Пустая элегия

      Антон ощущал себя невероятно хорошо. Заученная константа “показывать пальцем — нехорошо” выпала из головы, вместе с остальными мыслями, не касающимися Ромы Пятифанова, и переведенный ученик неприличным жестом указывал сестре на кабинеты, придерживая ее за руку. Изучив расписание, он развернулся, не отпуская маленькую ладонь. Оля не шелохнулась.              Сенечка Талалаева, закусив до крови губу, умоляюще смотрела на безмолвную Олю, в ужасе застывшую на месте. Антон проморгался: девочка на фото снова улыбалась, сжимая пухлыми пальчиками кружку. Парень слабо тянул руку, которую будто лишили костей. Он должен был скорее отвести сестру в класс, а затем вернуться в свой, где его ждал новый друг.              — Тоша, а что с ней? — остекленевшие глаза как у куклы теперь смотрели на Антона. Оранжевый свет гудящих ламп придавал им особый блеск. Словно бусинки в посмертной маске забальзамированного звереныша. Лицо лишено выражения, а глаза содержат в себе все несказанные чувства.              Интересно, а Ромка способен на такой же взгляд? — воодушевился Антон, потрепав Олю по собранным волосам.       — Ничего такого, просто потерялась.       И повел подальше от зернистого изображения Сени.              Сточенный грифель карандаша скользил по бумаге. Иногда Антону казалось, что его рука действует автономно, сама решая, что рисовать. Когда художник уходил в “спящий режим”, утыкаясь мутным взглядом в никуда, он мог начать набрасывать что-то отстраненное от его вялотекущих мыслей и образов, которые он видел перед собой. Сейчас, например, он водил языком во рту, облизывая свои десна и зубы, думая о странном горьком вкусе, осевшем ядерным пеплом внутри полости рта, а смотрел на широкую спину Пятифанова. Однако карандаш царапал то ли лепестки душицы, раздвоенные на концах, то ли…              На парту плюхнулся шуршащий пакетик. Антон резким движением захлопнул исчирканную тетрадку и прижал ладонями к столу. Хриплый от многолетнего курения голос засмеялся.       — Че, телочек голых рисуешь? — Пятифанов раскинулся на свободном стуле, придвигая пирожок к однокласснику и обводя ладонью парту, которая раньше принадлежала Семену. — Нормально мы вчера ему лицо разукрасили, теперь ссыт из дома выходить. Слышь, Тошик, а ты что после школы делаешь?              Рома вальяжно облокотился на спинку стула, оказавшись близко к чужой макушке. Антон облизнул губы и поерзал на месте.       — Ничего не делаю.              — Тогда погнали к свиноферме, надо с ним побазарить, — хулиган нахмурился, перестав ехидно улыбаться. — Не по-пацански это — за бабкиной юбкой прятаться. Вчера мама таких пиздюлей вставила, когда к ней старуха эта приперлась. Так что ешь, силы тебе еще пригодятся.              Мандраж Антона резко прекратился. На ум пришла первая сигарета от парня, зажатая между средним и указательным пальцами с темными ногтями. Едкий дым горячил легкие, пока чужая ладонь придерживала никотиновую палочку у губ. Антон вспомнил, с какой беззаботностью Рома раскуривал одну сигарету на двоих, будто в этом не было ничего такого. Сколько людей еще прикусывали слегка влажный от слюны фильтр, переданный Ромкой?              Тоша смотрел на окно, скрывающее присутствие обитателей за занавесом из плотной ткани. Ромка с Бяшей кидали мелкие камни и ягоды, свистя и крича угрозы. В дикой пляске подростки носились перед домом бывшего приятеля, понимая бессмысленность своих действий. Скорее, это был бессознательный инстинкт хищников, подсказывающий, что делать. Запугать, затравить, свести с ума, а затем напасть на ослабленную жертву.              Напоследок, нарушители спокойствия присели у дырявого забора. “Отомстивший” зачинщик достал из пачки курево, но замешкался. Бросив взгляд пустое лицо Тоши, погруженного в свои мысли, он хмыкнул и достал вторую, но передал ее Бяше, преувеличено-восторженно глядящего на подарок от друга. Рома потрепал уткнувшегося носом в колени Антона по голове, но быстро одернул руку. Разбуженный парень поднял глаза, жадно уставившись на сигарету, вложенную в губы Пятифанова.              Роман не понимал, почему у него чесались руки дотронуться до нового знакомого. Интеллигентный мальчик Тоша был как пушистый кролик. Светлые волосы сливались с снежным пейзажем, в них то и дело застревали снежинки. Хотелось их смахнуть. Слабое раздражение появилось при мысли, что из-за глупой подростковой моды уши Антона не переставали краснеть. Ромка сам не носил шапку, но это было другое.              — Ты, спортсмен, бросай курить, — не выдержав, Рома щелкнул смотрящего с немой просьбой Антона по носу. Тот по-заячьи дернул кончиком; в горле хулигана защекотало. — Я думал, помрешь от кашля в прошлый раз.              Антон словно стал новой главой в жизни Ромы. Или точнее, после встречи с ним он по-новому взглянул на ранее написанные главы. Рома точно не считал себя пидором, поэтому скурить одну сижку с другими пацанами было не позорно. Теперь ему было мерзко от того, что он будет брать в рот обсосанную другим парнем палочку. Осознание, что это как-то по-пидорски, пришло после раскуренной “трубки мира” с Тошиком.              Никто из них двоих гомиком не был, Рома был уверен. Просто увидев, как коричневый кончик фильтра, зажатый между его пальцев, исчезает, обхваченный тонкими губами, мелькнуло ощущение, что нормальные пацаны так не делают. Ромка, конечно, не был петухом, и просто оказал услугу другу — вряд ли его родители оценят, что их сын начал курить. А запах от рук отмывается долго; еще и воду греть. Вот и все.              Но с того момента вероятность соприкоснуться губами с парнем вызывала странное чувство, которое Рома по дефолту отнес к отвращению. Было немного волнительно, что Тоха посчитает его голубым, но он все же верил в рациональность приятеля.              — Лады, харэ уже, — когда Антона начал подрагивать от зимнего ветра, поднимающего снежную крошку в лицо и за шиворот, Рома поднялся с корточек и бросил недокуренную сигарету в сугроб. Бяша не стал бездумно выбрасывать “опал”, однако не стал возражать против ухода. Быть пойманными бабушкой Семена никому не хотелось. — Антоха, тебя проводить до дома?              Время приблизилось к ужину, и серость застелила чистое небо. Пару звезд мигнули между крон деревьев. Лучше было бы уйти немедленно, иначе до дома придется добираться в потемках.              — Нет, спасибо, нам в разные стороны, — Антон вздохнул и в последний раз скользнул глазами по колыхнувшимся занавескам.                     ***              Тяжелые снежинки ударялись об стекло, забивались под раму, не добавляя тепла комнате с тонкими деревянными стенами. То ли от холода, то ли от первобытного страха, Семен стучал зубами, прижавшись спиной к колющемуся ковру на стене. В темноте узоры смазывались в единое дышащее пятно с тенями, и парню казалось, что от невидимого взгляда никуда не деться. Его видят насквозь; ни шторы, ни дубовая дверь не преграда для двух черных дыр, поглощающих все — от света до образов.              Гортанное завывание ветра неловко напевало колыбельную, стараясь усыпить бдительность. На секунду Семен поддался соблазну и бросил взгляд во двор. Пусто. Нет ублюдка Пятифана с его подпевалой, городской шалавы, соблазнившей пол-класса, тоже след простыл. Семен оскалился. Как говорила Катя, не нужно быть Коломбо, чтобы понять, по какой причине вечно пиздевший о братской верности Ромка предал свои ценности, стоило увидеть смазливую мордашку.              Бабурин сплюнул на грязное стекло. Слюна приземлилась на место, где некоторое время назад отражался смутный силуэт бывшего друга. Выпутавшись из хлопкового кокона, Семен замер. Сердце пропустило удар, словно устроив секунду молчания покинувшего его бесстрашия. Конечно, это было не так: бесстрашие никогда не покидало его, поскольку эта черта в нем и не присутствовала; бывшая жертва травли могла показывать зубы только когда знала, что находиться в безопасности.              Антон стоял в дверях, смотря на Семена немигающим взглядом. Семен был простейшим организмом в пищевой цепи местной среды обитания. Кусок мяса, он стоял как пока живая статуя, но Антон видел, что у него внутри, будто он уже лежал со вспоротой грудной клеткой, обнажающей обрамленное жировой тканью и ребрами, как в рамочку, сердце.              Семен заорал матом, когда Антон первым прервал гляделки и двинулся в его сторону. Огромный подросток пятился, сжимая кулаки, и то краснел, то бледнел. Бесшумной походкой вприпрыжку Тоша, не спеша, прижал Бабурина к стене. Остановившись перед сотрясающийся тушей одноклассника, незваный гость скрестил руки на груди, притоптывая ногой. Резко привстав на носочки, он задрал подбородок вверх и дернул носом, принюхиваясь.              Семен был в ужасе. Возможно, из-за игры теней чуть раньше ему показалось, что у мальчика, прислонившегося к дверному косяку, вместо глаз были бездонные ямы. Сейчас он был уверен, что это взаправду — вблизи это ощущалось острее. На лице Антона застыла звериная маска, а через разрез отсутствующих глаз на него смотрело нечто.              Так же резко отстранившись, Тоша схватил Бабурина за промокшую в поту футболку, толкая с неожиданной силой. Перед глазами хозяина комнаты почернело, когда его затылок наткнулся на угол комода. Антон схватил настольную лампу, целясь в пытающегося подняться Семена. Запрыгнув двумя ногами на грудь лежащего парня, он присел в любимой позе Пятифанова, поднимая случайный осколок с пола, одновременно пихая ладонь в карман.              Пиздец, — подумал Бабурин, наученный Ромкой, что этот жест не сулит ничего хорошего. К его удивлению, бледная ладонь не приставила балисонг к горлу, а всего лишь приблизила окурок к окровавленному глазу.              — Узнаешь? — Антон повертел окурком, и Семен узнал обладателя табачка. Фирменная надпись аккурат близ к оранжевому фильтру — “орал”, как любил шутить Бяша. Однако, Семен не ответил.              Антон нахмурился, надавив носком на горло толстяка.              — Я перефразирую, — Бабурин закашлялся, чувствуя, как ступня перекрывает воздух, — Рома давал тебе сигарету?              — Ч-чего? — прохрипел Семен.              — Вы курили с Ромой Пятифановым одну сигарету на двоих? Да или нет?              Разинув рот, посиневший Семен не нашел, что ответить. Смущенное лицо Антона дало ему сил взбрыкнуться, несмотря на осколок, прижатый к щеке.              — Сука, ты ебанутый! — Семен попытался перевернуться, но, хотя он больше напоминал бочку, чем человека, у него вышло только пошатнуть Антона. Тот дернул рукой со стеклянным обломком, вспарывая прыщавую щеку. Семен взвыл и задергался сильнее. — Ебанный педик, я так и знал! Блядь-блядь-блядь, два гомика, из-за сраной сигареты-              Антон, ощущая неловкость, вонзил острие до конца, задевая язык и мягкое дно рта. Бездумно протыкая лицо вопящего кабана, мальчик думал над его словами. Был ли он действительно голубым? Тоше не хотелось признавать, но, похоже, его чувства к главному хулигану школы были не совсем дружескими.              По одному взгляду на лицо Семена было трудно сказать, что это когда-то принадлежало человеку. Ну, не совсем человеку. Мерзкому, вонючему борову. Заслужил ли он быть изуродованным? Превращенным в уродца с нарезанными лоскутами, оголяющими мышцы, вместо нормальной кожи? Из-за каких-то там сигарет?              Нет, — в задумчивости Антон вздохнул. — Точнее, не совсем.              Мальчик с отвращением взглянул на сорвавшего от криков бывшего одноклассника.       — Ты просто достал Рому, — осколок пронзил заплывшее жиром горло Бабурина. Как из фонтана, который Антон видел в своей прошлой жизни, в центре города, струя бордовой жидкости выплеснулась ему в лицо.              Запихивая массивную тушу поросенка в челночную сумку, одолженную у хозяйки дома, Тоша размышлял, помнит ли Оля, как красиво на солнце переливалась вода, складываясь в узор, и был бы Рома рад увидеть это своими глазами? Или, как обычно, безразлично бы поднял бровь, а затем отвернулся?              Антон решил, что обязательно узнает ответ на свой вопрос.