Волк, лис, пьяная овечка

На небе ещё с утра сгущались тучи, и под вечер казалось, будто бы уже не лето, а тёмная зима. В восемь как на зло полил дождь и шёл, не останавливаясь, до девяти. Где-то вдалеке слышались раскаты грома. Сильный ветер периодически поддувал снизу, после чего взметался ввысь к кронам деревьев и проводам. Это было первое июля, первый день каникул, и не первый раз, когда Жене казалось, что жизнь хочет нагнуть его ещё больше. Куда уж только… Мимо, совсем близко к тротуару, промчалась машина, забрызгав Есенкова, стоявшего на светофоре, грязью. Промелькнула мысль, что хуже от этого уже точно не будет. Он мокрый, замёрзший, с разбитым носом и губой, странной кровоточащей раной на виске. Противный дождь лился на короткий светлый «ёжик», опускался по лбу и затекал прямо в серые глаза. Чёрная футболка и спортивные штаны неприятно прилипли к худому телу. И вот Женя, с пустотой в душе и испуганными глазами, стоит на перекрёстке. Ни одна мысль сейчас не придёт ему в голову. Кроме одной: как он до этого докатился? Мимо проезжает автобус и останавливается в паре метрах от него. От туда выходят люди, открывая зонты и спеша под козырёк остановки. Женя медленно подходит к двери, почему-то водитель его терпеливо ждёт. Он неловко заходит в транспорт, чавкая домашними тапками. На него странно смотрят люди, но парня больше волнует отсутствие мелочи. Автобус стоит. — Молодой человек, вы платить будите? — водитель оглядывает его с ног до головы, и Есенкову кажется, что он сейчас вот всё поймёт и отвезёт его от этого ужасного места подальше. Но тот с каждой секундой жененого немого шока становится всё раздражённее, а на загорелом пожилом лбу залегают злые морщины. Женьку пробивает дрожь и он испуганно выходит. — Извините, — говорит он в след ушедшей старой газельке. А отвратная погода всё продолжается. *** — Рано ты, голубчик, обрадовался, — раздражённо ворчит тучная женщина лет сорока пяти, — Хорошо, конечно, что поступил, но ты от туда быстро вылетишь. Они ведь ленивых, как ты, не любят, им трудолюбивые студенты нужны. Ни подрабатывать не сможешь, ни матери помогать… Женька сосредотачивает всё внимание в телефоне, активно с кем-то переписываюсь, иногда улыбаясь, иногда посматривая на снующую туда-сюда мать. Отца дома не было и это радовало. «Скоро уже приедешь?» Сообщение оставалось непрочитанным и спустя пять минут. Есенков взволновано ждёт ответа, но не стерпев, пишет ещё. «Я бы тебя встретил. Дома невозможно. Как в концлагере». Через секунду собеседник «Костян» появляется в сети и наверху появляется заветное «пишет». «Уже скоро буду. Поезд в девять приезжает, на третью платформу». Женя воспринимает это как призыв к действию, резко встаёт, чем пугает Светлану Владимировну, все ещё продолжающую свои нравоучения. На часах полдевятого, до вокзала тридцать минут пешком, он должен успеть. — Это мы куда это собрались? — удивлённая, Светлана подходит к сыну, одевающему кроссовки в маленькой прихожей. — Да я Костю встретить, — и пока мать не успевает возразить, добавляет, — У него сумки тяжёлые, попросил помочь дотащить. И тут же вылетает из дома, не закрыв до конца дверь. Светлана тяжело и раздражённо вздыхает, понимая, что ей опять соврали. На платформе уже было много народу, и Есенков пытается пробраться среди кучи чемоданов и людей к подъезжающему составу. Из ближайшего вагона одним из первых выходит светловолосый парень двадцати четырёх лет. На нём чёрные джинсы, бежевая водолазка и тёмная клетчатая рубашка поверх, с собой небольшой чемодан. Женя его сразу замечает, расталкивается толпу и со всех ног бежит к брату. В груди его что-то радостно и волнительно начинает сжиматься, а живот скручивает приятная судорога. Костя видит его и широко улыбается, ускоряя шаг. К нему подбегают и бросаются в объятия, чуть не сбивая с ног. Ещё пару секунд они продолжают обниматься молча, но после, старший Есенков аккуратно отстраняется. — Ладно, Женька, хватит, а то на пидаров похожи, — он с улыбкой смотрит на брата, и тот неохотно отпускает старшего. Вообще Женя ждал его приезда уже целый месяц. Костя должен был приехать из Москвы ещё в июле, сразу после окончания магистратуры. Но там им заинтересовался один доктор исторических наук и известный профессор. Подсуетившись, тот назначил ему стажировку на месяц в их исследовательском историческом центре. И Костя её отлично прошёл. В сентябре его уже ожидает пригретое место помощника, ну а пока, остаток месяца он обещал посвятить семье. На момент прихода сыновей, Светлана Владимировна уже успела накрыть небольшой деревянный кухонный стол вкусным ужином, налить горячего чая и достать подаренную коробку дорогих конфет. — Я, кстати, поступил, — будто бы невзначай добавляет Женя за столом. Светлана недовольно на него зыркнула. — Правда что-ли? — Костя радостно глянул на него светлыми зелёными глазами, — Я же говорил, что поступишь. Молодец! Старший привстал чтобы приобнять и одобрительно похлопать по плечу. Женька растёкся в этом хвалебном касании, невольно упускаю из вида свою глупую, но безмерно благодарную и влюблённую улыбку. — Всё, будем вместе в исследовательском центре работать, если магистратуру окончишь. А пока вкушай все прелести бакалавриата на историческом факультете. Утром пришёл отец. Не столько пьяный, сколько уставший и раздражённый. К удивлению Жени, мать поначалу ничего ему не рассказывала, хоть и любила пожаловаться мужу о насущном, да и он с Костей старались держаться тише. Степан Андреевич приезда сына будто бы и не заметил, снова что-то ворчал, ругая поочерёдно то мать, то Женьку, то брата. Но к концу дня всё же решил обсудить, в какой колледж младший всё-таки решил пойти. — Пап, — осторожным юношеским голосом начал младший Есенков, — Я… Голос его дрогнул и он не смог продолжить. Светлана, стоявший до этого тихо и робко, подняла глаза на мужа и миролюбиво улыбнулась. — Стёпочка, он поступил, — она замолчала, глядя как раздражённое лицо мужчины становится всё более злым. — Мы вроде говорили об этом. — Пап, да что же плохого то? — подключился уже Костя, подходя к отцу. И через секунду получил кулаком по лицу. *** Идя по улицам, Женька думал, почему же никого не волнует промокший с головы до ног парень с побитым лицом и телом, идущий поздним вечером в мокрой футболке, штанах и домашних, уже грязных тапках. Внимание, которого он удостоился — парочка осуждающих и брезгливых взглядов, невинные хихиканья девушек. Грудь прожигало чувство стыда и отчаяния. Но он знал, что так наверняка повториться вновь. Он дошёл до панельной девятиэтажки в чужом районе за сорок минут, когда дождь уже почти закончился. Тяжело поднялся по лестнице до пятого этажа и застыл перед знакомой дверью. Его ведь предупреждали. Зачем сейчас стучать тогда? Показать, что в очередной раз на дне? И всё же, продрогшее трясущееся тело победило в этом поединке со стыдом, и Женя сделал несколько робкие стуков. За старой железной дверью послышалось шевеление. Дверь открылась, впуская свет в тёмный ночной коридор и освещая невысокую фигуру жалкой пародии на жертву домашнего насилия. На пороге стояла девушка в растянутом худи и шортах, чуть ниже его ростом, спортивного телосложения, с короткими чёрными волосами и новым пирсингом на брови. Хозяйка квартиры с ужасом оглядела парня своими тёмными карими глазами. — Женька, это как..!? Она впустила его в квартиру, и приказав стоять на месте, вернулась уже с самой большой футболкой и штанами, которые у неё были, чистым полотенцем. Завела его в ванную с условием, чтобы согрелся. А Женька все не понимал, за что Лиза с ним так хорошо обращается, особенно после их недавней ссоры и криков, чтобы больше к ней реветь не приходил. И вот он снова здесь. Стоит. Чего-то не хватает. Есенков залезает в ванну, сворачивает клубочком и начинает судорожно реветь. Всё его продрогшее тело сотрясают всхлипы. Лиза прибегает и видит, как её бывший, сейчас, наверное, самое нечастное существо на планете, голый сидит в ванне и задыхается в истерике. Беззащитный. Братская включает кран, настраивая тёплую воду и переключая на лейку для душа. Тёплая вода начинает стекает по телу Есенкова, оно с непривычки начинает дрожать ещё больше, но сам парень, благодаря этому действию, успокаивается. — Женечка, — она отдаёт лейку в руки слегка успокоившемуся юноше, а сама отворачивается и садиться на пол возле ванной, — Ну что же ты делаешь, солнце? А Женя и сам не знает. Он не представляет, что ему делать. Точнее не так, он не представляет, как ему разорвать этот порочный круг повторяющегося ужаса. Когда Есенков уже одет и сидит на диване, обклеенный пластырями и обработанный перекисью, Братская решается спросить, что опять произошло. — Как всегда. Я что-то не сделал, а он был пьяный и хотел ебаться. Лиза отвернулась и посмотрела в окно. Её нос насупился, а брови зло свелись к друг другу. — Чувак, он вообще просыхает? — она снова взглянула на него. — Да бля, — Женька тяжело вздохнул, — Его ребята отметить конец года в какой-то бар позвали… — Ты не с ними ведь пошёл? — было сказано с надеждой. — Нет, меня никто не звал. Там первокурсников вообще не было, как я понял. Только Миша, — Женя заметил, как собеседница поменялась в лице, услышав о близком для них двоих друге, — Он Яна и подвёз. Они как-то быстро все разошлись, а я думал до часа ночи его ждать придётся. Есенков замолчал на секунду, сглатывая вязкую слюну. — Ну а очередь мыть посуду была моя, думал, у меня куча времени, а он приехал так рано. Он разозлился и начал чудить. Сначала полез с кулаками. Я даже не сопротивлялся, думал он так, припугнуть. А вот нет, — он дотронулся до больного носа и распухшей губы, — Я ему, справедливости ради, тоже вдарил. Ну а потом… Зажал меня и попытался войти сразу. Не получилось. Я закричал, он ослабить хватку и удалось сбежать. Женя весь покраснел от стыда, пряча глаза в пол. Лиза обречённо вздохнула. — Я пиццу заказала, можем новый тайтл посмотреть, — она слегка улыбнулась, погладил парня по плечу, — Родители только завтра вечером приедут, можешь остаться. Братская грустно улыбнулась, пытаясь и сама поверить, что всё закончилось. Осторожно заключила парня в объятия. Сложно и представить, какую благодарность за всё то терпение, что она ему давала, он чувствовал. Лиза была уже не просто хорошей подругой, не просто детским не серьёзным увлечением, а чем-то таким, к чему Женя действительно чувствовал искреннюю любовь. Может даже большую, чем к матери.