Вызов сердца

Гостиная фюрст Илоны Ким фон Хюльзен встречает снова веселыми речами накрахмаленной аристократии. Дом этой женщины никогда не пустовал, — она не любила быть в одиночестве с тех пор, как погиб ее муж. Никто и не хотел отказываться от приглашения посидеть вечером за чашкой чая или чего-то покрепче за чужой счёт, не отказывались и погостить пару дней в роскошном имении. Обычно собиралась вся высшая знать только для того, чтобы почесть языком. Хотят услышать сплетни или пересказать, например, печальную помолвку какой-нибудь кузины, хотят сосватать кому-то своего сына или свою дочь, то всегда эта высшая знать найдет дом, человека, где выскажет всё, что наболело. К тому же, большинство уже знало друг друга. Илона тоже знала всё про своих гостей. Она была неглупой женщиной в свои уже немолодые, но и не в слишком старческие годы. Её полуседые и сухие волосы всегда были небрежно заколоты серебряной заколкой с рубином посередине. Все лицо её было с каким-то болезненным жёлтым оттенком, но за всю свою жизнь единственной серьёзной болезнью была лёгкая простуда, так как она не любила после замужества выходить дальше дома. Её глаза, покрытые мутной плёнкой, оттенка ночного неба могли читать людей по одному их внешнему виду, а тонкие с ранками губы не забывали судить и обсуждать их. Сейчас она могла быть за столом с каким-нибудь офицером, а позже пересесть к какой-нибудь молодой даме, чтобы высказать все плюсы и минусы человека, с которым она разговаривала до этого. Ужин в доме вдовы только начинался, поэтому при встрече гостей всегда приходилось отвлекаться от текущего разговора. Иона любила у себя дома разных людей, поэтому была рада каждому, даже если человек был ниже её статуса. Но таких людей она не желала видеть в кругу рядом с собой, она жалела их, поэтому не могла отказывать им в приглашении. Вообще она собирала всех в своем доме для того, чтобы заменить себе общество из одного человека, которого она очень любила видеть у себя раньше. Сейчас же этот человек пропал без весточки о себе. Точнее известно, что этот человек отправлен заграницу, только старушка не хотела мириться с этим фактом. Ей хотелось верить, что он просто серьёзно на нее обижен, поэтому не соизволил посещать её. С этим бурно эмоциональным парнем, как Илона любила выражаться, она обсуждала всё на свете в таком простом ключе, что женщина чувствовала себя молодой его подружкой. Также он сам с охотой рассказывал ей всё, а она любила греть свои уши, даже если историю о побеге графа Пурене со своей любовницей слышала несколько раз. Ей было в радость просто внимать его чистый голос, будто впитывать влагу. А когда он пел свою любимую сонату, то от его низкого тембра не лопался хрусталь — лопалось сердце. Поэтому вдова часто оглядывалась на пришедших гостей, надеялась, что хоть в этот раз он образумится и придёт, простит все обиды ей, которых попросту не было. И они ещё раз заговорят, молодой человек ей что-нибудь споёт, и он снова останется у неё на ночь, как любил это делать в детстве. Именно сегодня, когда она сидит за одним столом со своей давней знакомой с жирным мопсом и с бокалом шампанского, она чувствовала своим сердцем, что будет приятное удивление. Сердце её никогда не обманывало. В гостиной послышались протяжные и удивлённые восклицания. В дверном проёме показался низкий с тростью в правой руке полный старик. Его седые волосы были намазаны чем-то жирным, похожее на масло, и зачесаны на левую сторону, из всей этой кучи неопрятно спадали несколько волосинок на красный лоб; густые бакенбарды на половину лица отличались от цвета копны волос на голове: они были чернее, будто вымазанные мазутой. Но несмотря на это, он был приятной наружности, от него всего веяло той изысканной модой расцвета рококо. Его сухие волосатые ладони с толстыми перстнями аккуратно снимали удлиненную шубу; его мягкие черты лица и легкие морщины на лбу, возле глаз делали его добродушным человеком, не совершившим ни одного плохого дела; шёлковая рубаха была без складок со стоячим воротничком и настолько бела, что на свету смяла; строгие ботинки с острым носком и тупым носом в бологом количестве обработаны кремом. Этот мужчина, лет пятидесяти, недурно пах тяжёлым одеколоном, что многие дамы в комнате прикрывали нос платком, потому что хотелось чихнуть. Сидящие в комнате гости очень хорошо знали его. Граф Ким фон Бертолло́ти Джолен был братом Илоны. Он часто захаживал к ней, чтобы сыграть с кем-нибудь в пасьянс, когда она собирала весь свет у себя. Также его знали по любителюским историям из военной жизни. Старик был генералом своего полка и отличным командиром целой роты. Он был участником множества таких битв и войн, имеет даже награды, которыми очень гордится. Все его шрамы от осколков и три пули в ноге — заслуги, которые Джолен считал приятными моментами в жизни. — Граф! — восторженно проговорила вдова, оторвавшись от беседы с женой генерала. Она любила этого старика всем своим сердцем. Граф Ким, мужчина в дверном проеме, — единственный человек, который заставлял её выйти прогуляться в обществе. Обычно он не бывал у женщины по причине, что не мог оставить своё владение с женой и дочерью. — Решили отложить свои дела и посетить, mein Freund? — И тебе здравствуй. Рад очень! — он подошёл к ней медленным старческим шагом, немного прихрамывая на левую ногу, взял тонкую руку женщины в свою и лёгким касанием губ поцеловал кисть. — Как добрались? Нынче передавали метель. — Благодарю за заботу. Добрался без трудностей. Сделал остановку в трактире поблизости и сразу к Вам, — Джолен взял сестру под руку и отвёл её ближе к окну, чтобы поговорить с ней тет-а-тет. — Вы один приехали? — с ноткой надежды спросила женщина. — Сестра, Вы всё ещё верите, что он появится? — Ах, милый... Конечно, я верю. А Вы нет? — старая вдова похлопала быстро глазами в недоумении от поставленного вопроса. — Он твой сын, в конце концов. Совсем не переживаешь? — Говоришь так, будто ты его матушка. Его учёба в развитой Европе даст плоды в его немыслящей голове. Сроки подходят к концу, поэтому скоро он должен вернуться. — Снова и делаете, что обращаете внимание только на старшую дочь. Почему же она обучается дома под твоим контролем? Мне даже жаль ее.. Снова её бранишь, что она не может выучить твои точные науки? Даже если он и был незаконно рождённым сыном, не значит, что его не стоит брать во внимание, — голос женщины задрожал, но она с полной серьёзность говорила, не отрывая глаз с какого-то из гостей. Ей всегда было непонятно, почему её брат так отстраненно относится к единственному своему сыну. — Я пытался дать ему больше, но он не принял мои учения! Пусть хотя бы другой круг интеллигенции сделает из него человека. — Да, вернется социалистом-революционером или, чего хуже, каким-нибудь нихилистом (Илона слово "нигилист" всегда коверкала)! — Она резко повернулась к нему. — Там война грядёт! Мало ли, что ему придёт в голову...— Женщина уже не контролировала свои жесты и слова, поэтому снова отвернулась к окну. Темнота на улице пленила её в тяжёлые думы. На такое заявление граф Ким просто кинул сухое "Бог, смилует!" и поджал свои губы. Его усы над верхней губой дрогнули, а вид его лица принялся таким, будто он смеется над всем, а в особенности над сестрой перед собой. Войну, которую вдова упомянула, граф не ставил во внимание. Он надеялся, что власть не прогнется под пустые брошенные угрозы и не соберётся вступать в бой. — Говорю тебе, не стоит переживать. Он неглупое дитя, ты с ним целое детство и юность провела. Сама же знаешь, — было видно, что графу был неприятен этот разговор. Его нижняя губв мелко подрагивала от необоснованной злости. Он только ближе подошёл к Илоне, положив на ее плечи свои грубые ладони. — Ну, не будем о нём. Лучше пойдем к гостям, ты расскажешь мне, что нового в дворянской жизни. Илона Ким фон Хюльзен всегда удивлялась, как ее брат так легко мог перевести разговор на другую тему, но не стала ему перечить. Она понимает, какого ему каждый раз слышать об одном и том же. Они уселись ближе к семье прокурора, взяли по бокалу шампанского и продолжили с ними уже бурный разговор. 👑👑 Время перевалило за двенадцать. Гости стали разъезжаться, каждый целуя на прощание дрожащую руку вдовы. Тех, кто решил остаться, графиня расселился по свободным комнатам, которые всегда были готовы для проезжих, на втором этаже. Ей было не жалко оставлять людей у себя, потому что у неё все комнаты с комфортом, и к тому же, всё равно она не знала, что делать в этих спальнях. Не палиться же им! Илона же осталась на первом в будуаре, переделанный под кабинет. Он ничем не выделялся примечательным, но всем она запрещала входить в него. В ее кабинете хранилось все ценное и неценное: барахло и дорогие украшения, бумажки, истёкшего срока, и драгоценные сердцу письма. Старушка любила чистоту, все её ценности и не только хранились чётко по своим местам, поэтому мой уголок убирала сама. Иногда она могла забыть, что лежит на верхней полке или за левой дверцей шкафа, поэтому на день могла засесть за перестановкой всех вещей в её обители. Сейчас же Илона не обращала внимание на стопку старых книг на полу, которые она забыла разложить по авторам, и на какие-то тряпки на стуле, потому что её не отпускал разговор с братом. Он уехал раньше остальных, ссылаясь на незаконченные дела с мужиками в поместье, оставив после себя недосказанность. А когда вдову что-то заботило, она всегда пыталась держать в руках любую вещь, попавшуюся под руку. Сейчас это была простая бумажка, из которой она вылепливала оригами. Получалось оно из ряда "очень плохо", но мысли успокаивали. В своих тяжелых думах о жизни в прошлом, настоящем и будущем, — это был её любимый вопрос для размышлений, старушка не заметила, как началась сильная метель. Крупные частицы снега с большой силой били по стеклу. В утягивающей, страшной темноте заметны лишь были тускло горящие свечи в благорасположившихся домах рядом. В тишине она и не заметила, как зашла служанка Сирен, да бы зажечь потушу свечу. Эту тихую девушку Илона никогда не замечала в своём доме. Она лишь появлялась в нужный момент или её можно было увидеть только за уборкой по дому. Она делала свою работу быстро, без промашек. Если чувствовала, что где-то не доработала, начинала всю работу заново. Служанка никогда не жаловалась на свои неудачи, она им только улыбалась; она не перечила хозяйке, так как было очень преданна ей (вдова как-то спасла её от преследования сумасшедшего) и любила всей своей невинной душой. Женщине симпатизировала Сирен — она была, как дочь, за которой нужен присмотр. Сейчас же служанка немного напугала своим неожиданным появлением. Но стояла она уже чуть больше минуты и пыталась призвать Илону к реальности. — Madame, извините за беспокойство, — она наклонила голову, перебирая пальцами край платка, завязанного на ремешке. Раньше Сирен очень хорошо знала французский язык, поэтому иногда позволяла себе вставить иностранное словечко. За нарушение одиночества вдова никогда не ругалась, только была рада, что её вытаскивают из грёз. — Только что приехал молодой человек. Он сейчас сидит в передней. Сказал, что Вы рано не ложитесь, поэтому решил заехать и выпить с Вами по чашечке чая с облепиховым вареньем. Лицо вдовы сразу стало легче и свежее. Вся тяжёлая ноша спала. Грубые морщины на лбу разгладились, а под глазами чётче стали выделяться старческие мешки от улыбки. Про свои огрызки в руках забыла, оставила их где-то на краю стола. Она попросила передать, чтобы он прошел в гостиную и подождал. Сирен снова поклонилась и вышла. "Если это всё-таки он, то надо привести свой засохший вид в порядок!" — первая мысль, которая пришла в голову Илоны. На самом деле женщина не стеснялась гостей и могла выйти в не особо презентабельном виде, который не подобает дворянке. Ей всегда это прощалось ввиду её положения. Она понимала, что нарушает весь этикет, перестаёт быть той красавицей-аристократкой, которой раньше была. Только старушка ничего не могла с этим поделать. Лень одолевала, сиденье в усадьбе тоже, все силы тратить на улучшение своего внешнего вида ей не хотелось. Но перед человеком, который сидел у неё внизу, ей захотелось вернуть те молодые ощущения, которые заставляли каждый раз утром наносить на себя большое количество пудры, вдевать тяжёлые серёжки в уши и перетягивать свой уже неровный стан корсетом; хотелось снова запеть под мелодию на фортепиано; хотелось снова бывать на бала́х, танцуя с красивым мужчиной мазурку. Она понимала, что ей уже не семнадцать, но просто захотелось быть живой красивой девочкой. Но она и не слишком стара, чтобы не ощутить снова ту молодость! Приближаясь к главной комнате в своем дома, Илона уже услышала лёгкий запах одеколона. Он всегда для неё пах чем-то горьковатым и освежающим с горных краёв; всегда был с иголочки. Молодой человек предстал перед старушкой на диване. Он был расслаблен, облокатясь на спинку. Нежные руки в полупрозрачных перчатках сложены на подлокотнике, а кончик сапога покачивался в такт какой-то мелодии, которая вылетала из приоткрытых розовых губ. Женщина обошла диван, шурша своим лёгким платьем с длинным шлейфом, собранном в бант на спине, уже увидела полностью его лицо. Когда он услышал подол элегантного платья женщины, его уголки линии губ сразу поднялись вверх. Глаза юноши были прикрыты; на лоб спадали светлые кудри мягких, но жестких на вид у корней волос; в некоторые пряди были вплетены тонкие сверкающие ленты; в левом ухе красовалась его любимая серьга с изумрудом, подаренная матушкой на его девятнадцатилетие; на шее был повязан маркизетовый шарфик на европейский манер; лёгкая молочная рубашка была выпущена из брюк, а рукава были подвернуты до локтя; на предплечье лежал чёрный пиджак с белой подкладкой. Его глаза медленно открылись, он поймал на себе удивлённый взгляд. В глазах его, как говорила вдова, можно было разглядеть всю свою ничтожность. Радужка ближе к краю была с розовым отливом, а к середине цвет перетекал в легкий отблеск жёлтого. Вытянутые внешние уголки глаз делали взгляд юноши хищным, подчиняющим к себе. — Nette Tante, зачем Вам понадобилось приводить свой туалет в порядок, если Вы всегда в идеальном виде, — Илона уже и забыла этот глубокий голос. За время он стал, кажется, еще ниже с мягкими ударениями на последний слог, как разговаривают коренные французы. Женщина все ещё стояла в недоумении. Её глаза, наверное, раскрылись так, что вся мутная пелена попросту исчезала. Молодой человек не мог сдержать смех от такого милого вида своей тётушки. В его мягком смехе она не ощутила ту старую искринку и искренность. Но прикрыла на это глаза — это всё потому, что она долго не видела его, и сам он вырос — так успокаивала себя. — Тэхён, как же ты пробрался через такую метель? Как же ты столько времени провёл в чужой стране? Что там с тобой было? Неужели там правда лучше учёба? Назревает ведь война! Надеюсь, ты не попал под любое чужое влияние, — вдова не могла удержаться от нескончаемых вопросов перед племянником. Она так была ему ошарашена, что всё ещё не до конца соображала. Ким фон Бертоло́тти Тэхён — внебрачный сын графа Джолена. Раньше его пугал этот факт о себе, но из-за огромного влияния отца его просто боготворили, поэтому юноша поставил крест на этом пункте у себя в биографии. Сейчас он аккуратно вставал с мягкого дивана, чтобы подхватить тётушку под локоть и посадить рядом с собой. Он был ещё молод, но большую половину своей жизни провёл вне имении Бертоло́тти. Поэтому с охотой отвечает на каждый вопрос. Заграницей на родном языке приходилось говорить только с некоторыми людьми, а так приходилось общаться в основном на французском. — Мне помогли твои мужики найти дорогу и не заплутать. Да, бедные мои кони! Но всё благополучно обошлось, сейчас я с Вами и готов ответить на любой Ваш вопрос. Тэхён рассказал, что учёба проходила своим чередом, его обучали естественным наукам и искусству. Особо он не вникал, половину про науки и не слушал даже, хотя был прилежным учеником из-за воспитания своего отца и впитывал всю информацию разом. Науки просто не интересовали. А вот искусство знал от и до. Пока юноша был заграницей, он старался больше путешествовать и познавать культуру с народом. Он посетил множество выставок и музеев своих любимых скульпторов и художников. За время пребывания в различных городах и странах Тэхён прочёл множество книг, поэтому теперь знает недурные выражения и высказывания. Тэхён также отметил, что страны, в которых он был проездом, намного свободнее в праве выражать свои мысли и идеи, — он даже выступил на какой-то демонстрации со своими мотивами на дальнейшее развитие, которое хотел бы высказать и на своей родине, в Пруссии. Илона уже правда начала думать, что молодой человек тайно вступил в партию и стал либералом! Но племянник её разуверил и сказал, что отнюдь никаких делов с политикой он иметь не хочет, поэтому различные течения и взгляды не поддерживает. — Ах, война... Слухи не врут, военные компании уже, право, создаются. Боюсь, переговоры, которые сейчас идут в Бонифачо, перерастут в мировой конфликт. — С серьёзным лицом закончил Тэхён весь свой рассказ. — Неужели! Но в свете говорят, что данные переговоры помогут заключить соглашение, не позволяющее вторжение вражеской стороны. — Вздор! Причины согласия на, так сказать, заключения некого перемирия просто нажны, чтобы доказать врагу всю свою готовность к войне. Этот мир, если его и подпишут, аннулируется буквально через пару дней, когда одна из стран противника организует покушение на дипломата в главном штабе, где проходило подписание эдакого мира! — Тэхёна забавляла его злобная реакция, но он ничего не мог поделать с собой. Только стучать по паркету каблуком начищенных сапогов. — Не серчай, друг мой сердечный. Пока ещё ничего неизвестно. Только слухи! Дай Бог, пусть всё останется пустыми разговорами. — Вдова тяжело вздохнула и перекрестилась. Она тихо начала читать себе под нос какую-то молитву. Тэхён уже не обращал внимание на тётушку. Он задумался о дальнейшем развитии, если всё-таки вражеская армия пересечёт границу. Многие не понимали всей опасности, если это всё-таки случится. В армию брали бы всё население мужского пола. Только вот Тэхён не имел дело никогда с военными условиями. Он даже училище не закончить, чтобы быть простым юнкером. Но одно молодой парниша знал, что отец — бывший военный, имеющий отличные привилегии, без труда сможет пристроить сына на службу. Юноша серчает, когда речь заходит о успехах отца во времена своих военных годов. Тэхён никогда не слушал о тактиках, о которых любил рассказывать отец, об оружии, пушках и прочих армейских штук. Ким фон Бертоло́тти и не заметил, как Илона подсела ближе, чтобы приобнять племянника и поцеловать сухими губами лоб. — Переставай сидеть с таким серьёзным лицом. Граф был у меня давеча. Он знает, что ты вернулся? — Нет, я хочу ещё день не видеть его. Я собирался переночевать у Вас. Всё равно там началась сильная метель, я уже в скором времени не смогу вернуться. — Твоя комната, как обычно, осталась пуста только для тебя, — вдова улыбнулась и подозвала к себе служанку Сирен. Она попросила её застелить постель новыми простынями и немного избавиться от пыли. Сирен поклонилась хозяйке и молодому парню и ушла на второй этаж в давно закрытую комнату, где уборка проводилась раз в пару неделю. Женщина и племянник вместе поднялись через время на второй этаж. Их комнаты находились недалеко друг от друга, поэтому Тэхён решил проводить тётушку до её спальни. Они обменялись быстрыми словами о доброй ночи и предстоящем завтрашнем дне, и юноша развернулся в сторону своей комнаты. На пороге его встретила служанка, которая быстро выбегала из чужой комнаты. Её немного смутил такой внимательный взгляд от молодого человека на себе, поэтому она просто поклонилась и от растерянности выронила платок, который носила всегда с собой. — Постойте! — крикнул ей вслед Тэхён, но девушка то ли нарочно не развернулась, то ли правда не услышала его, не подала никаких признаков. Юноша лишь поднял его и решил, что отдаст завтра. Комната Тэхёна не отличалась ничем от всех комнат в этом доме. Отличие только в наличии двух оконных рам, и запах подсказывал, что в этой ветхой комнате никто не ночевал с давних времён. Она небольшая, но из-за малого количества мебели казалась просторной. На входе сразу встречается напротив двери большой шкаф с книгами в разных цветных переплётах, а перед ним столик с вазой и креслом с затертой кожей бледно-розового оттенка. Слева, возле стены, стояла просторная двухместная кровать, покрытая множеством тряпок на матрасе, поверх них накиданы подушки с пухом для мягкости; напротив спального места, чуть левее висело зеркало с туалетным столиком. Тётушка не поскупилась и наложила на него множество пудр, расчёсок и всякой дряни. Тэхён ими никогда не пользовался, но с ними атмосфера комнатки была докончена. Юноша вдыхает аромат старины и сырости, встретивший его с порога. Пыль, покрывшая страницы книг и где-то ещё витавшая по комнате, пока служанка Сирен пыталась хоть немного прибить ее, вбивалась в нос молодому человеку, от неё хотелось сильно чесать нос. Вернувшись сюда спустя столько лет, Тэхён признается, что скучал по тем беззаботным дням, когда мог благополучно спать днём и есть сладости до обеда. Он рад видеть и тётушку, но сейчас её общество совсем не забавляет, ему скучно и в некой степени противно от того, что ничего не изменилось. Тэхён устал снова слушать сплетни, говорить только про политику и делать вид, что он глупый мальчик и совсем не понимает, что он многим нравится, и многие бедные дамы хотят сосватать на нём своих дочерей, чтобы хоть какое-то наследство осталось. Он устал видеть эти намалеванные лица дам, ровный стан, их голый плечи, видеть фальшивые лица, фальшивые чины, которыми большинство из интеллигенции гордятся. Конечно, у кого есть деньги, тому нечего стесняться. Светские люди — это просто оболочка. У них нет ничего искреннего. Тэхён понимает, что его отец в неком роде такая же пустая оболочка. Старик пытается прикрыть свои задолжности, делая вид, что финансы только растут. Мужики, как помнит юноша, стали выражать своё недовольство из-за проведённой реформы в поместье. Теперь эти мужики должны были каждую неделю подносить в любом виде натуральный налог. Даже Тэхён понимал, что это физически сложно. Надо было и покормить себя, и платить налог. В нём играла обида, которая зародилась ещё в раннем возрасте. Молодой человек рад, что его отправили учиться подальше. Он мог не видеть все эти мучения и лживость. Но Тэхён понимал, что встречи с семьёй не избежать, так как всё-таки своей дружеской любовью переживал за свою матушку и сестру, которая прикрывала брата, получая от отца удары по рукам и, если попадалась под руку, по лицу. А когда отцу становилось жалко дочь, то давал дополнительные уроки, чтобы сестра запиралась и не выходила, пока всё не сделает. Он любил каждого в своём особняке, он принимал свои ошибки, но что-то мешало ему исправлять их.