Ardebimus vobiscum in gehennam

Натёртые белой тряпкой полы неприятно скрипят под широким каблуком, сбивая с ритма и тихого рассуждения о чём-то вслух. За спиной, среди массивных сидений для прихожаней, тихо перелистывают тонкую страницу завета. Время вечер, до следующего звона сверху ещё около часа. Губы смакуют несколько коротких строчек и Дазай чувствует необходимость их записать, слегка ускоряя шаг и аккуратно разворачивается в своего кабинета. Холодные столбы с грязными иконами скрывают широкую спину и подол тёмной накидки, пока перед ними в слух тянут: "Не исповедуй грехи чужие ближнему своему..." Светлые ресницы прижимаются к верхнему веку, пока глаза провожают пастора в длинный коридор. Чуя медленно ведет пальцами по шершавому корешку книжки, перекидывая ногу на другую. Тихо, слишком тихо. Под высокими потолками горят большие свечи, расставленные вдоль нескольких рядов около темных окон. Слышно только как все ещё шагает где то далеко мужчина, как щелкают фитильки и как громко пульсирует кровь в ушах. Чуя громко вздыхает и тянется пальцами к глазам, устало втирая их куда-то внутрь мягкими подушечками. Тяжело думать почему древосеки рабы и зачем тогда им дают пищу, не заставляя своим трудом искать ее у бога. Сложно. Скучно. Церковь как место очень интересное, тут и люди хорошие, особенно те, кто честно предлагает помощь, когда руки набиты книгами, и служба приятная, особенно когда с другими поладить успеваешь. Петь Чуе нравится. Хор тут добрый. Парни сменяют женщин, благодаря их за работу и всегда готовы встать в их ряды, чтобы красиво дополнить нежные, такие высокие и сладкие голоса. Текста тут, надо сказать, в меру правдивые. Наверное подло осуждать то, что даёшь другим людям, но и Накахара не святой и давно с этим смирился. Он верит что курение, редкие грязные слова и тихие разговоры за дверьми уборных грехом не считаются. Это так, бытовая жизнь, чтобы с ума не сойти. Но если же это не плохо, то почему он не святой? —Потому что я человек. Я не родившись бил женщину, мешал, когда только появился на свет и делал много пакостей, пока шел к тому, кто я сейчас. Я не лишен ужасных умыслов и имею право на гнев, даже если Бог так не считает. Я не святой и быть им не собираюсь. Это был один из вопросов во время исповедания. Чуе не стыдно, он прямо сказал это пастору, смотря в неприятные лукавые глаза снизу вверх, напряжённо перебирая складки на своей рубахе. Лукавые глаза? Да, точно такие. Накахара не судит людей по таким вещам, но что-то внутри истошно и жутко кричало, стоило оказаться в вакууме с этим человеком. Внутри ли? Этого Чуя не знает. Крик везде, всюду. Но только рядом с Осаму Дазаем. Мерзкий и подлый. Сочиняет правила для незнающих сам и глумливо улыбается вслед, стоит наивному отвернуться. Накахара не идиот, а ещё точно не религиозный фанатик, верующий в ужасы с огромным количеством глаз на шести крыльях. Но даже ему кажется, что стоя перед пастором, уверенно держащим в ладони золотой крест и микрофон, он видит как по углам сгущаются страшные тени. Они не пляшут, не смеют хохотать, пока на них смотришь, но они умеют играть с тобой, подползая с самым ногам, пока язык не начнет заплетаться от напряжения. А Дазай? А Дазай улыбается. Спокойно, в меру задорно, но всё равно опасно. Слушая как то раз двух старых матушек, убирающих застывший на блюдце воск, он запомнил всего одну вещь: "Даже у великих и самых честных священников есть договоры с демонами. Пока ты смотришь в кристальные глаза, над тобой дико смеются густые тени за широкой святой спиной. Если священник направил на тебя палец, ему кто-то подсказал, что стоять на коленях тебе приходилось не только ради искупления греха." Было смешно, пока он почти физически не увидел этого самого демона. У того длинный слегка поломанный хвост, большие красные глаза, а ещё пушистые волосы. Он огибает своей красивой спиной сильные руки и ластится к левому плечу, нашептывая что-то настолько неприличное, что улыбка на сухих губах становится шире. Отвратительно. И это все Накахара выдумал, пока тихо слушал пастора, делая вид, что учит свой текст. Чуя сам жмется к деревянному подлокотнику, стараясь прочистить горло от стыда. Стыдно, потому что это только начало. Год в этой церкви начинает самую малость, но заставлять жалеть о том, что он просто парень из хора, а не тот же самый алтарник. Как правило, на это место берут мальчишек. Маленьких, едва ли уверенных в том, что смогут держать в руках подушку или библию больше минуты. Они помогают пастору и находятся рядом рука об руку, послушно соблюдая все правила. Чем больше проходило времени, тем больше Чуя хотел быть на их месте. Даже не потому что это хорошее внимание и звание выше. Нет. Любое оправдание в голове сводится к одному: "Грешишь, если хочешь находиться к нему ближе". Хочет. Очень хочет. Просто потому что интересно попробовать, не деталь же такое нарушая правила религии. А из неё шло то, что с кем либо спать нельзя, если хочет святым остаться. Семью ему заводить рано, это кажется сейчас слегка мерзким. Но со стояком утром тоже жить, как правило, неудобно. Чуя противно морщит нос, слыша как в пустом коридоре снова закрывается дверь, только на этот раз шаги неторопливо приближаются к залу. Накахара оглядывается по сторонам, понимая, что пока он думал о совсем не святых вещах, свет около него стал тусклее, а один фитиль и вовсе догорел до конца. Он неторопливо откладывает книжку на скамью и тихо поднимается, собираясь попросить несколько новых свечей, прикидывая продолжительность разговора. Пастор выходит к нему медленно, держа в руках ручку и рабочую тетрадь, в которой обычно идёт запись вступающих в молодёжную организацию, списки тех, кто посещает церковь раз в неделю и просто дела о детях, которые обязан выполнять Осаму. Почему то на ум приходит забавный момент, когда Дазаю кто-то передал в руки маленького ребёнка прям во время службы. Тот честно пытался улыбаться вежливо, но стоя с микрофоном в одной руке и прижимая младенца к своей груди другой выглядел онне очень довольно. Чуя тихо вздыхает, сдерживая забавную улыбку и идёт в сторону мужчины, тихо шагая по скрипучему полу. — Извините, пожалуйста. Осаму удивлённо поднимает глаза и несколько раз моргает, рассматривая Накахару. Неужели он забыл, что находится тут не один, совершая последний обход. — Что-то случилось? — Мне нужно пять свечей для третьего ряда, там почти нет света. Стало совсем неловко, потому что пастор стоял на месте молча, поглядывая то на тетрадь, то на Чую, гордо выпрямляя спину. Если тот просто скажет ему пересесть на другой ряд, Накахара стыдливо согласится. —Ты можешь их взять в моем кабинете, я разрешаю, они лежат на столе. Благодарно кивая, парень кидает вслед тихое спасибо и торопливо проходит мимо, физически ощущая, как мужчина повернулся за ним, провожая заинтересованным взглядом. Среди тонких стен коридора звук всегда громче, даже сейчас, когда сменные низкие кеды касаются пола, шаги бьют по ушам. В помещениях этой части здания он ещё не был, от чего по рукам идёт дрожь какого то особого удовольствия. Это как минимум интересно. Тем более, место в которое он идёт посещает достаточно маленький круг лиц, в который он, обычный певец, не должен входить. Дверь перед ним почему то показывает все отношение к церкви и религии только одной табличкой. Она небольшая, из настоящего золота, а ещё с красивой гравировкой и завитушками на заглавных буквах. —Деньги же больше некуда спускать, кроме как на такую херню, да. Шёпот выходит слишком громким и если Чуя не надумывает, то слышал как в зале тихо засмеялся пастор. Пусть знает, Накахара все равно не изменит свое мнение. Задумываясь на эту тему парень когда-то для себя подчеркнул одну мысль. По сути церковь собирает в себе именно тех людей, которые по кусочкам закрепляют в одном месте семь смертных грехов. И необязательно людей тоже будет семеро. А если думать ещё прозрачнее, то хватит и даже их двух сейчас, чтобы было больше половины. Алчность, жадность, гордыня наверное относятся к Дазаю, по крайней мере так хочет думать Чуя. Гнев и зависть Чуе. Но только ли они? Накахара даже застывает на месте, едва повернув ручку двери. В груди начинает трепетать лёгкий страх, он даже оборачивается на несколько секунд, высматривая в коридоре знакомый силуэт. Но никого нет, только он и его грязная, совсем неправильная мысль, если не воспоминание. Чуя в нервной спешке закрывает за собой массивную дверь и напряжённо отшатывается к широкому столу, удивлённо смотря под ноги. Нет. У Чуи тоже есть три греха. Гнев, зависть и похоть. Последнее он бы не сказал вслух, если бы его попросили об этом. Похоть сама по себе есть у каждого, в этом он не сомневается. Но с какого момента она от обычной мысли превращается во что-то греховное? Накахара не поддаётся стыду, но вспоминает как читал отдельно книжку про похоть и блуд. "Каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью. Похоть же, зачавши рождает грех." Чуя с громким вздохом приносит заученные как в бреду слова и ищет глазами уже бесячие его свечи. "Похоть плоти есть такое состояние внутренней дисгармонии человеческого естества, при котором удовлетворение физических потребностей наносит непоправимый ущерб потребностям духовным." На столе много бумаг, большинство из которых Чуя даже видел до этого, бегло читая первые строчки. По сторону мягкого кресла стоит маленькая рамка, в которой фотография пастора и паренька алтарника, а ещё несколько небольших конфет, которые обычно выдают ему в благодарность. Отвратительно, нет ничего интересного. Только если открытая книга. Небольшая, прикрытая пустым листом и, о боже, связкой свечей, на которые ещё немного и начнёт вставать. Чуя смотрит несколько секунд на край тёмной обложки, лист, свечи и нетерпеливо поджимает губы, думая о том, что же такого может быть там, на заветных страницах, что ее и не закрыли, но и не дали толком посмотреть. А парень любопытный, до ужаса. Поэтому и не особо церемонится, убирая мешающие предметы в сторону. — Да блять, ну ты издеваешься... Во рту приятно тянет слюну, Чуя бы очень хотел, чтобы это было от еды. Тонкие пальцы аккуратно переворачивают страницу за страницей, пока на внимание голубых глаз не пали интересные иллюстрации в стиле картин, похожих на те, что рисуют у них на стенах. Перед ним сияют в красном мраке обнажённые тела женщин и мужчин в провокационных позах. Накахара замер, по-ненормальному заинтересованно разглядывая рисунки, которые оставили приятное впечатление. У нагих женщин были печальные, даже скорее, пьяные тоской глаза. А цвет кожи как мел по румяной оболочке. Они бледные до невероятного, с естественными округлостями в формах. Но интересно даже не это. Тысячи грязных рук обвивали нежное тело, а оно не сопротивлялось. Лицо женщины на рисунке, высказывало смирение, а ещё долю дикого желания. Живот Чуи приятно тянет просто он нескольких картинок, он стыдливо опускает голову, честно надеясь, что служебное платье прикроет то, что пастор видеть не должен. — Ебучая ты похоть. Потная рука касается платья около груди и сжимает ткань до белых костяшек, когда Чуя, наконец, берет в руки свечи. Он уже видел этот кабинет. И совсем не так, как сейчас. Стыдно. Очень стыдно. Накахара хочет забыть, что такое вообще было, пока за тёмной дверью не слышит ленивые шаги. Парень испуганно идёт навстречу, окончательно теряясь в мыслях и даже не пытается придумать отговорку тому, почему он находится тут так долго. Пальцы поворачивают ручку и Чуя тихо ойкает, видя слегка встревоженного Осаму, стоящего перед ним с заинтересованным взглядом. Стоит отдать должное, он дает ему место, чтобы выйти и касается угловатого плеча, останавливая почти выбегающего парня. — В кабинете что-то случилось? — Никак нет. — Тогда почему ты был там так долго? — Я... —Чуя глубоко вздыхает два раза, понимая что ничего страшного и не произошло, если не считать того, о чем он только что думал в стенах церкви— Решил пролистать несколько страниц завета у Вас на столе, прошу прощения. Дазай несколько секунд смотрит куда то сквозь парня, вспоминая брал ли тот книжку с собой или взял с его стола, а потом довольно скалится, сжимая пальцы на плече чуть сильнее. — А я не знал что тебе такое нравится, побойся бога, если конечно в его веришь. Чуя даже не смотрит ему в глаза, сгорая со стыда так, как не делал этого, когда в первый раз своровал несколько монет из маминой сумки и попался на этом. Он с силой отбрасывает чужую руку и не извиняясь во всей спешке идёт по коридору, прижимая к тебе свечи. За спиной почти сразу же закрывается дверь и звук никак не успокаивает, Чуя уверен, что снова видел тёмные углы под потолком, когда его коснулась холодная рука. Холодная почти по-метрвецки, это даже через одежду ощущается. Его книжка все так же лежит на третьем ряду, а свет над скамейкой становится настолько тёмным, что хватает один раз дунуть и от огня остаётся только слово и несколько красных искр. Чуя слегка подрагивает и с особой злостью, в основном на себя, убивает остатки тёплого воска, которые в руки брать неприятно. На их место встает несколько новых, длинных свечей, а старые с пренебрежением падают в ближайшее мусорное ведро в туалете. И это единственное место, в котором Чуе, оказывается, спокойно. Тут освящение держится на нормальных лампочках, а холодная вода приятно стекает под широкие рукава, заставляя улыбнуться. И всё же кое что не дает покоя. Накахара заходит в тесную кабинку и прикрывает за собой дверь, даже не закрывая крышку унитаза. Он приподнимает руками подол платья и стыдливо выдыхает, видя как в плотную ткань боксер упирается полувставший член, с небольшим пятнышком на ткани. Боязно попасться на глаза тому, кто, кажется, только что догадался о чем ты думаешь. Ебучий Дазай. Ебучие его руки. Ебучие демоны. Они тут точно участвуют, в этом Чуя не сомневается. Два пальца невесомо, едва касаясь обводят головку по сторонам через белье и несильно сжимают. Руки у него подрагивают от сильного желания подрочить именно сейчас, когда интерес к нему в несколько раз больше и кабинка не закрывается на замок. — А ты любишь фантазировать? В темном кабинете красиво горят две свечки на подставках, по своему эстетично обрамляя маленькими уголками углы стола. Чуя стоит прямо, держит за спиной маленькую плотную книжку и нервно сжимает ее корешок. — О чём? — ему жарко. Ткань паршиво липнет к шее и приходится вздыхать чуть громче, глотая противные слюни во рту. — О сексе. — Чуя совсем не видит лица, прикрытого широкой, сводящей с ума, ладонью, но физически чувствует лопатками издевательскую улыбку, которая нежно касается шеи из темноты, горячо выдыхая под ворот — О том, как сосешься с кем-то. М? — Его голос низкий, томный и слишком тихий для такого расстояния. — Люблю, даже знаю с кем. — И с кем же? Накахара шагает к столу уверенно, надменно смотрит сверху вниз и с громким стуком кидает раскрытую книжку на стол, нагибаясь вперёд по-звериному. — С тобой. На лице расцветает гнусная улыбка. Чуя наклоняет голову в сторону и ведёт одним пальцем к книге, слегка сминая им тонкую страницу. —Посмотри как они выглядят. Мило правда? Не хватит и всего божьего гнева, чтобы свести меня с Земли за внутренний блуд, потому что я хочу так же. —парень шепчет так интригующе, что до покалываний на кончиках пальцев остаётся ещё несколько подобных слов, от чего Дазай громко вздыхает, одобрительно смотря в глаза. Чуя бегло облизывает свои губы и поднимается, скользя пальцами к краю стола. По спине идёт приятная, почти отдающая током, дрожь и Накахара вальяжно обходит угол, не убирая с него руки. Пытливые глаза следуют за ним, не упускают ни одного движения из-за чего плечи поднимаются от самодовольства. Парень останавливается рядом с креслом и сдержанно улыбается, видя как приветливо пастор отодвигается подальше, давая сесть на свои колени. Руки притягивают Чую к себе быстро, почти что грубо дергают вниз и он непроизвольно стонет, упираясь тонкими ноготками в тёмное дерево. Дазай ведёт носом он уха до влажной шеи и трется щекой, медленно целуя место между одеждой и цепочкой с крестиком, аккуратно поглаживая внутреннюю сторону его бедра и своевольно, до несильной боли сжимая их через ткань платья. Красивая рука Осаму сжимает его ляжку. Смотря на это, Чуя не может поверить, что ранее он не удосуживался даже обменяться приветствиями, а сейчас, чуть ли не имеет, прямо за пасторским столом. В животе приятно трепещет что-то щекотное, опускаясь в самый низ и парень раздвигает ноги шире, пытаясь устроиться на неудобных коленях. Чуя испытывает дежавю, когда узловатые пальцы поддевают кромку платья и сминают его, притягивая вверх. — Какой ужас, разве вас не учили носить брюки, мальчик? В самом деле, Накахара стыдливо замечает, что из одежды на нем остаются только трусы и потёртые кеды. Но разве так не лучше? Чуя почувствовал, как его плечи начали гладить неспешными, массирующими движениями. Он вздыхает и поддаётся навстречу рукам. Пастора слегка поражает его открытость и доступность. Неужто он и впрямь, так слепо возбуждён? Дазай медленно потер бледную кожу между лопатками и поднял ладонь, облизнув два пальца. Возвращая кисть обратно, он неторопливо провел мокрую дорожку по спине и лениво потянулся к низким боксерам, расслабляющими движениями начав гладить уже пульсирующий член и вырисовывать спонтанные узоры по выпирающим венкам. Чуя тихо застонал, пытаясь свести подрагивающие колени. Влажные подушки пальцев, ещё и того, чье существование хочется отрицать до последнего. Вторая рука Дазая продолжала щупать ляжку, парню становилось невыносимо жарко и дело далеко не в маленьких огоньках. Чуя ерзает на чужих коленях и пытается носочками снять с себя кеды, на что получает тихое: "Оставь пока". От сказанного слова сердцебиение участилось. Послушно оставив обувь нетронутой он замер. А что делать дальше? В лёгкой панике бегая взглядом, он не мог подобрать слов, ощущая странное туманное чувство. Большой палец медленно ведёт по головке и прижимается к уздечке, от чего тонкая ткань красиво натягивается и Чуя с постыдным мычанием толкается вперёд, проезжаясь копчиком об что-то твёрдое. Белье приспускают до колен и рука на члене двигается быстрее. Накахара упирается макушкой в плечо и жалобно стонет, когда его поднимают на ноги и толкают вперёд, заставляя упасть на заваленный глупыми бумагами стол. Пастор подносит два пальца ко рту Чуи ничего не говоря. Парню так же молча послушно выполняет немую просьбу, тщательно облизывая и посасывая. Он с особым желанием в глазах старательно пытается повернуть голову и посмотреть в чужие глаза. И Чуя нисколько не по пугается, когда не видит их вообще. Под ресницами темнее чем в углах, нет ни бликов, ни лёгкого цвета радушки. Только белесые зрачки, смотрящие до ужаса глубоко в душу. С подбородка начинает медленно стекать дорожка от слюны и Накахара недовольно мычит, стараясь вытолкнуть фаланги языком, на что Дазай проталкивает их дальше, пальцами второй руки проскальзывает меж бёдер совершенно бессовестно трогая, зажатый между столом и животом, член. Чуя окончательно оседает на стол, царапая ноготками блестящее дерево так, что становится даже больно. Рука поднимается к талии и пальцы убирают из рта. Парень загнанно дышит, нашептывая что-то неприличное, слишком грязное для этого места. Он чувствует лопатками как довольно улыбается пастор, сцеловывая несколько маленьких шрамов на спине. Влажные пальцы медленно скользят между ног, слабо касаются мошонки и возвращаются обратно, аккуратно входя внутрь. Чуя податливо кивает и Дазай проталкивает их до конца, упираясь чётко в комок нервов, разнося по молчаливому зданию громкое хныканье парня. Он изящно выгибает спину, словно так и должно быть и смотрит через плечо, искушающе поджимая губы. Чуя не совсем понимает что происходит. Пальцы входят в него слишком легко, приятно, касаются так, что начинают дрожать ноги. Дазай не останавливается, нагибается вперёд, целует напряженные руки, спускается к бокам и прикусывает кожу, зализывая красные следы. Накахара не хочет, но сравнивает его с собакой, не решаясь сказать это вслух. —Перевернись, чертёнок. Парень тихо стонет, чувствуя как живот приятно сводит от последнего слова и послушно переворачивается на спину, почти охая от смущения. Пастор стоит над ним так, что в чёрных глазницах видно всех его демонов. Красивых, желанных до белых костяшек и таких, какие не бывали у него в жизни. Они дают столько желания, что кажется, его слишком много на двоих. Чуя приподнимается на локтях и дергает мужчину за крестик вниз. В тёмном зеркале отражаются его глаза. Они не пугают, они завораживают. Потому с красными глазами он себя ещё не видел. —Я хочу этого. Как в послании Иакова. Склони меня к греху, стань для меня Богом. Чуя крепко жмурит глаза до фиолетовых пятен и сдавленно стонет, кончая в кулак. В зрачках плывут звёздочки от удовольствия и он расслабленно откидывается к сливному баку, понимая что едва ли дышал все это время. Грудь спирает от фантомного восторга и несуществующих прикосновений, которые до сих пор обжигают кожу. Чуе не стыдно, может совсем немного. Дрочить на грязный сон с пастором? Да, кто так не делал, по крайней мере сейчас эта мысль кажется здравой. Большой палец медленно протирает головку члена и парень хватает влажной рукой туалетную бумагу, с удовольствием смотря как та мокнет и жалко рвется, когда ее начинают сминать. Запах в кабинке стоит неприятный, но сейчас это как то не волнует. В голове только оргазм, пунктик на проверку чистой одежды и возможные варианты событий. Первое и самое вероятное - Осаму знает, что он сделал и если не сделает выговор, то обязательно ткнет ему постыдным поведением в лицо. Второе, во что сам Чуя не верит, все это время мужчина был в своей каморке и тихо дрочил на свои блудливые книги, даже не задумываясь над тем, что делает человек за дверью. Ещё есть третий вариант, но он кажется скучным, а ещё самым вероятным: Дазай ничего не скажет, даже если знает и они сохранят это как грязную тайну. На это хочется надеяться, потому что разговаривать с пастором о том, почему он дрочит в церкви было бы не очень. Чуя тихо матерится и опуская платье обратно, закрывает за собой маленькую дверь, подходя к раковине. Красные уши и сбившийся хвост приятно совсем не делают, поэтому парень аккуратно приглаживает челку пятерней и наспех завязывает волосы потуже. Промыв руки под водой Накахара все же выдыхает и выходит из уборной, тихо шагая за книжкой. Чуя медленно, почти прогулочно идёт между низкими рядами и тихо осматривает столбы со свечами. Некоторые начинают догарать, от чего зал помещается в красивую, по своему интимную обстанову с тихим треском и приятным запахом трав. — До последнего звона осталось двадцать минут. — Блять! Чуя испуганно вздрагивает и оборачивается назад, скаля свои зубы, когда видит как довольно улыбается Дазай, сидя на последней скамье с, мать его, ветхим заветом в руке. Парень почти что срывается на громкий крик, подходя ближе и недовольно смотрит на пастора сверху вниз. Отвратительно. — Прошу прощения, но это моя книга, было не обязательно пугать меня, чтобы обратить внимание. — Брось, Чуя, ты слишком скучный. Неужели нравится тухнуть тут и раз в несколько часов менять свечи. Это даже не твоя работа, хор давно ушёл, мальчик — мужчина похлопывает рядом с собой и протягивает книжку корешком вперёд, довольно наблюдая как удивлённо на него смотрит парень. Накахара с опаской выдергивает завет и садится рядом, начиная лениво царапать ноготками шершавую обложку. —Не ваше, вроде как, дело почему я остался, может я хотел грехи замолить? По моему это не запрещено в наших краях. —Интересный ты конечно. И какие же грехи? Что-то скрывал от самого пастора? Я бы очень хотел услышать все, в чем ты успел сделать грязь. Мерзавец. Знает в чем дело и широко улыбается, закладывая ногу на ногу. Чуя даже теряется, понимая, что это простая провокация и он на неё попался, потому что не заметил как близко они сейчас находятся. Это совсем не похоже на сон. И Дазай в полумраке выглядит по-другому, и сам Накахара сейчас не такой смелый. А ещё все реально. Слишком реально, даже слов нет на оправдание. Чуя оглядывает Осаму с небольшим призрением и лёгким интересом, копируя его позу. — Но разве могу я рассказать это вам, когда мы сидим так просто. Мне кажется, что это похоже на обычный диалог, а не на отмаление греха. —В католической церкви люди рассказывают все на скамье, это проще чем у православных, да? Пастор улыбается глазами. Накахара клянётся, что видит как со спины на него смотрят несколько красных глаз, ожидая интересного шоу. А может в зале все ещё светло, просто Дазай не кормит своих демонов по расписанию и они начинают отслаиваться от стен и медленно выходят наружу, ожидая, наконец, команды "Можно"? Бред, Чуя бредит, но на углы оборачивается немым с подозрением, даже не замечая, как смеётся уже не кто-то из его фантазии, а сам Осаму, нежно хватая его за широкий чёрным рукав. —Ну так, в чем ты согрешил? Накахара смотрит на Дазая как там и щуря глаза, пододвигается так же, с напущенной уверенностью проводя пальцем по широкому плечу. —Я дрочил на свой сон, в котором ты трахал меня пальцами на пасторском столе и обещал, что это ещё не конец. Осаму клянётся, что пока Чуя бредит о демонах за его спиной, сам становится кем то из них. Мужчина перестаёт дышать, смотрит завороженно, не двигается. Глаза у парня красивые, яркие. По-божески голубые настолько, что его щеки блекло отливают с ними почти что фиолетовым. Чуя не чёрт, даже не инкуб. Он что-то выше, страшнее, грязнее. Они объедают друг другу кожу только взглядом, рука сама тянется к бледной шее и пастор пододвигается его так близко, что дышит ему в губы. —Тогда расскажи все подробно, чтобы я смог отмолить тебя перед богом, чертёнок.