дверь. Камия сначала неприятно косится на собственный мокрый мокасин у коврика, но тут же усмехается сам себе. Дело даже не в том, что в такую погоду нерадивый хозяин собаку не выгонит или как оно там. Он ведь не предостерегает глупую шавку о последствиях, не планирует отменять это злосчастное "рядом". Цуруги поддаётся вперёд, будто за невидимый поводок и правда тянут. – Ха, показушник. – Взаимно? Точка невозврата явила себя ещё при той встрече, в момент непроизвольного пересечения взглядов двух безнадёжных. И не то чтобы кто-то сетовал на расстроенные планы. Он поднимается, небрежно отряхивает худые коленки и заваливается обратно, недвусмысленно тычась носом в шаговый шов бежевых брюк. Микуни чуть поддаётся – соблазну ли? Разделённому на них двоих греху? – упираясь ладонью в рогожку дивана. – Знаешь, Куни-чан, – Цуруги мотает головой на немой вопрос, мол, пока без ребячеств, и расстёгивает ширинку, предварительно запихнув под голову подушку-валик. – Это ведь первый раз в подобной позе, что скажешь? – Ну..? – успевает насупиться. – Нет-нет, ничего такого, просто хочу, чтобы ты запомнил должным образом. Едва ли Микуни успевает подумать над ответочкой – секунды хватает ровно на то, чтобы стыдливо прикрыть ладонью губы. Вот ж сука. Член на язык ложится донельзя правильно, болезненно растягивается ранка у комиссуры губ. Цуруги собирает первые белёсые капли, жмурится, мешая их со слюной и стремясь максимально горло расслабить. Сверху, кажется, что-то неразборчиво шепчут. – Цур... руги... Как пить дать, Куни-чан сейчас строит самое располагающее выражение из возможных! И это его несуразное стремление походить на мистера невозмутимость успехом не увенчается – отдача вскоре чувствуется в неспешных возвратно-поступательных, в крепкой хватке на тощем бедре. Какая-то непотребная версия собаки Павлова получается, стоит телу внять состоявшейся фантазии и должной дозе прикосновений. Низ живота приятно сводит, требуя ответной ласки. Определение позиций? Унижение? Н-да..? Цуруги нравилось, когда Микуни сосал ему, даже так умудряясь напомнить, кто хозяин положения. Нравилось, как он размеренно, мучительно размеренно проходился по всей длине, от яичек до самой головки. Нравилось, даже если были связаны глаза, с руками... уф, было сложнее. Но вряд ли стоит даже помышлять в тождественном направлении – настрой не тот, да и почву по-хорошему надо подготовить. Брошенное в тему словечко тут, манёвр там, но до чего же прибыльна инвестиция. Торжества виновник вырывает Камию из грёз-воспоминаний: укус самым бессовестным образом приходится на внутреннюю сторону бедра – и когда только низ снять успел? – пригвождая его свободную ногу к дивану. Охотник не сдерживает стона, последующая за этим вибрация сводит Алисейна с ума. Узкие стенки вновь сжимают, и в голове взрывается фейерверк, обрушиваясь на и без того рухлое самообладание. Микуни стискивает зубы, чтобы не опуститься до беспорядочных толчков. Всё потом, потом. Подобие улыбки с членом во рту курьёз весьма занимательный, думается тем временем Цуруги мимоходом. После дождливого променада прикосновения горячих губ ощущаются особенно остро, поверх рваных шрамов расцветают полукружия отметин. От распирающего контраста ласки и боли разум полнится пьяным восторгом. А ещё оттого, как у него по ягодицам течёт. Чёрт. – Не зажимайся, – Микуни вновь касается головки, собирая побольше предэякулята, опять толкается, пытаясь нащупать нужную точку. Цуруги вздрагивает, когда её всё-таки находят. Тело не внимает наставлениям разума, следуя порыву, исходящему из глубины самой души, и после продолжительных махинаций, когда свободно входят четыре пальца, Цуруги сдвигается, желая насадиться ещё. Взгляд пиритовых глаз только больше мутнеет. Сколько раз эти красивые пальцы занимались подобным непотребством. Знали, как касаться и что нужно партнёру в данный момент. Жаль, правда, предпочитали в основном действовать в своих садистских интересах. Но и не сказать, что Цуруги прям против. На манер засахаренного мёда текут минуты, собственное возбуждение становится почти мучительным, и Камия предпринимает ещё одну безуспешную попытку принять больше. На пальцах одной руки пересчитать можно, сколько раз Куни-чан подготавливал его с такой треклятой тщательностью. Что это, если не издевательство? – Ну же... Ты такой, кха... нетерпеливый, – язык слушается с трудом. Он начинает лениво надрачивать, хмурясь, когда Микуни нарочито мажет мимо. Ещё и свои карие глаза умудряется закатить. Ну да, он часто несёт хуйню, в возбуждённом состоянии же её количество увеличивается вдвое. Только кто в этом виноват? Охотник выгибает спину; кокетливо проходится пальцами по бедру, обходя подвздошную кость, оголяет впалый живот. Трётся стояком о чужую руку от нехватки стимуляции, мокрым языком касается мошонки. И... глас вопиющего в пустыне! Он дышит глубоко и шумно, по виску неприятно стекает капелька пота. Блять, Куни-чан, и всё же какой ты... – Скучный. – Прости? – Скучно, говорю. Мы пришли сюда трахаться или мериться выдержкой? Чтоб ты знал, я уже на грани. – Ха. Просто спешу развеять предубеждение касаемо... хм, не ты ли потом ноешь, что всё болит? – О, такие твои потуги в заботу выглядят больно неестественно. Прекращай. – Тц, я не забочусь, а констатирую фа– – Полно, Куни-чан. В любом случае... Снова эта озорная улыбка – Микуни буквально чувствует её вкупе с ласковыми, но едва ощутимыми прикосновениями к торсу, когда рука забирается под его одежду. Пальцы пару раз спешно проходятся по центру ореола, чтобы после обхватить вконец затвердевший сосок. Влажные поцелуи на члене льют в огонь не масло, а ёбаный ацетон. – Я чертовски хочу тебя. – ..... – ....... Сраный провокатор. Смеётся, всегда смеётся, звонко, вызывающе. Алисейн на эмоциях ногтями в чужой бок впивается, пока щёки покрываются стыдливыми пятнами. Камия будь-он-не-ладен-Цуруги. Чертовски докучливый, донельзя... вабный. – Кончать на лицо, какая безвкусица, – и губы показательно облизывает, засранец. В груди противно жжёт, баталии принципов и оставшейся после недавнего крупицы здравого смысла тупой болью отдаются в голове. По обыкновению перелить эмоции в уже ставшую родной форму не кажется таким уж плохим вариантом. – Повтори, – за смехом Цуруги понять не успевает, как оказывается перевёрнут. Микуни мочку уха прикусывает, цепляя зубами дырку от серьги, придавливает податливое тело вплотную к дивану. И бровью не ведёт, когда его намерение опережают, с готовностью подставляя руки, позволяя связать их злосчастным шарфом – знает же, давно свыкся. Цуруги со своей стороны не удивляется, когда партнёр уверенно выуживает из чужого кармана презерватив, словно всегда знал о его существовании, когда рвёт упаковку и сразу внутрь толкается. – Повтори, – цедит вновь. Камия недоуменно приподнимает бровь, но неоконченная мысль стоном выходит из головы, когда пальцы разводят в стороны, проникая глубже. – Я жду. – Кончать на лицо... – бормочет невдумчиво и тут же осекается, претерпевая встречу с полюбившейся мебелью. Ох, какие мысли при взгляде на неё будут преследовать Куни-чана после этой ночи? Может, он стушуется, случайно наткнувшись взглядом? Пнёт в чувствах? Ударится в воспоминания? В конце концов, выбросит злосчастную вещицу к чёртовому батюшке? Побеспокоиться бы о собственной заднице, нет же, Цуруги успевает посетовать на участь ставшего неугодным дивана. – Не это. Другое. Голос холоднее стали вкупе с отнюдь не ласковой хваткой в волосах вызывают волну предвкушающей дрожи, зубы губу на автомате закусывают. Микуни делает шах: вновь склоняясь, шепчет мрачно, с той же волнующе-распаляющей интонацией – специально, что ли? – предлагая пройти с его глупыми шуточками нахуй. Камию же хлебом не корми, дай ляпнуть что-нибудь эдакое: – Так я почти на нём... Вместо ожидаемого столкновения он недовольно стонет, стоит тому вынуть пальцы. Кажется, вот она, искомая им точка невозврата: сам на грани, и тем не менее не может поступиться с собственным упрямством, позабыв конфуз. Ну что за ребёнок. На его счастье Цуруги никогда не против подыграть. Балансируя на грани, чтобы не бросить всё и не удовлетвориться самому – правда в том, что ему попросту не позволят – он пытается собрать мысли в кучу для связного предложения, но из-за адской настойки возбуждения и боли, а после и очередного вброса, хватает лишь на... – Стой..! – ненужную вещь небрежно бросают куда-то в сторону, когда он спешно переворачивается обратно. – Ах, это был мой последний презик. – И что? Вот теперь уже здравствуйте и шах, и мат. Микуни выжидающе выгибает бровь, явно прикидывая, куда пристроились остальные несколько штучек из уже пустой пачки. За чужие резинки не спросишь, тему нормально не продолжишь. До чего безвыходна ситуация, благо, бесстыдства Камии не занимать. Поудобнее пристраивая связанные руки, он закидывает ноги Микуни на поясницу, прижимая, позволяя себе прочувствовать степень его возбуждения. Ловит внимательный взгляд, глаза так и темнеют от желания. – Куни-чан... – он сглатывает в предвкушении, выгибает спину. – Как насчёт войти уже, а? – Прямо так? – блестяще, Куни-чан, твоего показушного пофигизма когда не надо туева хуча. – Ха... – он жмурится в моменте, вздрагивает, стоит тому сдвинуться в определённом месте. – Быстрее, Куни-чан. Ах, я хочу его внутри... ....... Струны души к чёртям порваны. Камия только принимает обстоятельства, тут же почувствовав, как в него входят. По мере возрастания ощущения заполненности дискомфорт сковывает по рукам и ногам, обостряясь в многострадальной точке, несмотря на чужие попытки делать всё постепенно. Ближе к середине он всё же особенно остро реагирует, стукая пятками по крепкой спине, когда Алисейн оказывается в нём наполовину. Невзирая на предпринятую грубость, Камия распалил того достаточно, чтобы остаться довольным. Ему ли жаловаться, доведя Куни-чана до такого состояния? Он силится подавить улыбку. Сколько не строй из себя само спокойствие, ощутимо же, что от его неосторожных слов он стал больше. Цуруги растирает выступившую слюну о плечо, на ногах приподнимаясь, когда руки под тяжестью тела уже готовы спасовать. Надо брать, пока дают возможность привыкнуть. – Ох! И сжимается инстинктивно вокруг Микуни, когда по блядской ягодице шлёпают, оставляя влажный след из смазки. До чего предсказуемо-желанно. – Нравится? – Цуруги чувствует, как по-хозяйски сжимается рука вокруг члена, как размазывается обильно выделившаяся смазка и сперма в месте соединения двух тел. – Д-да, Куни-чан..! – Думаешь, я бы стал использовать этот низкопробный мусор? – чокер отправляется вслед за резинкой, неровные отметины ложатся на место неугодного украшения. Чтобы было чем красоваться на работе, надо понимать? Помозолить глаза Юми-чану, вызвать усмешку на Тай-чановых губах? Цуруги обязательно поразмышляет об этом потом, когда его перестанут с чувством вдавливать в этот диван. Да, немного погодя становится легче, отклик не заставляет себя ждать при очередном толчке, жарком касании этих пленительных, желанных рук. Он перемежает рваные вздохи и злосчастное имя-прозвище, вынуждая то насупиться, то отчётливее щекам окраситься красным – от возбуждения ли, от смущения, не до размышлений. Горячие губы ложатся на ключицу, поверх недавнего укуса, собственные ногти в который раз помечают многострадальную кожу ладоней. Цуруги не слукавил бы, назови себя сейчас сплошной эрогенной зоной. Где слегка колючий, но по-своему нежный и чуткий, с ещё не сформировавшимися предпочтениями мальчик, которого Камия только вчера учил целоваться? Хочется нервно усмехнуться от контраста – нет-нет, отнюдь не от сожаления. Всё же Шу-чан не лгал, говоря о его дурном влиянии. Впрочем, в чувстве собственничества "мальчишка" себе не изменяет – явно до сих пор бесится с той сцены в переулке. Микуни может быть едким, может быть грубым, злопамятным, но за столько лет мало что скроется от взора золотистых глаз. Цуруги проводит кончиком языка по чужим тёплым полусомкнутым губам, нахально, будто так и надо. И теперь не суть важно, кто начал поцелуй – оба языка настойчиво борются за инициативу. И в чём, спрашивается, "урок"? В том, что нельзя пропускать пару стаканчиков хмельного задаром, за красивые глазки? Цуруги бы закатить их в снисходительной улыбке, он ведь даже не собирался с ним спать. Тело не слушается, руки болят безмерно, но так хорошо, до одури правильно, когда Микуни в очередной раз заполняет его без остатка. Он задыхается в обожании, в потребности принадлежать этому своевольному, гордому человеку. Так стоило ли в таком случае задерживать внимание на придурке, лицо которого Цуруги банально не удосужился запомнить? Подумаешь, убого-пьяный кабэ-дон устроил, когда захотел награду за угощение, Цуруги всё ещё не собирался как-либо расплачиваться. Но, право, он без раздумия повторил бы ради встречи со своим ревнивым воздаянием. – Развяжи... – прерывается было, и Микуни тут же машинально ловит возникшую между ними ниточку слюны, приникая обратно. – Куни-чан, нхх..! Не будь таким жестоким, я не чувствую рук. Со спины его переворачивают на бок. Цуруги только и успевает, что растереть запястья, чувствуя себя куклой в руках ребёнка, что всё не может определиться, как уложить свою злополучную игрушку. Его выгибает до дрожи, когда Микуни внезапно сменяет угол и начинает двигаться размашистее, глубже. Кожа натягивается, делая его худобу ещё более отчётливой, от созерцания подобного складка быстро ложится меж светлых бровей. Цуруги шумно втягивает воздух, когда горячие ладони оглаживают выступающие рёбра, проходятся по впалому животу, не пропуская ни одного злосчастного шрама. Словно иголкой по сердцу – впервые за вечер он краснеет не в предвкушении, не от жара в паху. Ощущение такое, будто после готовки Микуни, не помыв руки, сразу пришёл к нему, и теперь со знанием дела втирает капсаицин в его кожу. Пульс ускоряет свой ход, Цуруги же, словно не желая быть пойманным, спешно ловит подушечку пальца кончиком языка, обхватывая и отрывая от своей груди чужую кисть уже руками. Едва-едва ноготь прикусывает, чтобы после вобрать пару пальцев сразу на две фаланги. – Ты... Микуни брезгливо хмурится, больше для проформы царапая влажный язык. От воспоминания, чем недавно был занят этот рот, дыхание предательски учащается. Струя резко бьёт в чашу терпения, и вода течёт за края, окропляя внутренний пожар с уже имеющимся в нём ацетоном. Фрикции внезапно становятся поверхностнее, но быстрее, худую ногу плотнее прижимают к собственному бедру. Микуни покрывает поцелуями-укусами оголившееся плечо – Цуруги почти жаль слышать треск рвущегося выреза где-то на фоне – касается сразу после мокрыми от чужой слюны пальцами напряжённой плоти, вызывая с трудом сдерживаемый скулёж. И что удивительно, пропахшая сигаретами тряпка даже не сбивает настроя. Цуруги под ним выгибает до дрожи, когда проникновение получается особенно глубоким. Микуни толкается в нужное место и глаза в глаза смотрит, непрерывно так, алчуще. Ближе к концу даже низко стонет, переживая момент оргазма. Он растворяется в этом чувстве, словно после длительного воздержания, когда в состоянии наконец сделать живительную – ха! – затяжку. Как в напоминание в абсолютном неумении держаться друг от друга на расстоянии. Микуни не до конца понимает, как простой интерес перерос в потребность, вечный голод. Кажется, он больно с небрежностью относился к их совместному времяпровождению, в какой-то момент попав в злополучную ленту мёбиуса, сотканную из его желаний и внутренних демонов. Да, на пару с Цуруги, но который, как бы быстро он не бежал, всегда находился бесконечно далеко, на другой её части. Что-то властное стягивает сердце, не даёт оторваться. Хочется быть ближе, слушать прерывистые вздохи и всматриваться в лицо напротив, улавливая такие яркие признаки удовольствия. – Ммм.... Ох, кстати говоря об этом. Цуруги невольно сжимается от внутреннего жара и приятных пульсаций. Вдыхает шумно, когда к нему склоняются, щекоча косичками грудь, проходясь по следам укусов, где-то растирая местами кожу меж зубов – не больно, но ощутимо. Он запрокидывает голову, позволяя прижаться губами к кадыку и скользнуть по артерии, чтобы сразу после уткнуться носом в яремную ямку. Пожар под его кожей, на его коже давит с двух сторон, оба телесных бедствия обращают в пепел частицы самообладания на своём пути, не желая уступать оппоненту. Кажется, Цуруги готов кончить, не касаясь себя. Правда, когда этот садист собирался щадить его? Довести до исступления, до дрожи, когда всё сущее сосредотачивается на нём одном. Микуни готов смаковать эти минуты, которые принесут удовлетворение более явное, чем ничтожная отместка за сегодняшний конфуз. Цуруги прикрывает глаза, даже так чувствуя, как чужие губы трогает предвкушающая усмешка, когда ладонь обманчиво скользит выше по животу, и тут же спускается. Эти прикосновения ощущаются до того остро, что он плавно сдвигается навстречу ласкающей руке, раскрываясь ещё больше, уничтожая между ними любой намёк на расстояние. Как физический, так и духовный. Молча разрешает задрать уже непригодный для носки пуловер, мазнуть пальцами по своему языку, чтобы дразнить напряжённый сосок влажным касанием; даёт неосторожно поскрести ногтями ближе к ягодице, тут же сжимая, заставляя плотнее обхватить его член. Рассудок рассыпается в пыль под давлением желания, а дыхание начинает дробиться на прерывистые всхлипы по мере приближения к оргазму. И вот, когда казалось бы, финал, чужая рука сжимает у основания. ...Всё равно что оттаскивая щенка за шкирку от долгожданного угощения. Кажется, Куни-чан когда-то говорил, что так ощущения острее? Куда уж там, саморез внутри него давно пробил стену-выдержку. Он жалобно стонет, смаргивая, когда глаза чуть увлажняются, и притягивает своего садиста за затылок, нетерпеливо впиваясь в него поцелуем. На языке расцветает солоновато-металлическое, когда он неосторожно кусает чужую губу. Ой. И Куни-чан даже не против? Надо же, до чего порой можно увлечься своими авантюрами, сервампу зависти стоит только посочувствовать. Под конец понимая, что уже не выдержит, он кладет руку поверх чужой, поглаживая костяшки почти просяще. Алисейн касается губами влажного виска, шепчет что-то нифига не романтичное, резкое, на свой лад. Будь ещё до этого Цуруги дело... его ведёт уже от обозреваемой им картины, ощущения того, как рука на члене ускоряет свой ход. Он утыкается в шею, срываясь на несдержанно-откровенные, не слыша дальше непристойных звуков и дыхания над ухом, словно позабыв, как в этот момент быстро бьётся его собственное сердце. Хватается было за крепкие плечи, будто они последняя опора, что осталась на этой треклятой земле, но груз всех ощущений и чувств неуклонно тянет вниз, скрывая Цуруги под толщей водоёма. Водоёма именем Алисейн Микуни. Пожалуй, единственный раз, когда неизбежно тонуть не столь страшно... ...До поры до времени. Оргазм ощущается остро, до мелкой дрожи, до поддавшихся пальцев в ногах, такой, что всё сущее сужается до трепетных семи букв. Цуруги повторяет их звучно, исступлённо, основательно отпечатывая в чужом мозгу. – ...Какая ты в конце концов свинья. Микуни, негодуя, хмурит брови, когда чужая рука к его машинально пристраивается, вконец размазывая выступившую сперму. Камия на это пару раз лениво моргает, стягивает попорченный пуловер и вытирает его и себя за одно. Не хочется даже парировать, что сам-то любитель кончать внутрь. И ведь Куни-чану духу не хватит, чтобы сказать, что тот по умолчанию за. Смешок сдерживается с трудом. – Ох, может ты... выйдешь из меня? Над ухом хмыкают, покидая его тело, чтобы после встать и неспешно застегнуть брюки. Немного обождав, бросить беглый взгляд на распластавшегося на его мебели, после чего покинуть комнату. И почему это у него что-то вроде дежавю? Только здесь не ждут, когда он выйдет навстречу, а... – Хм..! – Цуруги даёт себе время отойти, подтягивая ноги ближе, разминая ноющие лопатки. От неосторожных движений влага неприятно касается межягодичной складки. Чёрт. Как там говорят, поматросил и бросил? Охотник бы пошутил, сравнил бы себя с обиженной девушкой, будь ему до такой степени нечего делать. Вот что интереснее, какова длительность любезно предоставленной ему отсрочки? Пять минут? Жёстковато, даже если не учитывать, что из него буквально выжали все соки. Десять-двадцать, по-хорошему тридцать..? Уже неплохо, где-то на водные процедуры хватит, а пока... В полутьме толком ничего не разглядишь, не оценишь, ориентиром ему служит лишь старая настольная лампа у прилавка. Барахлишко, барахлишко, бабушкины безвкусные обои, привет, Абель, ещё барахлишко. Место занимает на один раз, и несмотря на то, что сам осмотр оказался донельзя поверхностным, возвращаться к нему особо не хочется. Безуспешно пытаясь отвлечься размышлениями о том, как обосновался на новом месте его бывший, мысли плавно перетекают в предстоящую дорогу домой. Цуруги выглядывает из-за спинки полюбившегося укрытия, только сейчас позволяя себе отметить, как всё это время громко, не щадя всё сущее, хлестал дождь за пределами Алисейновской двери. От представления, что вскоре он станет новой жертвой непогоды, Цуруги слегка ёжится. И нет, у него нет ожиданий, просто в помещении и без того прохладно, он до этого промок, а Куни-чан ещё и... не важно. Недолго думая, он натягивает подобие пуловера, подтаскивает к себе джинсы, ещё немного тратиться на поиски отброшенных неизвестно куда мокасин. Всё либо мокрое, либо влажное, кожу лижет прегадко. Даже удивительно, как совсем недавно Цуруги и не ощущал этого. Он позволяет себе порасслабляться напоследок, прилечь, закинув руки за голову, пытаясь расслышать за дождём и громом какие-либо звуки в доме кроме мерного тиканья часов. Так проходят ещё несколько минут. – Эй, ты куда в таком виде собрался? И какая досада, его ловят прямо у двери. Цуруги вздрагивает, в который раз невольно проводя параллель с котом. – О, Куни-чан ещё не спит. Захотел попрощаться? – Прекращай паясничать. Прикрылся бы лучше, – ему буквально впихивают сменную одежду в грудь, не давая времени на подумать, а ещё как бы ненароком пытаясь скрыть оголившуюся по его вине кожу. Следы, впрочем, так никуда не денешь. – Хм? Спасибо, – и улыбка эта кажется Микуни донельзя неприятно-знакомой. – С тебя пять тысяч йен за предстоящую химчистку, делаю скидку, как своему... как своему... ха-ха, просто Куни-чану. – ...... Понимая, что любые слова сейчас окажутся бесполезны, Алисейн затаскивает бывшего напарника обратно, захлопывая тяжёлую металлическую дверь, отрезая обоим последний путь к побегу. – Э... – Заткнись, – он шумно выдыхает, трёт точку меж напряжённых бровей. – Заткнись ненадолго, а? Цуруги капитуляционно приподнимает руки, сдвигается назад, тут же неосторожно падая задницей на диван. Сжимает губы. Больно, блять. Чего это на него нашло? Внезапно повисшее молчание словно поглотило все посторонние звуки. Цуруги ощущает себя не шибко удачливым насекомым, угодившего на самый край песчаной воронки – любое неосторожное движение повлечёт за собой неминуемую гибель от мощных челюстей хищника. И нет, роль свирепой личинки отведена не столь Микуни, сколь... обстоятельствам? Пытаясь отвлечься, он почти ласково проходится по жёсткой поверхности дивана – который за всё действо наверняка успел стать третьим персонажем – мельком поглядывая на изящный, задумчивый профиль. Напряжён, но озабочен как будто и не им? Микуни шумно выдыхает носом, и раухтопаз сталкивается с пиритом. Стоит дать этому придурку зелёный свет на разговоры, как он вновь начнёт придуриваться, строить шута, возможно, поблагодарит за гостеприимство и тут же что-нибудь выдаст про место для сна. Боже. Хотя, с другой стороны, чем он лучше? В ответ на извечную несуразность выставляет напоказ иголки, пряча под брюшком все сокровенные мысли. И почему он не дал ему уйти? Отныне это не его забота; не нужно больше думать о том, что Цуруги простудится, что наплюёт на это, что всё равно возьмётся за очередную работёнку от треклятого аспида. Чужие проблемы, чужая забота, просто отдать зонт и... – Пойдём уже. Словно придя к окончательному итогу, Микуни разворачивается к двери спиной, делая шаги вглубь помещения, осознанно лишая себя возможности лицезреть чужую реакцию. Завидь, как в золоте дураков плещатся смешинки, и он не пережил бы. Пойдёт или не пойдёт? Микуни уже придумал тысячу и одну отговорку, мол, ещё не хватало, чтобы тебя тут заметили, я в любом случае собирался потом постельное бельё менять, и так далее, и так далее. Самому не смешно? Не гадко? Для кого это? Сердце у Алисейна больно бьётся о препятствие из костей и плоти, когда Цуруги вдруг укладывается щекой на его загривок. Он прикладывается к нему сзади, едва морщится, стоит светлым прядям пощекотать лицо. – В таком случае... спасибо за гостеприимство. В ответ показушно фыркают. – Надо в душ, не люблю запах сигарет. Он чуть не говорит "его сигарет", и в который раз за вечер кривит губы. – Пфф, ха-ха-ха. Дыхание касается аккуратного уха. Цуруги теперь прижимается к его спине, как бы ненароком играя крашенной косичкой. – Хорошо? Пойдём примем душ.

***

Спину обжигает холодная плитка, когда горячее поджарое тело вжимает его в стену. Микуни в очередной раз вовлекает его в пучину контрастов, отчего вновь зарождающееся возбуждение ощущается только отчетливее. Цуруги прикрывает глаза. Ему бы снова прижаться к загорелой груди, сомкнуть руки за спиной, царапая, помечая, пока из него размеренно вытрахивают последние крупицы здравого смысла. Чувствовать на своих губах чужие губы, ловить затуманенный похотью потемневший взгляд. Снова заиметь возможность разделить этот грех на двоих. "Хочу увидеть на твоём лице другую эмоцию". С самого первого дня в голове зародилась эта мысль. Он любил наблюдать, как его действия находят отклик в чужой душе. Будь это отведённый взгляд, прячущийся за золотистыми локонами лёгкий румянец, да даже излюбленное нахмуривание бровей. Осознание, что происходящее всецело его вина, будоражит, и Цуруги не собирается испытывать толику стыда за это. Возможно, они в последний раз отдадутся друг другу телами, вздохами, души мельком соприкоснуться самыми кончиками пальцев в эту бесконечно тёмную промозглую ночь, когда весь мир кончается за пределами одной комнаты. Когда-то будничный сон подле другого сейчас ощущается до того непривычно, что сомкнуть глаза удасться явно не скоро. Но немного погодя, когда дегтярно-чёрное небо успокоится, и блеснёт бледный месяц, они заснут в смятой постели, перебрасываясь незначительными, глупыми фразами из дешёвого фанфика.

***

Утром Цуруги проснётся раньше – его послеобеденный сон явно не пошёл на пользу, хотя, с какой стороны посмотреть. Первым делом он проморгается растерянно прежде, чем вспомнить события спонтанной ночи, наткнуться локтем на белокурую макушку. Вздрогнет, пройдётся осторожным, неспешным взглядом по чужому обнажённому торсу, и, не заметив движений в ответ на недавний толчок, позволит себе посмотреть немного дольше, чем делал это обычно. Куни-чан всегда откидывает одеяло, когда ужарится, и теперь Цуруги может отметить, что за прошедшие пол года тот стал подтянутее – вчера ведь было совсем не до внимательных созерцаний, ха-ха. Едва ощутимым касанием он отводит от лица светлую прядь, выбившийся из пребывающей в беспорядке причёски. Замирает, правда, стоит сосредоточиться на этом расслабленном выражении. Непривычно. Делить одну постель, то есть вне организации, доводилось не часто, по пальцам пересчитать. В самом же С3 кровати едва хватало на одного, и как бы не было лень, приходилось лезть обратно, наверх к себе. Но малознакомая ситуация побуждает к шалостям с утра пораньше. Кажется, он уже полушутя высказывался о несправедливости вчера, удерживая ускользающее сознание прямиком в царство Морфея из последних сил. Мол, как это так, себялюбивый Куни-чан, связываешь меня, чтобы я не оставлял улик? Хотя, надо признать, помеченная им спина после злоключений в ванной смотрелась донельзя сексуально. И ничтожная цена им – ругательства после. Цуруги мысленно благодарит, что Алисейн не имеет привычки спать на животе, иначе абзац его выдержке. Натягивая свою одежду, он не забывает прихватить любезно предоставленный белый пуловер, всё ещё хранящий запах знакомого одеколона. Порченное тряпье охотник небрежно запихивает под мышку. Прощальным подарком он оставит засос на нежной коже, невзирая на рискованность сего предприятия. Подмигнёт невозмутимо наблюдающей – или спящей? – змейке в террариуме, кратко махая рукой, прикрывая за собой дверь с максимальной осторожностью. И предпочтёт не думать, что привычная со времён С3 бессонница не канула в лету, потому не увидит – или снисходительно предпочтёт не увидеть? – до чего синхронно с закрытием двери распахнулись чужие глаза. Пусть уже вряд ли наступит совместное утро, пусть не будет вечных елозаний и ворчаний с верхнего яруса с требованием прикрыть шторы, не будет певуче-доставучего голоса с хозяином, поглощённого приготовлением завтрака на двоих, всё же... всё же он смог невольно оставить след в этом доме. След куда явственно значимый, чем тот, к которому Микуни поспешит прикоснуться. И хоть даже при других обстоятельствах, но они обязательно встретятся снова.