Дар

***

      Вокзальная станция встретила меня холодным морозным воздухом с едким запахом паровозного дыма, в клубах которого кружились крупные снежинки. Я поморщился и подхватил свой чемодан, отмахиваясь от навязчивых услуг местных носильщиков. Не то, чтобы мне было жаль пары четвертаков, но жаль было тратить дополнительное время на общение с ними — не для того я трясся в вагоне второго класса шесть часов, не желая ждать следующего поезда, на котором можно было бы поехать с комфортом, чтобы теперь размениваться на мелкие траты.       Я спешил домой.       Вот уже три месяца мне было, куда спешить. Из любой точки страны словно магнитом тянуло меня теперь туда, где ждала моя судьба, моя жизнь, мой Питер. Одна мысль о его влюбленных глазах и цепких руках, которыми он обовьет мою шею при встрече, гнала домой на всех парах.       В этот раз наша разлука и так затянулась дольше, чем неделю — между городами сошла лавина и дорогу расчищали двое суток, а потом все поезда оказались забиты желающими вернуться домой, поэтому весь путь я провел между полным потным господином и пожилой леди в кружевном чепце, которая беспрерывно грызла орехи в сахаре и пыталась угостить ими всех вокруг. Только напоминая себе о том, что награда будет стоить всех этих жертв, мне удавалось держаться в рамках и не взбеситься окончательно.       Когда из окна коляски стали видны окрестные улицы, сердце снова ускорило свой ход. Я скучал по Питеру так отчаянно, что самому порой не верилось, будто я способен на подобные эмоции, но прошедшие месяцы ставили перед фактом: только рядом с ним я чувствовал, что живу полной жизнью, а не просто существую и выполняю социальные и семейные функции. То, что он давал мне, не измерялось только постелью — он наполнял смыслом каждую минуту каждого нового дня.       В доме было ожидаемо тихо — Морган проводила рождественские каникулы с сестрой и Беннерами, а прислугу я отправил в условно-добровольный отпуск, который должен был продлиться еще несколько дней — изначально у нас с Питером должна была быть целая неделя наедине, но из-за вынужденной задержки это время сократилось. Бесшумно закрыв тяжелую дверь, я замедлился. Теперь, когда цель была так близка, что её присутствие совсем рядом ощущалось каждой клеткой, я готов был наслаждаться дополнительными минутами предвкушения, оттягивая удовольствие. Поэтому, скинув дорожные вещи, я неторопливо выкупался, съел несколько ломтей свежего хлеба с ветчиной, лежавших под колпаком в прохладной кухне, и бегло просмотрел стопку газет, скопившихся за время моего отъезда — Питер принципиально их не читал, говоря, что спит намного лучше без знаний о том, сколько именно работяг затоптала бешеная лошадь на пересечении Манхеттен-авеню и Гарден-лэйн.       И когда бродящее внутри нетерпение уже дошло до кондиции, как свежеоткупоренная бутылка вина, я отправился, наконец, наверх. Кажется, что-то смутно похожее я чувствовал в детстве, когда рождественским утром спускался к ели за подарками. Эта ассоциация напомнила о том, что я оставил подарок для Питера в кабинете, но возвращаться туда теперь, когда всё мое существо настроилось увидеть его в ближайшие полминуты, сил не нашлось.       Я приоткрыл дверь, медленно зашёл в хорошо протопленную спальню и сразу же замер, разглядывая открывшуюся картину — великая моя любовь валялась на самом краю кровати, свесив руку к полу и смешно приоткрыв рот. Именно так, как я и представлял его десятки раз, сидя в одиночестве ночного кабинета. Скупое зимнее солнце, едва просачивающееся через завесу снежных туч, почти не освещало ту часть спальни, в которой стояла кровать, но всё, что мне нужно было увидеть, я видел. Он здесь. В моей постели. Настоящий, горячий, гениальный. Со своей бархатной светлой кожей и чуть оттопыренными ушками, одно из которых сейчас как раз виднелось над подушкой.       Подойдя ближе и опустившись на колени, я трепетно коснулся обнажённой спины. Хрупкие позвонки выстроились в линию, и я оставил поцелуй на каждом, жадно вдыхая родной запах из ямки на шее. Питер, не просыпаясь, протянул что-то довольное и откинул голову в сторону, подставляя доверчиво шею. Поводив по ней кончиком носа, я слегка прикусил то место, где начиналось плечо, а затем опустил, наконец, обе ладони на его бока, сжимая тонкую талию.       — М-м-м, ты вернулся, — в сонном хрипловатом голосе отчетливо была слышна счастливая улыбка, и я набросился на него, откинув всякую сдержанность.       Хотелось быть сразу везде, целовать его всюду, пройтись соскучившимися пальцами по каждому заветному местечку на карте совершенного тела. Сбросив халат, я сел на его бедра верхом и опустился поцелуями на лопатки, запустив одну руку в каштановые волосы, слегка оттягивая их и массируя затылок. Питер мурчал что-то довольное, выгибаясь, подставляясь под мои прикосновения.       Мы сошлись идеально, как две половины одного целого. Я получал огромное наслаждение, даря ему свои ласки, а он бесконечно отзывчиво их принимал, отдаваясь в мои руки. Только с ним стало понятно, как сильно мне этого не хватало — пусть те милые мальчики из заведения с красными портьерами тоже бывали рады моим порывам, но я всегда чувствовал — их радость скорее сопряжена с тем, что уже оплаченное время проходит с минимальным напряжением с их стороны. Я же, в свою очередь, чувствовал себя слишком уязвимо и открыто именно в эти моменты, чтобы слушать их старательные стоны. Поэтому со временем свел свои поползновения к минимуму, довольствуясь сухими обязательными мероприятиями согласно регламенту. Теперь же на Питера обрушились годы моей скопившейся нежности, в которой он с нескрываемым удовольствием купался.       Я еще несколько раз провел обеими руками по стройной спине, сжимая в конце ягодицы, а затем развернул его лицом к себе, едва не сходя с ума от того, как его напряженная плоть задела мои бедра, и с глухим утробным звуком накинулся на его шею.       — Что, милый, настолько соскучился?.. — медовый голосок мог показаться насмешливым, но я точно знал, что это не больше, чем игра, а он истосковался по мне так же сильно и скоро это продемонстрирует.       — А то ты не знаешь, — закинул я обе тонкие кисти одной рукой за голову, отрываясь от выцеловывания его адамова яблока и прижимаясь, наконец к губам. С кем угодно другим я бы сдержал стон, что вырвался у меня в этот момент, но с Питером можно было открыться полностью и быть уверенным, что тебя примут, горячо и благодарно открываясь в ответ. Он приник ко мне, отвечая на поцелуй подрагивающими губами и будто пытаясь что-то сдавленно говорить, но не желая отрываться от нашей отчаянной игры языками, в надежде, что я пойму и так. И по страдальческим ноткам, которые проскальзывали в тех звуках, что он издавал, я действительно всё понимал — он жаловался на такую долгую разлуку, на то, как меня не хватало в музыкальном зале по вечерам и в нашей большой постели по ночам, как он скучал, и ждал, и любит. И я целовал его снова и снова, возвращая свои долги, объясняя ему каждым движением, как сильно моё чувство.        Оторвавшись, уже задыхаясь, от его губ, я замедлился и спустился ниже. Это будет долгий, очень долгий день, и спешить нам некуда. Осторожно целуя плечо рядом с подмышкой, я наблюдал за разбегающимися от моих слегка колючих касаний мурашками. Стоило сдвинуться по всё ещё поднятой руке вверх, языком играя с нежной кожей внутренней поверхности плеча, как Питер, наконец, начал извиваться, прикусывая губы. Я знал все эти линии на его теле, прикосновения к которым, щекоча и возбуждая при этом, сводят юношу с ума, и без зазрения совести пользовался знаниями, чтобы заставить его скулить в подушку.       Пока, впрочем, он только тяжело дышал и жадно тянулся навстречу, выгибаясь на пределе человеческих возможностей. Я ухмыльнулся и, огладив напоследок закинутые за голову руки, спустился к его груди, чуть усиливая напор, прикусывая и поддразнивая, выбивая короткие стоны и непроизвольные дерганые движения. Разнеженное долгим сном и нагретое пуховыми одеялами тело выглядело для меня более аппетитным, чем любой десерт любой кондитерской витрины города.       — Какой же ты сладкий, мой мальчик, — отпуская из захвата зубов его сосок, я потянулся было за поцелуем, но наткнулся на мягкую преграду из предплечий, которые легли вокруг моей шеи и не давали подняться, настойчиво подталкивая вниз.       Я усмехнулся. Пусть Питер не так часто говорил о своих желаниях вслух, но всегда находил способы дать понять, чего ждёт, и эта искренность подкупала, поэтому я покорно сполз вниз, чувствуя, как он, наоборот, подаётся выше.       Конечно, я не стал отказывать себе в удовольствии потомить его ещё немного, покрывая влажными поцелуями живот, медленно проводя языком дорожки между мелкими родинками на гладкой коже, слегка прикусывая тазовые косточки, выдающиеся острее обычного — потом непременно отчитаю его за попустительское отношение к еде в моё отсутствие — наверняка сидел безвылазно за инструментом.       К тому моменту, как я обхватил его рукой у основания и на пробу повёл губами, Питер уже сбил все простыни, елозя по ним пятками и комкая в руках, поэтому в его первом стоне явственно слышалось облегчение. В паре следующих — чистое удовольствие. А последний споткнулся на середине, будто спохватываясь, замер испуганно и после недолгой паузы каким-то стыдливым аккордом стих в шорохе смятого белья.       — Ого, уже? — не упустил я возможности вернуть колкость, — и кто после этого настолько соскучился?..       — Прости, — смущённый, но не расстроенный Питер потянул меня к себе, обхватывая за шею. — Я ждал три дня, чего ты хочешь…       — Три дня? — искренне изумился я.       — Ты же мог приехать в любой момент… и мне хотелось… с тобой.       — Ох, душа моя, — погладил я влажный от испарины лоб. — И за какие только заслуги мне тебя послали…       Я расцеловал его зардевшееся лицо от подбородка до виска, прижимая крепче к груди.       — Нет, серьезно, три дня? — прикусывая губами мочку, я опять не сдержал своего удивления. Будучи детально осведомленным о темпераменте моего юного любовника, услышать нечто подобное я никак не ожидал.       В ответ Питер только фыркнул, шуточно отталкивая мое лицо растопыренной пятернёй.              — Ну что ж, — поддаваясь его движению, я отстранился и снова навис сверху, — тогда, полагаю, ты не будешь возражать, если я продолжу?       Он картинно растянулся в подушках приглашающим движением, от которого сразу захотелось пропустить всю увертюру и начать разыгрывать основную симфонию, но, осадив себя, я вернулся к тому месту, на котором мы остановились ранее, и снова пробежал широко пальцами по его груди и животу, переходя на бока. От нашего первого опыта, как я ни надеялся этого избежать, у Питера все же остались травмирующие воспоминания, пусть даже он никогда не признавал этого вслух. Я видел, как он рефлекторно зажимается, ожидая боли в начале. Так, единожды схватившись до ожога за горячую кочергу, мы всегда потом посматриваем на неё с осторожностью, вот и Питер, опрометчиво загнавший тогда в себя то, к чему его тело не было полностью готово, теперь, даже точно зная, что потом будет хорошо, вздрагивал и напрягался, когда я собирался войти в него.       Иногда я корил себя, что, потеряв самообладание, позволил ему ту выходку, иногда журил его — за самонадеянность и неразумность, но он обвинения решительно отвергал, раз за разом утверждая, что всё было прекрасно и жалеть ему не о чем. Так или иначе, но теперь, владея собой, я всегда останавливался, когда было нужно, и не жалел ни времени, ни сил на то, чтобы привести его в такое состояние, в котором отсутствие меня внутри становилось для него болезненнее, чем обратное.       Пока я рассматривал его обнаженное тело, вспоминая события той ночи, их главный герой уже успел снова полностью включиться в происходящее — как и тогда, мой изучающий взгляд действовал на него почти так же, как физические прикосновения. Он легко закинул ногу мне на плечо и потерся стопой о бороду. Перехватив тонкую щиколотку, я повернул голову и поцеловал косточку, свод стопы, обвел языком пальцы и погрузил два в рот, чуть прикусывая и щекоча их кончики. Если бы, не зная его повадок, я бы чуть ослабил хватку в этот момент, то имел бы все шансы получить синяк от непроизвольно дернувшейся конечности.       — Чш-ш-ш, малыш, спокойнее, — продолжил я покусывать аккуратные пальчики. — Почему ты снова так отощал, м? Кладовая забита, ты не болен?       Из-под прикрытых век смотрели уже совершенно темные блестящие глаза, все чаще останавливающиеся на моих губах.       — Не люблю есть один, — немного капризно протянул Питер. — К тому же, мне больше нравится, когда ты меня кормишь.       С этим трудно было спорить — не раз и не два после горячих рандеву в уснувшем доме кто-то из нас пробирался на кухню и тащил в спальню всё, что попадалось под руку. Однажды мы съели целую запеченную курицу прямо руками — причем только моими руками — над подносом, сидя на ковре у камина, а на следующий день на голубом глазу убеждали Глорию, что и понятия не имеем, о какой курице она говорит. От прислуги наши отношения пока удавалось скрывать, но мы оба понимали, что это лишь вопрос времени, когда они обо всем догадаются. А вот о том, как я буду объясняться перед Морган, даже думать пока не хотелось, пусть даже я искренне верил, что ей стоит знать правду. Но сейчас мы наслаждались нашим затянувшимся медовым месяцем, не делясь им больше ни с кем.       Сейчас, когда лежащий передо мной юноша чуть сдвинул свободную ногу в сторону, открываясь шире, весь остальной мир переставал существовать. Я спустился поцелуями от лодыжки вниз, потираясь колючей щекой о чувствительную кожу внутренней поверхности колена. Глаза Питера горели, и я видел, каких усилий ему стоит не трогать себя самому. Он кусал губы и всё сдвигал таз поближе к той моей руке, которую я положил на его бедро. Обычно мой дорогой мальчик демонстрировал большее терпение, но сегодняшнее состояние тоже было вполне объяснимо — что такое один быстрый оргазм для молодого тела, которое только недавно распробовало все доступные ему радости и теперь изголодалось по ним за несколько дней?.. Я и сам сдерживался из последних сил, поэтому, не мучая сильно свое сокровище, сдвинул руку и погладил его именно там, где он хотел, открыв этим новую серию стонов.       Еще несколько минут поцелуев и легких засосов на бедрах — в единственном месте, где можно было позволить себе их поставить — и стоны таки переросли в мольбы, особенно, когда я задрал обе ноги Питера повыше и добрался языком до самых чувствительных его мест.       — Э… Энтони, пожалуйста, пожалуйста, я не могу больше, прошу тебя…       Я упивался этими звуками не меньше, чем его вкусом на губах, но, памятуя о нашем первом опыте, уже никогда не поддавался пылким уговорам так легко. Поэтому ему пришлось извиваться и прикусывать кулаки ещё всё то время, что мои пальцы и чудодейственное косметическое средство (которое мы теперь закупали в больших количествах для личного пользования, а не таскали у Дафны) орудовали над его гибким телом.       К тому моменту, как я повернул его на бок и лег сзади, чуть разворачивая плечи обратно на себя, Питер был уже совершенно безвольной массой, такой мягкой и жаждущей, что, когда я, на последних крохах выдержки соблюдая осторожность, проник внутрь, он даже не дернулся, а только подался мне навстречу, вжимаясь до конца и всхлипывая. Я обхватил его обеими руками, крепко прижимая к своей груди, и начал двигаться после пары пробных толчков в неуклонно растущем темпе. Только раз мы замедлились до легких покачиваний, чтобы обменяться глубокими влажными поцелуями, прикусывая друг друга за губы, а затем снова сорвались в выбивающий остатки разума ритм, смешивая наши стоны, наши капли пота, сплетаясь все плотнее и плотнее телами и душами, пока разрастающийся внутри жар не достиг своей предельной концентрации.       Питеру нравилось, когда я срывался первым, а затем, продолжая двигаться глубоко внутри, приводил к финишу и его. Сам он объяснял это тем, что сходит с ума, когда видит и чувствует меня таким, когда понимает, что это он и только он стал причиной того, что Энтони Эдвард Старк, всегда безупречный и хладнокровный член высшего общества, идеальный отец семейства и один из богатейших людей города, напрочь теряет голову в чьих-то объятиях.       Этот раз не был исключением — когда я, впившись в его шею, стиснул Питера особенно крепко и глухо застонал, на секунду жмурясь от ослепительного взрыва перед глазами, он сам схватил мою руку, обернул вокруг себя, влажного и горячего, и, толкнувшись в сжатый кулак буквально пару раз, захлебнулся вздохом и цепко схватился за мои волосы, прижимая к себе.       Мы шумно дышали почти в унисон, приходя в себя, только Питер, поглаживая меня по руке, по своему обыкновению еще шептал себе под нос «Тони, Тони, То-ни…» — не знаю, откуда он взял эту производную форму от моего имени, но было что-то завораживающее в том, как он перекатывал ее у себя во рту, как тянул эту округлившуюся «о», как интимно звучало это наше и только наше с ним обращение.       Я чуть ослабил хватку и растянулся, поглаживая Питера по волосам и предвкушая дальнейший день: сейчас мы выкупаемся вдвоем — для нас редкая роскошь, потом я буду долго кормить его чем-нибудь вкусным с рук, выкурю привезенную с Кубы сигару, пока он будет играть мне то, что успел написать за время моего отъезда и наш с ним любимый ноктюрн Шопена, а потом мы вернемся сюда… Питер, разумеется, не только брал, вовсе нет. Когда он весь пропитывался насквозь, как губка, моей любовью, он переворачивался, как песочные часы, и набрасывался на меня сам, с пылом и жадным энтузиазмом, присущим возрасту. Как оказалось, его таланты не ограничивались одной лишь музыкой — после чуткого и дотошного изучения материала он научился вытворять со мной такие вещи, которые и не снились куда более простым и прямолинейным бабочкам мисс Уотсон. Моё тело пело под его руками, как и фортепиано, а уж когда он добавлял к ним губы… О, я очень ждал вечера.                   Резкий стук в дверь заставил нас, едва расслабившихся, подскочить и уставиться друг на друга круглыми глазами.       Я подошел к двери в накинутом наспех халате и, на всякий случай тихо запирая до этого открытую задвижку, спросил, кого сюда принесло. Из-за двери послышался громкий шепот, в котором я сразу узнал Морган:       — Папа, быстрее, открывай!       Молниеносно отодвинув задвижку обратно, я приоткрыл дверь по возможности так, чтобы комната не была видна, и высунулся наружу. Морган, стоящая рядом и подчеркнуто смотрящая в другую сторону, начала тараторить вполголоса, не дав мне и рта открыть:       — Я побежала вперед всех, чтобы успеть вас предупредить — там Наташа с Джейн решили нанести тебе спонтанный визит, пусть Питер пока здесь тихо сидит, скажем всем, что он к братьям уехал!       Только и сумев, что замереть с открытым ртом, я наблюдал, как моя младшая дочь спешно убегала вниз, а затем повернулся от закрытой обратно двери к Питеру, слышавшему, очевидно, весь этот короткий экспрессивный монолог. Тот сидел, прикрытый по пояс одеялом и с пунцовыми ушами, переваривая новую информацию. Еще через несколько секунд мы дружно прыснули от смеха, а Пит сразу после ойкнул, прислушавшись к каким-то внутренним ощущениям и покраснел еще гуще. Его до сих пор смущали некоторые неизбежные моменты нашей близости, что, в свою очередь, умиляло меня самого.              — Что ж, день они нам, безусловно, подпортили, — я быстро скидывал халат и искал подходящую одежду, — но, посмотри на это с другой стороны — оказывается, не нужно ломать голову над тем, как преподнести все Морган, потому что она и так обо всем осведомлена!       — Уверен? Может быть, мы просто не так поняли?.. — с надеждой в глазах и попутно рассматривая мое обнаженное тело, переспросил он. — Может, не обо всем?       — О, милый, если бы ты видел, как она деликатно отворачивалась от двери, ты бы сразу заподозрил, что ей уже случалось видеть всё воочию. Где жилет?       — Вы и без него хороши, мистер Старк, — юноша, казалось, уже наслаждался ситуацией, усевшись поудобнее и наблюдая за моими метаниями. — Как думаешь, зачем они приехали? К чему такая срочность?       — Непременно выясню, — я склонился, чтобы быстро поцеловать его перед уходом. — А ты никуда не уходи и сиди тихо, чтобы мне не пришлось сочинять небылицы про поселившееся в доме привидение.       Он перехватил меня за шею, когда я уже начал отстраняться и поцеловал еще раз — быстро и глубоко. Его шепот «я так рад, что ты вернулся» звучал у меня в голове ближайшие пару часов, которые я провел в большой гостиной внизу.

***

      Стучать в дверь ногой было, вероятно, не очень прилично, но руки были заняты, а опускать плотно заставленный поднос на пол, чтобы потом так же осторожно поднимать обратно, мне не хотелось.       — Пит, это я, открывай!       Босые пятки прошлепали по паркету, а затем на пороге появился сонный Питер, завёрнутый в одеяло.       — Снова спишь? Обеденное время, между прочим!       — Вот именно, обеденное время, а обеда-то нет, — утащил он маленькую булочку с подноса и забрался обратно под одеяло, — вот и сплю.       Спал Питер, как оказалось, на уже перестеленном свежем белье, поэтому я пристроил поднос на небольшой столик, придвинув его поближе. Всё то время, что я сидел внизу, мне не давала покоя мысль о том, что мой мальчик еще даже не завтракал и сидит сейчас там наверху голодный, поэтому, как только за гостями закрылась дверь, я первым делом отправился на кухню.       Запихав остатки булочки в рот целиком, Пит переключил внимание на остальную еду, попутно пытаясь спросить у меня что-то. Видимо, как прошел визит. Разводя потухший огонь в камине, я начал говорить сам, пока этот любитель болтать с набитым ртом не подавился.       — Представь себе, к Джейн уже начали свататься ухажеры. Один принял Брюса за её отца и вчера заявился к нему с горящими глазами и готовностью жениться сей же час. Но, представь, какова эпидерсия — не успел он выйти из кабинета, как в дверях столкнулся со своим лучшим другом, который заявился туда с теми же самыми намерениями! Драма, сцена, обвинения. Прямо таки подмостки Бродвея, а не благопристойный американский дом.       — И что Джейн? — разделывая апельсин, поинтересовался Питер.       — Имеешь в виду, что думает моя семнадцатилетняя дочь, которая своей красотой вчера впервые разрушила многолетнюю дружбу двух мужчин? О, она в восторге, хотя и пытается это скрыть. Но её глаза так не горели с тех самых пор, как она получила в подарок на именины настоящего пони. Поджарить тебе колбаску?       Питер угукнул, поэтому я насадил небольшую свиную сардельку на специальный шампур и сунул в то место, где огонь был не слишком сильным       — Так что, смею предположить, — снова заговорил я, почти доведя сверкающую жирным боком колбасу до готовности, — Джейн достаточно спокойно отнесётся к тому, что твои прелестные ушки перешли целиком и полностью в моё безраздельное владение.       — Энтони! — вскинулся юноша. — Вот дались тебе мои уши, я же не виноват, что они такие, это у нас семейная черта…       — Эй, эй, — я вернулся от камина и осторожно укладывал поджаристую колбаску на ломоть кукурузного хлеба. — Я обожаю твои ушки, ты же знаешь. Просто обожаю, — схватил я Пита обеими руками, игнорируя его насупленный вид и целуя спрятанный в кудрях объект нашего спора. — Знаешь, что было лучше всего видно с того места, на котором я сидел часами в зале позади и слушал, как ты играешь? Именно ушки. Я смотрел на них и думал о том, как сильно люблю их обладателя. Что готов отдать всё на свете, лишь бы иметь возможность делать вот так, — сдвинув волосы, я покрыл мелкими поцелуями тонкую розовую раковину, с удовольствием наблюдая, как нахохленный вид сползает с юноши, а сам он смягчается и ластится мне навстречу.       — Я тоже думал об этом… — полушепотом признался он. — Надеялся, что моя игра скажет тебе о том, что я не могу произнести вслух… Так ты думаешь, что скоро придется выдавать Джейн замуж?       — Боже упаси. Надеюсь, она насладится сполна всем этим вниманием, а потом отложит брачные планы хотя бы лет на пять.       Я снова скинул с себя всю одежду до белья и забрался в одеяла к своему мальчику, устраивая его на плече.       — Как обстановка в филармонии? Нет новых догадок относительно умельцев мазать клавиши перцем?       — Прошу тебя, давай уже оставим это, — вздохнул Питер. — Если я буду подозревать, что подобное хотят сделать еще с кем-то, я вмешаюсь. Но копаться в прошлом не хочу, я давно их простил.       Я недовольно цокнул языком.       — Серьезно, Энтони… когда я думаю о том вечере, думаешь, я вспоминаю о боли?.. — Питер задумчиво чертил узоры на моей груди. — Нет, я вспоминаю, как ты впервые прижал меня к себе, как держал мои руки в своих… как я думал о том, что готов сам макать пальцы в перечную настойку, если потом это всё повторится…       — Хорошо, убедил, пусть живут. Только не надо никуда макать свои прекрасные пальцы. А с музыкой что, ходил к Д’Аннуцио? Как ему твои новые сонаты?       — Не понравились, — безмятежно отозвался юноша. — Господи, как же я объелся, сейчас лопну… Говорит, дескать, вот в прошлых у вас такой надрыв, такая безысходная тоска, их и играйте. А эти беззаботные радостные мотивчики сгодятся только для того, чтобы скучающих дам и их дочек по гостиным развлекать.       Мне стало обидно за Питера. Его мелодии действительно наполнились душевным подъемом и жизнеутверждающими темпами в последнее время, растеряв пронзительность и драму, но ведь талант и нечеловеческая работоспособность всё ещё оставались при нём. Неужели творец действительно должен постоянно пропитывать произведения своими страданиями, чтобы придавать им достаточный вес на этом суровом рынке, торгующем настоящими эмоциями, выплавленными в музыку?..       — … но мне всё равно, — продолжал Пит. — Если дамы и их дочки с удовольствием слушают, то почему бы и нет?.. Зато ему очень понравилось мое исполнение Шуберта. Предлагает участие в серии весенних концертов. Так что пока буду играть его, наверное.       Я пробежался тыльной стороной ладони по животу под белой рубахой и поцеловал тонкую кисть.       — Я порчу тебе жизнь, душа моя, да?       — Делая меня слишком счастливым? — фыркнул юноша. — Да, это очень предосудительно, мистер Старк.       — Не только, — невольно вздохнул я. — Пока совсем немногие знают, что Джейн переехала к тетке, но шила в мешке не утаишь. Люди начнут задаваться вопросами касаемо твоего проживания со мной… это… Я бы плюнул на любые кривотолки, боюсь только того, что это может навредить твоей карьере.       Я задумывался об этом давно, еще даже до того, как начал рассматривать наши отношения как возможные. Как человек, проектирующий сложные системы, я привык видеть в них потенциально слабые места еще на стадии проекта.              Питер приподнялся с моей груди и заглянул в лицо с каким-то веселым удивлением.       — Ты серьезно? Послушай, не знаю, конечно, как это происходит в вашей среде — деловых умных людей с часами на цепочке и большими счетами в банках, но у нас… Да что далеко ходить — тот же милейший д’Аннуцио, которого назначили после отставки Манчини. Ты знал, что он уже лет десять живет со своим бывшим учеником? А одна парочка, которая училась на два года старше меня, сейчас уже купили вместе дом — я даже бывал у них в гостях несколько раз. Или ты думаешь, что к памятнику Ромео и Джульетте водили только девушек? — хитро посмотрел он на меня исподлобья.        — И тебя водили? — не сдержался я.       — А ты приглашал? — скептически приподнял он одну бровь. — А то я бы, может, и сходил.       — Я собирался, клянусь! Уже решился, но потом… — я развел руками в извиняющемся жесте.       — Долго решался, мистер Неприступный, дочь оказалась проворнее тебя, — оставил он быстрый поцелуй на моей скуле и улегся обратно. — А я ведь даже разделся, господи боже, разделся перед тобой, рискуя наткнуться на старину Джарвиса! Неужели даже этого было недостаточно, чтобы ты понял?       — Я… позволил себе надеяться, да. Но ведь точно уверен быть не мог! А вдруг тебя бы оскорбило это предположение и ты бы решил уволиться? Риски были слишком… отличны от нуля, чтобы я мог на них пойти. Между прочим, у меня для тебя кое-что есть, — не желая больше слушать о том, как измучил влюбленного мальчика своей холодностью, перевел я тему.       На лице Питера отразилась сложная гамма чувств — с одной стороны, ему явно нравилось получать подарки, которыми даже в детстве его никто не баловал, но с другой — также явно и смущало, и он не знал, как реагировать на них. Почти сразу после возвращения Питера в наш дом я набил его шкаф новыми сорочками из тонкого батиста и плотного хлопка, строгими и с кружевами на манжетах, подогнанными точно на его фигуру или, напротив, свободными и струящимися. Растерянное недоумение сменилось смущенными поцелуями, когда я убедил его, что всегда мечтал это сделать, но раньше не мог позволить из опасения быть превратно понятым. Или, напротив, понятым верно. Короче говоря — то, от чего раньше приходилось воздерживаться, теперь стало возможным, и ему придется позволить мне эту слабость. Далее последовали костюмы, сюртуки, несколько пальто разного фасона и обувь для каждого случая. Я редко вручал ему что-то сам, обычно просто добавляя вещи сразу на вешалки и полки, чтобы не смущать Питера и не вынуждать каждый раз произносить благодарственные речи.       И вот теперь он, замерев, смотрел на небольшую коробочку в моих руках. Волнение разделилось почти поровну — я опасался не угадать с размером, потому что оценивать пришлось на глаз.       — Ого… какой красивый, — Питер восхищенно рассматривал перстень, лежащий на атласном ложе. — Там что, мои инициалы?       — Да, обвитые вокруг скрипичного ключа, слегка стилизованного. Я понаблюдал на ваших концертах — у многих музыкантов есть подобные… А ты так много времени проводишь теперь там, и… мне было бы приятно, если бы ты носил что-то, напоминающее обо мне, даже когда мы не рядом, — в утвердительном предложении подразумевался скрытый вопрос, на который Питер незамедлительно ответил порывистым поцелуем.       Он уже потянулся за кольцом, как я опередил его, желая сделать это самому.       — На внутренней стороне тоже гравировка, — замер я, удерживая его руку.       Мое предплечье лежало поперек его груди, поэтому я чувствовал как сильно застучало его сердце. Питер, задержав дыхание, подрагивающими пальцами повернул мою руку так, чтобы увидеть скрытую часть, а, прочитав там другие инициалы, шумно выдохнул, сжал мои руки и сам подставил мизинец к перстню, который я на него осторожно надел.       — Это не слишком, малыш? — с легким беспокойством поинтересовался я. Желание иметь на Питере свою метку шло вразрез с моими обычными принципами, согласно которым я считал людей самостоятельными единицами, принадлежащими только самим себе, поэтому действительно немного волновался из-за того, как юноша это воспримет.       — Это слишком хорошо, — прошептал он. — Я мечтал о чем-то подобном… Спасибо.       Развернувшись, он долго и медленно меня целовал, с гибкостью и плавностью змеи залезая на колени.       — Расскажи сказку, — оторвавшись от поцелуя, тихо попросил он, потираясь лбом где-то рядом с моим ухом.       Я хмыкнул и подтянул его поближе. Не впервые я сталкивался с подобным. Лет в пять Морган обожала историю о том, как она, будучи едва научившейся ходить малюткой, выбралась из колыбели, притоптала в конюшню и уснула там в яслях, пока весь дом, сбившись с ног, ее разыскивал. Темнокожая няня, обожавшая девочку, успела поседеть буквально на глазах, бегая туда-сюда от подвала до чердака, пока Джейн с присущим ей хладнокровием доедала свой пудинг. Морган знала эту историю наизусть вдоль и поперёк и могла сама рассказать ее, даже будучи разбуженной для этого среди ночи. Но ей так нравилось слушать от других о своём маленьком приключении, что она раз за разом требовала этого рассказа от меня.       У Джейн тоже были в детстве свои любимые истории, но той больше нравилось, когда мать рассказывала ей о своих приключениях (и моих промахах — например, о том букете, подаренном мной, от которого она чихала целую неделю).       Поэтому теперь я раз за разом безропотно рассказывал Питеру его любимую сказку.       Про грустного взрослого господина («потрясающе красивого господина» — неизменно поправлял он меня), который уже не ждал от жизни никаких чудес и редко смотрел людям в глаза. Приютившего в своём доме необыкновенного юношу из далеких земель («не таких уж и далеких!»), который, как оказалось, имел волшебный дар. И, когда прекрасный юноша показал свой дар взрослому господину, тот замер, пораженный, на месте, взглянул, наконец, на юношу внимательно и вдруг увидел, что тот — ангел, посланный ему небом, и что его нужно окружить всей той любовью, что это волшебное создание заслуживает, заботиться о нем и оберегать его («и кормить! Давай дальше…»).       И я неспешно рассказывал о томлениях и хождениях друг подле друга юного ангела и красивого мужчины, пока Питер со своими невесомыми поцелуями потихоньку съезжал все ниже. И к моменту, как я закончил говорить о той ночи, когда юноша пробрался в постель своего господина (а эту часть мой мальчик любил слушать особенно сильно), он уже привел нас обоих в состояние, более пригодное для создания новой истории, чем обсуждения старой.       — Ох, Питер… — зарылся я ладонью в его густые кудри. — Что ты творишь…       Он поднял лицо, которым до этого зарывался в мой живот, и облизнулся.       — Не знаю, как тебе, а мне нравятся сказки со счастливым концом…       — У них будет такая?..       — У них точно будет такая, — отозвался Питер и уверенно улыбнулся, не оставляя во мне ни тени сомнений — именно так все и будет.

[the end]