Пустая элегия

      Снег. Ель. Или пихта? Следы на снегу. Потрескавшаяся оконная рама; проведешь рукой — останутся занозы.              Антон зевнул ровно четыре раза за то время, которое потребовалось ложке, чтобы переместиться из тарелки с кашей в рот. Аппетита не было, и действовал мальчик с нерасторопностью, словно резкое движение суставом порвет сухожилия. В тарелку с манкой Антон даже не смотрел: один только вид мокрых комочков вызывал ощущение подступающий тошноты.              Унылый пейзаж был интереснее. В этой деревне, казалось, снегопад шел вечно. Иногда ледяные хлопья истончались и становились незаметны глазу, но кожей ощущалось влажное и холодное прикосновение снежинок. В первый день Тоша боялся, как бы сугробы не выросли до самого окна, но этот страх быстро прошел. Пусть сугробы вырастут до крыши, запирая их в этом доме, — это ничего не изменит; здесь будет холодно всегда. От этого холода не спасут свитера и шерстяные носки, потому что ледяные иголки обжигают то, что под кожей заточено в грудную клетку.              Когда-то давно утренним ритуалом родителей Тоши были поцелуи и долгие прощания, теперь на их место пришли непрекращающиеся колкости и язвительные замечания. Антон читал, что в снегопад всегда тихо потому, что снег поглощает звук. Не потому ли они и переехали сюда — чтобы каждый мог кричать друг другу взаимные претензии, которые затем впитает белоснежная поляна?              Антон ненавидел родителей за то, что они сделали с друг другом. Раньше их гармоничный союз был фундаментом веры мальчика в любовь. Но их любовь извратилась, сгнила, как доски на лестнице, ведущей на чердак, и теперь каждый, кто ступит на это «минное поле», останется с пробитой ржавым гвоздем ступней. Однако больше всего Тоша мечтал о том, чтобы они никогда не расставались. От мысли, что однажды их семья разделиться, кружилась голова, и шею сводило судорогой. В глубине души он верил, что его родители все еще любят друг друга. Просто теперь их любовь приняла такую странную форму, причиняющую дискомфорт. Но пока у них есть эта любовь, в этом гниющем доме с холодными стенами не прозвучит слово на букву «р».              Хлопнула входная дверь. В кухню ввалилась мама, приложившись ладонями по столу. Оля вздрогнула от звякнувшей посуды, прижимая кружку с чаем к груди в защитном жесте, а Антон, потупив глаза, мысленно закатил глаза на императивный тон матери, требующей не медлить с кашей.              Вечером Антон заснул быстро. Жаль только, что от таблеток сон становился рваным и беспокойным. Постоянно снились кошмары; сегодня Антон смотрел на себя, уплетающего шоколадные плитки, со стороны, будто кто-то робко выглядывал из-за двери. Стоило скрипучей двери отвариться немного шире, Антон скалился в зверином оскале и издавал нечеловеческие звуки, пугая того, чьими глазами мальчик смотрел. Голодное нечто жадно пялилась на пирующего в одиночку человека, но слишком страшилось гортанных рыков Антона. Эти двое словно играли в игру, где надо было успеть сделать пакость до того, как тебя заметят: Антон пихал в рот несколько прямоугольных плиток, сложенных друг на друга, а слабое существо из тьмы пыталось тихо выбраться наружу до того, как Антон заметит. Но мальчик замечал, прижимал к груди горчащий шоколад и рычал с каждым разом громче. Хотя Тоша и смотрел на самого себя через чужую точку зрения, он не боялся. Наоборот, он испытывал огромное чувство ненависти к тому, кто трусливо прятался за дверью.              И он выл, захлебывался в слюне и показывал твари острые клыки, вопил и кричал. Паразит, — думал он, — сдохни со своими блядиными детьми.              — Тоша…              Испуганный шепот привел его в чувство. Он и не понял, когда открыл глаза и начал по-животному скалился в сторону коридора, где маячила дрожащая сестра. Антон вытер вспотевшие ладони об одеяло, приподнимаясь на локтях.              — Что такое? — сонным голосом поинтересовался он, стараясь звучать непринужденно.              Оля замешкалась, но подошла и уселась на краешек кровати брата, похлопывающего по ней. Маленькой рукой она пригладила слипшиеся от пота волосы Тоши, сдвинула брови и выпрямила спину, как делала всегда, когда хотела показаться бесстрашной.              — Опять кошмары? — Оля недовольно зацокала, и Антон расплылся в улыбке. — Так и быть, я сегодня посплю с тобой.              Девочка завозилась, притворно ворча о том, что такому взрослому братику должно быть стыдно ночевать с кем-то, а «провинившийся» Антон покорно склонил голову, не давая понять сестре, что он раскусил ее манипуляцию. С тех пор, как Оля пошла в первый класс, мама запрещала ей напрашиваться к брату на ночь — взрослая уже. Внезапно сменившая статус девочка со всей важностью отыгрывала взрослую, даже если очень не хотелось.              Дети сопели, лежа в обнимку. Антон прижался к холодной стене, чтобы дать сестре больше места, и уже начал засыпать.              — Тоша… — робко начала Оля.              — Ну что? — вздохнул мальчик.              — А… ну…              Антон молчал, не мешая собраться с мыслями.              — Ну, в школе все будет хорошо? — спросила она так, будто спрашивала о концовке фильма, который Антон уже посмотрел. — Со мной будут дружить?              — Не сомневайся.              — А если та девочка будет в одном со мной классе? — Оля сжалась, обняв себя руками. Антон пустым взглядом смотрел на макушку сестры, вспоминая наглую круглолицую малолетку, метнувшую в вышедшую на прогулку городскую тяжелой сосулькой. Девочка неудачно упала под хохот уродки, вывернув ногу. Больше на улицу Оля не ходила, отнекиваясь хромотой.              Антон прикрыл глаза, ровно вздохнув:       — Не бойся, не будет.              ***              Конечно же, утром Антон был единственным, кто не проспал. Ночью усталый разум не способен был на то мандражное предвкушение, что испытывают переводные ученики. Сначала новенький даже решил, что ему все равно, но сидя на кухне и смотря на переливающийся от фонарей снег и темный лес, он все-таки осознал, что решил неправильно. Руки задрожали, и все тело дернулось в секундной судороге. Нашарив на холодильнике начатый бластер, он сунул его в карман брюк. Лучше принять на подходе к школе.              Олю он будить не стал, как и отца, обещавшего отвезти ее: идти пять километров с больной ногой она бы не смогла.              Пройдя полпути, восьмиклассник согнулся в талии, присев у дерева. Трус, трус, трус, — Антон нашарил в кармане упаковку пилюль и дрожащими руками выдавил на ладонь белое колесо. Заев горькую таблетку снегом, он перевел дыхание и поднялся, оттряхивая коленки.              У доски в фойе он отыскал расписание своего нового класса, взглядом мазнув по листовке о пропаже ребенка. Ксения, Сеня — запомнил он и тут же отвернулся. Трогательные грязно-голубые глаза с бесцветного объявления буравили спину, пока он не скрылся на лестнице.              Истеричная учительница скрылась за дверью. Цокот ее каблуков раздавался все дальше, пропорционально этому рос гомон в кабинете. Паника внутри слабо вибрировала, и Антон подумал, что надо будет принять еще таблетку на перемене. Пальцы дернулись, когда свинья с задней парты крикнула что-то, заставившее рассмеяться класс. Антон бродил взглядом по кабинету, подмечая обстановку и одноклассников.              Прожектор для диафильмов. Портреты классиков. Резиночка с земляникой. В школе в спортивке?              Антон поймал почудившийся знакомым взгляд коротко стриженного одноклассника. Возникла неловкость; новенькому было стыдно, но, подумав, что будет выглядеть как трус, если отведет взгляд, он не разорвал зрительный контакт.              Вернувшаяся классная спасла ситуацию. Антон перевел взгляд на нее, напрягая все мышцы в теле, чтобы сдержать спазм.              На вышедшего из кабинки туалета Антона брызнули ледяные капли. От неожиданности мальчик вжал голову в плечи. Хрюкающий смех отразился от кафельных плит. Эхо искажало голос толстого подростка, чье лицо гротескно скривилось и покраснело, из-за количества складок напоминая гармошку. Антон почувствовал сонливость, притупившую ярость и страх. Эти два чувства всегда шли рядом с ним рука об руку, как самые верные товарищи. И, заламывая в захвате локти, толкали на безумные вещи.              Если бы не дружки Семена, прижавшие вырывающегося из захвата Тошу к полу, он бы избивал этот кусок мяса до тех пор, пока он не превратился в свиной стейк. И если бы не ябеда Катя, позвавшая классную, его бы избили первым. Впрочем, ему дали понять, что после школы ему придет пиздец. «Пиздец» было самым емким словом, которое собирало в себя все тщетность попыток, предвосхищенный ужас, апатию узника камеры смертников и истеричную суету.              В подвешенном состоянии «пиздеца» Антон смотрел на падающий снег, кружащийся в танце у земли. Хорошо, что Оля проспала — не придется видеть, как ее брата избивают. По плечу легонько хлопнули. Антон повернулся.              — Круто ты ему врезал, — черноволосая одноклассница улыбнулась. Антон подумал: нет, надо было пиздить до тех пор, пока его мясистая рожа не стала неотличимой от фарша с хрящами, но в ответ лишь кивнул. — Я Полина.              Полина долго трепалась о скрипке и музыке, а еще о том, как тесна эта деревня, а мальчик поддакивал в нужных местах, стараясь не заснуть. Единственная причина, почему он еще не разинул пасть в зевке, — эта девочка была первой, кто заговорил с ним. От нее приятно пахло ежевикой, а еще она немного напоминала маму. Ту маму, которую он уже забыл и которую заменила та женщина в их с Олей доме. Антон больше не скучал по той маме; первые месяцы ему казалось, что его любимых взрослых подменили другие люди, враждебные и пугающие, а потом они стали его семьей. Если бы вернулась та мать с морщинками от улыбок и голосом, как журчащая вода, он бы воспринял ее как чужую. Его мама оскорбляла и давала подзатыльники, но потому, что не могла выразить любовь по-другому. И, прикладывая лед в полотенце к опухшей щеке, она знала, что ее любят в ответ.              — Слушай, Антон… А что ты делаешь после школы? — новая знакомая робко улыбнулась.              — Нужно кое-куда сходить, — Антон отвел глаза, поправив очки и сделав вид, что не заметил упавшее настроение Полины.              Один из троицы предвестников пиздеца схватил Петрова за капюшон, опрокидывая на землю. Городской вскрикнул, когда твердая подошва придавила пальцы. Свободной рукой он дергал за штанину, пытался оттолкнуть, но чертов хулиган стоял как статуя. На пальцы надавили сильнее, и Тоша застонал.              — Слыхали, как заныл? А ты, случаем, не педик? — Антон зарычал. Бешенство разгоралось горячим шаром в груди. Вены вздулись, и в совокупности с безумными глазами и оскаленными зубами, он выглядел как готовящийся перевоплотиться оборотень. Шепелявый азиат, желающий доломать лежащему пальцы, внезапно завалился на спину, когда его икру толкнули с нечеловеческим упорством. Антон едва ли успел вскочить на четвереньки, когда брюнет пинком отправил его в кувырок.              — Тошка, а ты походу и правда пидор! — армейский ботинок врезался в «солнышко», солнечные зайчики заплясали перед глазами, воздух выбило из легких. — Ну-ка, Бяш, глянь, что у него в сумке. У меня в школе какая-то крыса сменку подрезала. Может, он дрочит на- это?              Говоривший запнулся, увидев пачку рецептурных таблеток, выпавших из штанов. Его губы растянулись в злобной ухмылке.              — Так ты у нас «в теме». Сука ты, да ты хоть знаешь… Да мой отец, в Дашти-Марго… Чтоб таких как вы упарывались, мой батя под пулями… — Рома тяжело дышал. — Пизда тебе. Эй, жиртрес!              Бабурин вздрогнул, но выступил вперед. Заплывшим от крови глазом Антон уловил это движение.              — Отучим паренька от вредных привычек, — высокий подросток, похожий на хищного зверя, бросил подпевале упаковку, — Когда-нибудь скуривал целый блок? Только учти, не сожрет он, скормим тебе.              Семен понял, что от него хотят, и, выдавив все таблетки в пухлую ладонь и плюнув в середину, двинулся к выпрямившемуся Антону. Сердце отбивало похоронный марш, кровь шипела в ушах, и это шипение диктовало ему нужные слова. Разжав кулак, Антон уродливо дернул губами, сложив их в подобие улыбки. Однако напоминало это скорее изображение демона с средневековых фресок. Толстяк замешкался, Тоша заговорил.              — Свинья, — шестерка Ромы остановилась. Главарь банды резанул по нему хмурым взглядом. — Жирное животное, что сбежало из зоопарка. Я знаю, почему в прошлой школе тебе не вскрыли брюхо — для того, чтобы обхватить весь живот, нужна целая бригада с двуручной пилой.              Бяша дернулся в сторону замершего Семена, с которого лился пот, и продолжавшего говорить Антона, но главный хулиган остановил того взглядом, с садисткой улыбкой наслаждаясь представлением.              — Тебя так называли в предыдущей школе? Свинья? — Антон начал приближаться к парализованной от страха свинье. Тот попятился, и за его спиной неодобрительно засвистели. Огромный парень, испугавшийся дрыщавого задрота, выглядел жалким. — Дети бывают жестокими, не так ли? Думаешь, сможешь отыграться на других в новой школе.              — Откуда-              — Но кое-то ты не учел, — подняв руку и схватив чужое ухо, Антон нагнул тяжелую голову Бабурина. — ТЫ ЛИШЬ БЛЯДСКАЯ СВИНЬЯ.              Бабурин дернулся, всхлипнув, и тут же получил кулаком в нос, упав на кучу, оставленную собакой. Бывшие дружки загоготали, скандируя обзывательство. Напряженные нервы Антона расслабились, когда он увидел жалкое положение бывшего задиры. Прикрыв глаза от усталости, он почувствовал, словно в него влетело пушечное ядро, возвращавшая в надоевшую позицию лежачего и обездвиженного. Мир расплылся перед глазами, и только когда Ромин голос заорал об очках, Тоша понял, что лишился зрения.              Вот блядь! — он округлил глаза в панике. — Как я дойду?              Крики стихли, и в щеку уперлась прохладная дужка. Рома, присевший на корточки, беззлобно рассмеялся, когда новенький вздрогнул и слепо щурился.              — Держи свои окуляры, — даже когда Роман улыбался, в этой улыбке оставалась злобность. Только высоко поднятые брови позволяли понять, что избиение не намечается. Петров смешался. Он снова почувствовал что-то знакомое. За день ему подарили две улыбки. Только почему-то ядовитый оскал Ромы казался ему роднее, чем искренняя улыбка Полины. — Ты без них хоть что-то видишь?              Приоткрыв рот от изумления, Антон покачал головой. Сначала бьет, потом помогает?              — Хера ты Майк Тайсон, на! Спортсмен, что ли? — бурят загоготал, но получил тычок локтем от друга.              — А ты в глаза долбишься? Видал, как он свинье четко вмазал?              Восходящая звезда уличных боев переводила взгляд с потирающего бок Бяши на Рому, и обратно. Ни обид, ни оскорблений. Перепалка закончилась так же быстро, как и началась. Антон взглянул на выбитые из лап Семена очки. К стеклам прилипло пару капель крови. Тоша почувствовал, как мороз обжигает щеки, и приложил ладонь к краснеющему лицу.              О, — понял Антон, — Это просто его язык любви.              — Тоха, а ты мужик, — мозолистая ладонь остановилась на уровне лица. Краснощекий мальчик посмотрел на хулигана снизу вверх, быстро моргая. И схватился за теплую ладонь. — Слушай, не держи зла, лады? А то таблетки эти ебучие…              — Это от эпилепсии, — замотал головой «мужик Тоха», большими зелеными глазами впиваясь в облегченную улыбку на лице знакомого.              ***              Металлическая дверь скрипнула. Внутри помещения запахло сыростью и ржавчиной. Отрешенный Антон пододвинул стул в центр комнаты, осторожно опустив сменку с «черным плащом» у ног, и уставился в испуганное лицо второклассницы. Мутные серо-зеленые глаза смотрели с беззвучной мольбой. Девочку пугал пустой взгляд на лице парня, он будто смотрел сквозь нее, хотя и сидел прямо напротив.              Антон вздрогнул и отмер. Его взгляд сфокусировался на… Сене? Он сам не знал, зачем запер ее здесь. Импульсивное желание. Что делать с ней он тоже понятия не имел.              Глаза скользнули вниз, на потрепанный мешок для обуви.              — Сенечка, — он резко сдернул изоленту с визгнувшей младшеклассницы, оставляя красный след на пухлой щеке, — Что ты знаешь о Роме Пятифанове?