Неправильные "хочу"

2006 г.

      — Теоретически это возможно, — доктор Павлов поправил очки, еще раз сверился с результатами анализов, утвердительно крякнул и, наконец, перевел взгляд на своих пациентов.       Гоша и Миша — пятнадцатилетние братья близнецы. И, как водится, один, Гоша, более тихий и серьезный, а второй улыбчивый и общительный. Только вот, опуская взгляд к их груди, большинство людей либо шокировано таращилось, либо, наоборот, поспешно отводили глаза, одни отпускали комментарии, другие указывали пальцем. На первый взгляд могло показаться, что они обычные подростки, просто стоят или сидят вплотную, зачем-то прижавшись грудью друг к другу. Но, стоило им зашевелиться, становилось очевидно: что-то не так. Пациенты доктора Павлова — сиамские близнецы, сросшиеся в области груди. Зрелище, непривычное среднему обывателю, даже в «европейском» Петербурге.       Они расположились на диванчике у окна, сквозь жалюзи которого несмело пробивались первые июньские лучи. Гоша, правый из близнецов, вооружился прихваченной по пути медицинской брошюркой про СПИД. Он рассматривал ее, не отрывая взгляда и беспрерывно покусывая губы. Миша же смотрел то на доктора, то на родителей, то на брата. На последнем задерживался особенно долго. И, когда Гоша зажевал губу так, что та побелела, коротко ткнул его в бок.       — Прекрати, — шикнул он, и Гоша резко выдохнул, а брошюрка дрогнула в его пальцах. Миша положил заведенную за их спины ладонь на его лопатки, успокаивающе погладив.        Но Гоша буркнул:       — Норм всё.       Их родители сидели напротив. Ровно, выпрямившись и одинаково сжав губы. Точно обвиняемые на судебном процессе. Хотя, по сути, это не так далеко от правды: доктор Павлов сейчас действительно выносил вердикт. И ни отцовские связи в бизнесе, ни мамины астрологические статьи в женских журналах сейчас не помогли бы.       — Вы разделите их? — первой подала голос мама. Голос дрожал, хоть внешне она лишь аккуратно потерла салфеткой уголки глаз.       — Я сказал: теоретически, Елена Владимировна. Есть существенный риск, и гарантий не способен дать никто, — отозвался врач.       — Мы можем обсудить это? — поднявшись с места и пристально глядя на Павлова, отец особенно выделил слово «мы».       — Решение должны принимать не только вы, — доктор же взглянул на близнецов. Точнее, на Мишу — Гоша не поднимал головы от строк в брошюрке.       — Кто-то из нас может не выжить? — впервые прервал врача Миша, а брошюрка в пальцах Гоши стала походить на гармошку.       — Я должен быть с вами предельно откровенен, поэтому не стану скрывать: да, — мама при этих словах всхлипнула и прижала скомканную салфетку к глазам. — Это, конечно, самое мрачное развитие событий. Его просто нужно иметь в виду и нельзя исключать, как и всевозможные осложнения.       — Но прогноз ведь больше положительный, чем отрицательный? — перебил доктора Павлова отец.       — Мы не на рынке, чтобы торговаться, Николай Борисович. Согласно анализам…       — Вы только что сказали, что всё возможно!       — Возможно — это не значит идеально. У ваших сыновей соединены сердца, и ни один прогноз не может быть стопроцентным…       — В статьях моей жены больше ясности, чем в ваших этих прогнозах!       При резком восклицании отца, звуке его громкого басистого голоса, Гоша втянул голову в плечи и закрыл лицо всё той же брошюрой. Миша же не отводил взгляда, но, в целом, уже не слушал ни родителей, ни врача. Ответ на единственный вопрос: может ли один из них умереть во время операции — он уже получил.       — Коля, не надо! Не груби! — вмешалась мама, легко поднялась с кресла и попыталась придержать его за руку. — Давай всё спокойно выслушаем.       Отец руку отдернул.       — Что выслушаем?! Что сначала нам говорят: всё возможно, а затем начинают отговаривать?!       — Речь идет о жизни и здоровье ваших сыновей… такие операции очень рискованные, и до недавнего времени и вовсе не проводились! — заметил доктор Павлов, но отец, как это нередко случалось, уже вспылил. Весь красный, даже волосы всклокочены, а рукам он просто не находил места, потому размахивал ими, то в сторону врача, то детей.       — А это жизнь по-вашему?! Не ходить в школу с ровесниками, не выходить из четырех стен, не общаться с друзьями и родственниками, а перспективы на будущее — какие они?! Вы говорили о шансе для них, а теперь хотите этот шанс отобрать?!       — Коля…       — Что — Коля?! А то я неправ!       — Вы не можете решать за всех, Николай Борисович, — потерев переносицу под очками, ровно произнес доктор Павлов. — Решение должны принимать Георгий и Михаил.       Отец обернулся к ним, и первым делом вырвал из руки Гоши измятую вдоль и поперек брошюру.       — С каких пор тебя интересует СПИД?! Скажи лучше: что ты думаешь о вашей операции?       Гоша впервые за всё это время поднял взгляд на отца, да и вообще, впервые оторвался от своего якобы чтения.       — Я о ней не думаю.       — Замечательно, — отец медленно повернул голову к Мише, который при словах брата замер и сидел, не шелохнувшись, глядя на подлокотник кресла. — Ну а ты?       — Я не стану рисковать Гошиной жизнью.       — Вот, значит, как! Мы тратим кучу денег на эти обследования, изо всех сил стараемся найти лучших врачей, и теперь вы заявляете, что вам это всё не надо! И лучше вы останетесь инвалидами, чем…       — Коля, прекрати. Нам всем нужно успокоиться и подумать!       — Ваша жена права: такие вещи не решаются на эмоциях за пару минут.       — Хорошо, — подчёркнуто ровным тоном отозвался отец. — Мы подумаем. Обязательно подумаем.

***

      Домой ехали молча, разве что мама изредка пыталась нарушить тишину. Отец сжимал руль, близнецы на заднем сидении смотрели каждый в свое окно.       — Представляешь, Коль, Лида мне звонила. Моя сестра двоюродная, ну, помнишь? Которая в США уехала еще в девяносто первом, до рождения мальчиков? Мы с ней тогда так и не попрощались: у нас же в Зайцево телефона не было. А тут звонит сама… нашла меня как-то…       — Это та, которая болтала без умолку?       — Ой, ну что ты во всех плохое видишь? Да, Лида любит поговорить. Но что в этом такого? Она мне столько всего рассказала! Дом у них новый, муж ее, Игорь, который всю жизнь бездельничал и в гараже болтался, сейчас в машинном производстве занят, в люди выбился, зарабатывает хорошо… а дочка их, Настенька, ей десять исполнилось, когда они уехали — так она теперь русский язык и не помнит почти. Лида сказала: разговаривает с акцентом, русскую классику даже в руки брать не хочет, зато замуж собирается…       Отец никак не реагировал на ее рассказ, кроме пары вставленных невпопад «угу» и «ага». Мама вздохнула, обернулась на близнецов. То, что молчал Гоша — не редкость. В дорогу он всегда брал наушники и утыкался в телефон. А вот Миша, наоборот, то спрашивал что-то, то рассказывал. Например, еще вчера он уговаривал родителей подарить им с братом на день рождения не очередной новый телефон или умные книги, а щенка и котенка. Щенка — Гоше, чтобы он чаще выходил в реальность из своего телефона. А себе котенка и, желательно, лысого, потому что «смотрится прикольно» и таких ни у кого в их доме нет: на окнах торчат сплошные персы, британцы или обычные мурзики.       — А убирать за ними кто будет? Нет, никаких животных в нашем доме, я ведь уже говорил, — безапелляционно ответил тогда отец.       Но сейчас Миша просто смотрел в окно и на свое отражение в стекле. На взгляд матери он никак не ответил.       — Коль, может, остановимся у магазина? Купим что-нибудь вкусное на ужин… у нас всех был тяжелый день, — предложила она, и, буркнув, отец затормозил у торгового центра. — Гоша, Миша, что будете? Может, тортик какой? Или конфеты или шоколадки. Миш?       — На твое усмотрение, мам, — Миша впервые повернул голову и коротко улыбнулся.       — Неужели ничего не хочется? — она смотрела необычно пристально для такого простого вопроса. И вдруг голос подал Гоша:       — «Прагу» возьмите, ладно?       — Конечно, сынок. Чипсов еще возьмем, хотите?       — Можно, — пожал плечами тот и переключил песню в телефоне.       Отец даже не высказал свое обычное: «Хватит их баловать, это всё вредная гадость!», и родители, отстегнув ремни безопасности, вышли из машины. Окна у отцовской Тойоты затемненные: никто не сможет поглазеть, потому братья остались предоставлены сами себе. Обычно первым начинал говорить Миша, но сейчас в салоне повисло непривычное молчание. Слышалось только приглушенное пение Кипелова из наушников Гоши: … хватит врать и все время хитрить, Здесь все за деньги несложно купить. Какая грязь, какая власть И как приятно в эту грязь упасть, Послать к чертям манеры и контроль, Сорвать все маски и быть просто собой… И не стоять за ценой…       — А ты почему ничего не попросил? — сняв наушники, Гоша обернулся к брату.       — Да… не хочется как-то, — Миша улыбнулся так же, как и матери несколько минут назад, а Гоша нахмурился.       — Ты расстроен?       Миша вновь посмотрел в окно, на спешащих в торговый центр и из него людей. Все они мчались куда-то по своим делам: домой, гулять, в гости, а кто-то вообще на свидание. А они двое сидели здесь, как в вакууме, и, если на их машине и задерживали взгляд, то лишь потому, что такую может себе позволить далеко не каждый.       — Нет, — коротко отозвался Миша, и при молчании брата добавил: — У нас всё и так будет хорошо.       — Но ты ведь этого хотел бы, да?       — Чего?       — Мне-то дурака не включай. Разделения, чего. Хотел бы?       — А ты разве нет? — резко ответил вопросом на вопрос Миша, и Гоша, в свою очередь, отвернулся, выбирая другую песню в телефоне. — Ответь, Гош? Только представь: мы бы всё могли! Гулять, в обычной школе учиться, ходить с родителями в магазины, а не сидеть здесь, чтоб никто не видел! У нас появились бы друзья, разные увлечения, свои комнаты, да хотя бы кровати, в конце концов!       Гоша скривил губы, усмехаясь, и внимательнее всмотрелся в названия песен на экране, хотя на зрение никогда не жаловался.       — Гош… неужели тебе бы не хотелось?       — Я об этом не думал, — теми же словами, что в кабинете, но более резким голосом отозвался тот. — Мы всю жизнь живем так. И я себя без тебя не представляю.       — Но от этого мы не перестали бы быть братьями, просто… — Миша проследил, как Гоша сильнее нахмурился, вдавливая кнопку на телефоне так, что та залипла. — Прости. Это просто мысли. Я не стал бы рисковать тобой. Но, может, когда-нибудь медицина разовьется круче, и они смогут разделить нас без риска для жизни.       — Может, — отозвался Гоша, но головы не поднял.       И снова в салоне повисла тишина. Миша смотрел в окно, потом на брата, на то, как он, не задерживаясь ни на одной строчке, пролистывал песни, потом снова на оживленную к вечеру площадку перед центром.       — Поставь эту… про сердце, — наконец, подал голос он.       — «Возьми моё сердце» называется.       — Ага, точно!       — Ты что, так и не запомнил? И там не про сердце, это тебе не попса.       — Да знаю я. Поставь.       Гоша быстро посмотрел на него и, увидев более привычную для Миши улыбку, за пару секунд нашел нужную песню, и вынул из телефона наушники.

***

      Шоколадная «Прага» на столе осталась почти нетронута. Мама на новой диете, на этот раз кремлевской, потому позволила себе только маленький кусочек. Отец к сладкому, в принципе, относился с типично мужским презрением. Миша ковырял ее ложкой уже минут десять, хотя обычно справлялся быстрее всех, несмотря на то, что пользовался левой рукой: правая была отведена назад. И только Гоша оставил тарелку идеально чистой.       За столом, как и до этого в машине, царило молчание, нарушаемое только тихим бормотанием из телевизора и попытками мамы рассказать то о двоюродной сестре из Америки, то о влиянии астрологии на людей, то вопросами о еде и домашнем задании.       — Завтра в десять придет Вячеслав Сергеевич. Он просил проконтролировать, написали ли вы итоговые работы по Булгакову «Собачье сердце».       — Одну написали, — отозвался Гоша, снова присматриваясь к стоящему в центре стола торту.       — Снова вместе? — вкладывая строгость в тон и взгляд, мама долго посмотрела на обоих.       — Ну, а что там еще писать? Превращение собаки в человека — просто фантазия, такого быть не может, и ясно, что каждому — своё место. А, если что-то брать и насильно перекраивать, толку не выйдет, — Гоша пожал плечами и отправил в рот еще один кусок «Праги».       — Но у вас же не может быть одно мнение, поэтому и работ должно быть две. Ты, Миша, неужели ничего добавить не можешь?       — Да у меня неправильно получалось, Гоша красивее пишет, вот и…       — Действительно: зачем вообще вам двоим учиться? Может же думать только один, вас ведь это устраивает! — неожиданно вмешался отец, а, когда все уставились на него, махнул рукой и, взяв зазвонивший мобильный, вышел из-за стола. — Да, слушаю!       Вернулся он спустя всего минут пять, посмотрел на жену, на сыновей и, коротко прокашлявшись, заявил:       — Лена, отменяй завтра Вячеслава Сергеевича. Михаил и Георгий едут отдыхать в Зайцево.       — Коля, ты что такое говоришь?! Какое отдыхать?! — мама в миг побелела и вскочила из-за стола.       Миша и Гоша быстро переглянулись, но не успели задать ни одного вопроса, когда отец продолжил:       — Учиться осталось несколько дней, а они все равно ничего делать не хотят. Так пусть развеются вдалеке от города и учебы. На свежем воздухе и голова работает иначе.       — Коль… — мама упавшим голосом звала его по имени, но он не смотрел в ее сторону. — Они ведь никогда…       — Я считаю, что время пришло. Не можем же мы всю жизнь держать их взаперти, раз уж они хотят прожить ее всю в таком виде.       — Но отправлять их в Зайцево… Коля, ты это серьезно? Там же глухая деревня! Для них там нет никаких условий! Может, лучше в дом отдыха, санаторий, и я бы с ними поехала…       — Только что звонила моя мать: они с дедом ждут их. Так что можете начинать собираться. И да — интернета там нет, поэтому подумайте: чем займётесь.