Зимние сады Снежной

      — Ты уничтожаешь меня.       Слова повисают в воздухе, когда они обедают в большой гостиной. Скарамуш сидит, выпрямив спину почти болезненно ровно, и держит палочками немного лапши в сладковато-пряном соусе. Температура в Заполярном Дворце, кажется, лишь понижается от напряжение.       — Что, прости? — Мужчина щурится и слегка ведет пальцем по кромке чашки с кофе. Крепкий и чёрный. Ничего лишнего. Скарамуш знал это наизусть.       Но иногда — последние дни — хотелось бы позабыть.       Он прекратил плакать, хотя от истерик хрупкие плечи содрогались не один день. И всегда это заканчивалось одинаково: в руках Доктора, иногда молча удерживающего разбитого мальчишку, а иногда шепчущего слова утешения. Словно не он сам виноват в состоянии Скарамуша. Словно кто-то другой так сильно ранил «нежное создание», что теперь следовало поместить его под купол из самого крепкого материала.       В голове роились такие разные мысли. Примириться с чужими правилами, попробовать получать удовольствие от близости Дотторе — надо отдать должное, хотя бы не распускавшего руки, — и быть благодарным. Быть может, получить разрешение на прежние беседы с Коломбиной по вечерам без вечных мнительных страхов дурного влияния. Или надавить и заставить отпустить.       — Пожалуйста, Док… — начинает он, но тут же спотыкается от предупреждающе серьезного взгляда алых глаз.       — Это не обсуждается. Когда ты будешь готов, я отпущу тебя, но сейчас… о нет, сейчас ты не готов, — холодно произносит Дотторе, заставляя Скарамуша нахмуриться.       — Когда же я буду готов, если единственный человек, которого я вижу сутками, — это ты? — Закипающе шипит юноша, сжимая несчастные палочки в руках.       Дотторе выглядит леденяще спокойным, отпивает кофе. В глазах его плещется холодный огонь.       — Ты как слепой котёнок, куколка, чуть что тебе напоют на ушко достаточно сладко, за тем ты и побежишь. И ты много раз это доказывал, — он говорит чётко, почти по слогам, лениво потягивая напиток. — Я лишь люблю тебя и забочусь, разве это не заслуживает немного благодарности?       — Это не любовь, а издевательство!       Восклицание выходит громким, злым, почти безвыходным. Самоконтроль ускользает так быстро, как исчезает абсолютно чёрный кофе из чашки Доктора.       Мужчина поднимается из-за стола. Его взгляд сверху вниз тяжёлый, и Скарамуш чувствует себя под давлением. Но юноша хмурится, готовится ответить на любое убеждение в высшем благе и большой любви, однако…       — Ты ведешь себя отвратительно, Куникудзуши. Тебе следовало бы подумать над своими словами и поведением.       Доттор не касается его в утешении, как делает каждый раз, видя потерянный взгляд. Окидывает последний раз холодным взором, разворачивается на каблуках высоких сапог на ремнях, и уходит из комнаты. И Скарамуш может лишь бессильно сжаться, перебравшись на диван, испуганный тем, что его мир постепенно сужается до одного человека.

***

      Время течёт ужасающе медленно.       Слышен ход часов на стене в зале, чьи-то шаги за запертой дверью — такие близкие, но такие далёкие. Дверь открывается лишь одним ключом, и у Скарамуша его нет. Он находит в себе силы встать с дивана, слегка пошатываясь от головокружения, и дойти до комнаты Доктора, не отдавая отчёта этому действию. Свернуться на кровати, в бессилии обнимая подушки, в непрошенной боли и обиды на... наказание?       Бросил.       Скарамушу казалось, что остаться без чрезмерного внимания Дотторе будет глотком свежего воздуха. Поводом обдумать побег. Но когда минуты перерастали в часы, а мужчина так и не появлялся даже на пару минут, чтобы проверить, всё ли в порядке, в груди зарождалось чувство паники. Страшное, липкое, неприятное.       Объяснения этому дать не удавалось — как ни крути, нет ничего приятного в том, чтобы быть чьим-то невольным пленником. Но почему же Скарамуш чувствует себя так напугано и жалко?       Он заворачивается в пуховое одеяло, тяжело и встревоженно дыша. Даже его идеальный организм сбоит, ведясь на роящиеся в голове мысли, иррационально-необоснованные, о том, что его оставили.       Совсем.       Что Дотторе, наконец, надоело с ним водиться, и Скарамуш лишился единственной доступной компании. Что его просто выбросят, как множество раз до этого дня.       «Такое нежное создание как ты, существо чистейше идеальное, так желанно использовать. Мой маленький наивный мальчик... Ты даже во время странствий был подвержен эмоциональным порывом, и какое счастье, что я нашёл тебя раньше, чем это сделал кто-то более жестокий и корыстный, правда?»       В моменты отчаяния мысли убежденно кружили вокруг вкрадчивой фразы о наивности и беспомощности. Скарамуш не был слаб, но, быть может, недостаток человеческой социализации сыграли с ним злую шутку?..       Так ли Дотторе не прав?       Он громко и рвано вздыхает, казалось, сжимаясь в комок ещё больше. Стало так страшно и больно. Слезы не останавливались, перерастая в настоящие рыдания, напоминая о первых годах его существования. Только сейчас рядом нет строгой женщины с пронзительными лиловыми глазами.       Рядом нет вообще никого.       Скарамуш чувствует себя в первобытном отчаянии, сначала шёпотом, а потом громко, надрывно зовя Дотторе.       Время слипается в мерзкую кашу, и он не знает, когда слышит на периферии истерзанного сознания быстрые гулкие шаги, и его, укутанного в одеяло, прижимают к себе монументально крепко.       Скарамуш больше не отпихивает Доктора — напротив, хватается за воротник-жабо, жмется, силясь унять неподконтрольные страхи, и плачет.       — О нет, пташка, я не хотел довести тебя, — шепчет Дотторе, слегка раскачиваясь вместе с юношей в своих руках.       — Т-ты бросил меня!.. — звучит глупо и инфантильно, но с губ срывается раньше, чем удаётся осмыслить. Но его нежно целуют в макушку будто в успокаивающем поощрении.       — Моя маленькая куколка, как можно? Моя работа затянулась, и я был расстроен твоими выходками утром, только и всего.       «Только и всего»       Лукавил ли Доктор, говоря, что лишь заработался, в это мгновение не имело значение. Маленькое напуганное нечто, сидящее внутри Скарамуша, тянулось к нему ради безопасности. Поэтому...       — Прости меня...       Дотторе, тихо усмехаясь, осторожно поглаживает горящую бархатную щёку Скарамуша, влажную от слез.       — Ты явно понял, что был не прав, — он приподнимает заплаканное личико за подбородок, оставляя мягкий поцелуй в уголке губ, — и впредь не будешь говорить глупостей, правда?..       Скарамуш кивает быстро, выглядя ужасно потерянно.       — Какой хороший мальчик, вот видишь. Я всегда буду рядом, милый.       Всегда рядом...       Болезненная безопасность с одним из самых опасных людей в жизни Скарамуша наконец позволила его истощенному изнурительными рыданиями сознанию провалиться в глубокий сон без сновидений.